Держи лицо, Тонкс! (джен)

Глава 1. Держи лицо, Тонкс

В прошлой жизни меня звали Оля Серова, и это была на редкость говорящая фамилия.

Серая мышка, ничем не примечательная, без особых талантов, без удачливости, без внешности, которую можно было бы назвать хотя бы сносной. Я не то чтобы страдала от этого (для страданий нужна какая-то энергия, какой-то внутренний огонь), нет, я просто текла по жизни, как мутная речка по равнине: неспешно, скучно, без поворотов и порогов. И закончила я эту невнятную жизнь так же нелепо, глупо и обидно, как и прожила: уставившись в экран смартфона на лестнице, один неловкий шаг в пустоту, и серый бетонный угол подъезда (последнее, что я помню), впивающийся мне в висок. Череп, как выяснилось, оказался не таким уж и крепким.

И вот теперь я лежала в каком-то незнакомом месте, но точно не в больнице, а в милого вида и средней степени захламленности комнатке. Это была небольшая спальня на втором этаже особнячка, за окном виднелась подъездная дорожка, аккуратный газончик, всё какого-то до скрежета английского вида.

Тело, в котором я находилась, тоже было чужое, хоть и девичье, а сознание ещё хранило где-то на донышке отголоски ужаса от того нелепого падения. Но физически я ощущала себя совершенно целой, здоровой и бодрой.

"Неужели мне в первый раз в жизни повезло, и я не умерла окончательно? Получила второй шанс?" — думала я с интересом рассматривая свои новые тонкие руки, торчавшие из слегка коротковатых рукавов мягкой фланелевой пижамы с весёленьким цветочным рисунком.

Ситуация была странная, но я приняла её как данность слишком быстро, слишком спокойно, как принимают факт дождя за окном. Попадание? Пусть будет так, я не слишком-то дорожила своей унылой старой жизнью, потому и не слишком-то сильно расстраивалась. По-крайней мере, пока.

К зеркалу я всё-же подошла с замиранием сердца, с тем особым холодком в солнечном сплетении, какой бывает перед важным открытием. И оттуда на меня взглянула симпатичная девушка с розовыми волосами. Вау! Как смело! Я бы в прошлой жизни сама никогда не решилась покраситься в такой цвет — слишком ярко, слишком вызывающе, слишком заметно. А вот моё новое лицо показалось мне смутно знакомым, словно я видела его когда-то, но не могла вспомнить где.

И тут с моей новой внешностью начали происходить странные вещи.

Не успела я мысленно одобрить розовый цвет, как кончики волос начали стремительно краснеть и удлиняться, просто так, без спроса, без моего желания. Прежний аккуратный носик теперь приобрёл ахматовскую горбинку, и на щеках выступили веснушки. Я замерла, вытаращившись в зеркало, и оттуда на меня теперь смотрела иная девушка — такая же странная, яркая, но другая.

"Неужели всё же больница? — мелькнула мысль, холодная и липкая. — Предсмертные галлюцинации? Последний всплеск угасающего мозга?"

Нестабильность, текучесть, пластичность моего нового тела огорчили меня и испугали куда сильнее, чем недавнее смертельное падение. То была мгновенная тупая боль и темнота, а это — живой, текучий кошмар, который смотрел на меня из зеркала и изменялся каждую секунду.

В ужасе, желая хоть как-то зафиксировать свою точку сборки, я перевела взгляд на книжную полку, потом на письменный стол (на нём царил достаточно живописный творческий беспорядок), и мой взгляд скользнул по странного вида пергаменту, небрежно брошенному поверх стопки учебников. В правом верхнем углу было написано: "Эссе по зельеварению. Ученица шестого курса Нимфадора Тонкс".

Приехали.

— Нимфадора! — послышался с первого этажа мелодичный женский голос. — Спускайся завтракать!

Моё новое имя вызвало приступ глухого раздражения. Уж насколько я ненавидела своё прежнее имя (никакущее, ничем не примечательное), и то мне нравился долгий мягкий медитативный "ль" в середине имени Ольга.

