Тайга решит (AU: Перевал Дятлова) (гет)

Несколько зарисовок из жизни участников группы Игоря Дятлова до похода.

Полностью в духе поздних 50-х — начала 60-х: лексика, быт, настроение, размеренное повествование от третьего лица. Ностальгические зарисовки, последние дни перед выходом, характеры, мечты, тихие предчувствия. Без фантастики.

Если вы любите атмосферу эпохи — эта часть может стать для вас самостоятельным чтением, как небольшой сборник.

Октябрь 1957 г., г. Москва, Лубянка

За окнами глухо шумел холодный московский дождь, растекаясь по чёрным улицам и тусклым огням поздней осени.

Товарищ С. сидел один в своём кабинете далеко за полночь и думал о том, что время, отпущенное ему, подходит к концу. Ещё год, от силы полтора, и его отодвинут в сторону — тихо, по-деловому, под предлогом укрепления рядов. Хрущёв всё сильнее закручивал гайки против «старых кадров»: сокращения в КГБ и МВД, чистки, разговоры о «культе личности» и «нарушениях социалистической законности». Второй эшелон уже чувствовал дыхание перемен, а за ним и все, кто стоял чуть ниже.

Он привык к этой жизни. К тому, что дверь открывается без стука, к спецпакетам, к даче в Подмосковье. К тому, что его боятся, к ощущению, что он — часть настоящей власти, а не одноразовый винтик. Отказываться от всего этого он не собирался.

Идея пришла к Товарищу С. не внезапно и не в один вечер, а именно так, как обычно и возникают подобные идеи — медленно, тяжело, как гнойник, зреющий месяцами.

По ночам он не спал. Сидел в кабинете, курил папиросу за папиросой и перебирал варианты. Сначала думал о привычных вещах: собрать компромат, найти слабое место, шепнуть «кому надо». Но скоро понял — этого уже недостаточно. Никита Сергеевич сейчас слишком крепко держался на народной волне. Нужен был удар такой силы, чтобы даже верные ему люди в аппарате и в обкомах начали сомневаться. Чтобы сама политика «оттепели» и «дружбы народов» предстала перед всеми опасной глупостью.

Он не испытывал ни раскаяния, ни сомнений. Мораль давно перестала быть для него мерой. Остались только результативность и собственная шкура, которую нужно было сохранить.

Он давно научился подбирать правильные слова для чужих ушей: «стабильность», «государственные интересы», «безопасность страны». Для себя всё было куда проще и честнее.

Иногда он ловил себя на том, насколько интересы государства схожи с его собственными. Хрущёвская болтовня раздражала его почти физически: шум, хаос, бесконечные обещания. Ему казалось, что страна рассыпается от этой мягкости и беспорядка.

Он начал вспоминать то, что знал лучше всего — опыт предыдущих лет:

Чечню и Ингушетию, где ещё недавно вспыхивали беспорядки, стоило лишь задеть национальный вопрос.

Будапешт пятьдесят шестого, где студенты и молодёжь стали искрой, от которой занялся весь город.

Вспоминал, как в тридцатые и сороковые годы одно грамотно поставленное дело могло перевернуть целое направление.

Постепенно мысль приобрела чёткость:

Нужна была кровь.

Яркая. Молодая.

Такая, чтоб она ударила по самому чувствительному месту — по сердцу советских людей. Чтобы народ сам возненавидел то, что защищает Хрущёв.

И место должно быть подходящим. Не Москва — здесь слишком близко, слишком много глаз.

Пока всё это существовало лишь как смутный замысел, ещё не обретший ни формы, ни исполнителей. Он не знал, каким именно окажется будущий ход и удастся ли вообще привести его в действие. Но знал — решение отыщется, как обычно отыскивались решения, если достаточно долго и хладнокровно размышлять над обстоятельствами.

Мысль уже пустила корни, а от таких мыслей он никогда не отказывался добровольно.

Главное — чтобы система снова стала управляемой. Всё остальное можно пережить. Если ради этого придётся испачкать руки — что ж, историю никогда не делали чистыми руками.

* * *