Но Нимфадора? Нет, это никуда не годилось. Резкое, грубое "Дора", и легкомысленное "Нимфа" никак не сочетались. А если ещё учесть аллюзию на набоковскую нимфетку, становилось совсем противно, до скрежета зубовного. Нет уж, продолжу традицию прежней владелицы этого тела и попрошу всех называть меня по фамилии. Тонкс. А что? Звучит неплохо — как выпущенная стрела: щелчок тетивы, звон и полёт. Да, это мне подходило. Решено.

Но что делать со скользящей внешностью? Я и не подозревала, что Тонкс настолько не контролировала свой метаморфизм.

Я сделала несколько шагов к окну, и тут же, не учтя центр тяжести нового тела, больно ударилась мизинцем о ножку стула. Боль была пронзительная, до искр из глаз. Так, этого ещё не хватало. Я забыла, кажется, одну важную деталь канона: Нимфадора Тонкс была неуклюжей. Ванька-встанька, вечно набивающая шишки, задевающая косяки плечом и опрокидывающая локтем кружки с какао и подставки для зонтиков в форме тролльих ног. Ну, уж нет, стоило перерождаться, чтобы снова быть невезучей неуклюжей нескладёхой!

Первая радость от того, что я попала в такой яркий, прекрасный персонаж поттерианы, как-то угасла. На деле быть Тонкс оказалось неприятно. Я даже не знала, как я выгляжу на самом деле. Понаблюдав за собой в зеркале ещё немного, я поняла, что даже малейшие эмоции вызывали спонтанные изменения моих черт. Как я вообще дожила до семнадцати лет? И, о, Господи, Мерлин и все святые, что про меня думают соседи? Ведь вокруг живут просто обычные люди, которые никак не готовы к тому, чтобы у человека за завтраком нос превращался в свиной пятачок от удивления.

Пока я обдумывала всё это, волосы, брови, овал лица плавно перетекали из одной формы в другую и менялись самым пугающим для меня образом. Лицо жило своей, отдельной от меня жизнью.

Так. Надо брать себя в руки. Как-то удерживать точку сборки в одном положении. Строжайшая дисциплина. Контроль над эмоциями. Я вспомнила, как в книжке Нимфадора утратила свой метаморфизм в период депрессии и страданий по Римусу Люпину: волосы стали серыми, безжизненными, лицо застыло унылой маской, и она не могла изменить даже цвет бровей. Но нет, совсем избавляться от такого великолепного рояля в кустах — это было бы глупо. Метаморфизм огромный плюс, огромное преимущество, я не желала, чтобы этот великолепный дар исчезал. Я должна управлять им сама, по собственной воле и в практических целях, а не течь, как реченька журчащая по камушкам, пугая себя и окружающих.

И депрессивного оборотня в мужья я уж точно не выберу, вдруг вспомнила я печальный конец канонной Нимфадоры.

Хотя теперь, в шкуре Тонкс, я, кажется, понимала, что с Римусом их могла сблизить общая беда, общая трагедия оборотничества и неконтролируемого изменения. И понимала, почему она смогла почувствовать и пожалеть Люпина. "Она его за муки полюбила, а он её — за сострадание к ним". Ну нет, не бывать такому. Я отыграю эту карту самым наилучшим образом, и совсем не так, как было в каноне. Не зря же мне дали второй шанс.

Взглянув на себя в зеркало, я твёрдо сказала вслух, пробуя новый голос на вкус:

— Держи лицо, Тонкс.

И представила себя красавицей неописуемой, с правильными тонкими чертами лица, со спокойным, уверенным взглядом. Постаралась зафиксировать эту картинку, зафиксировать состояние — ровное, эмоционально устойчивое состояние уверенной в себе семнадцатилетней девушки, довольной полностью собой. Вот в таком состоянии мне и нужно пребывать постоянно.

Внизу, на кухне, послышался звон посуды и бодрый, чрезмерно громкий голос, принадлежавший, видимо моей новой матери Андромеде Тонкс, в девичестве Блэк, снова воскликнул: "Дора! Завтрак стынет!"

Ну что ж. Я готова спуститься и начать свою игру.

Держи лицо, Тонкс. Держи лицо!