Держи лицо, Тонкс! (джен)

Глава 1. Держи лицо, Тонкс

В прошлой жизни меня звали Оля Серова, и это была на редкость говорящая фамилия.

Серая мышка, ничем не примечательная, без особых талантов, без удачливости, без внешности, которую можно было бы назвать хотя бы сносной. Я не то чтобы страдала от этого (для страданий нужна какая-то энергия, какой-то внутренний огонь), нет, я просто текла по жизни, как мутная речка по равнине: неспешно, скучно, без поворотов и порогов. И закончила я эту невнятную жизнь так же нелепо, глупо и обидно, как и прожила: уставившись в экран смартфона на лестнице, один неловкий шаг в пустоту, и серый бетонный угол подъезда (последнее, что я помню), впивающийся мне в висок. Череп, как выяснилось, оказался не таким уж и крепким.

И вот теперь я лежала в каком-то незнакомом месте, но точно не в больнице, а в милого вида и средней степени захламленности комнатке. Это была небольшая спальня на втором этаже особнячка, за окном виднелась подъездная дорожка, аккуратный газончик, всё какого-то до скрежета английского вида.

Тело, в котором я находилась, тоже было чужое, хоть и девичье, а сознание ещё хранило где-то на донышке отголоски ужаса от того нелепого падения. Но физически я ощущала себя совершенно целой, здоровой и бодрой.

"Неужели мне в первый раз в жизни повезло, и я не умерла окончательно? Получила второй шанс?" — думала я с интересом рассматривая свои новые тонкие руки, торчавшие из слегка коротковатых рукавов мягкой фланелевой пижамы с весёленьким цветочным рисунком.

Ситуация была странная, но я приняла её как данность слишком быстро, слишком спокойно, как принимают факт дождя за окном. Попадание? Пусть будет так, я не слишком-то дорожила своей унылой старой жизнью, потому и не слишком-то сильно расстраивалась. По-крайней мере, пока.

К зеркалу я всё-же подошла с замиранием сердца, с тем особым холодком в солнечном сплетении, какой бывает перед важным открытием. И оттуда на меня взглянула симпатичная девушка с розовыми волосами. Вау! Как смело! Я бы в прошлой жизни сама никогда не решилась покраситься в такой цвет — слишком ярко, слишком вызывающе, слишком заметно. А вот моё новое лицо показалось мне смутно знакомым, словно я видела его когда-то, но не могла вспомнить где.

И тут с моей новой внешностью начали происходить странные вещи.

Не успела я мысленно одобрить розовый цвет, как кончики волос начали стремительно краснеть и удлиняться, просто так, без спроса, без моего желания. Прежний аккуратный носик теперь приобрёл ахматовскую горбинку, и на щеках выступили веснушки. Я замерла, вытаращившись в зеркало, и оттуда на меня теперь смотрела иная девушка — такая же странная, яркая, но другая.

"Неужели всё же больница? — мелькнула мысль, холодная и липкая. — Предсмертные галлюцинации? Последний всплеск угасающего мозга?"

Нестабильность, текучесть, пластичность моего нового тела огорчили меня и испугали куда сильнее, чем недавнее смертельное падение. То была мгновенная тупая боль и темнота, а это — живой, текучий кошмар, который смотрел на меня из зеркала и изменялся каждую секунду.

В ужасе, желая хоть как-то зафиксировать свою точку сборки, я перевела взгляд на книжную полку, потом на письменный стол (на нём царил достаточно живописный творческий беспорядок), и мой взгляд скользнул по странного вида пергаменту, небрежно брошенному поверх стопки учебников. В правом верхнем углу было написано: "Эссе по зельеварению. Ученица шестого курса Нимфадора Тонкс".

Приехали.

— Нимфадора! — послышался с первого этажа мелодичный женский голос. — Спускайся завтракать!

Моё новое имя вызвало приступ глухого раздражения. Уж насколько я ненавидела своё прежнее имя (никакущее, ничем не примечательное), и то мне нравился долгий мягкий медитативный "ль" в середине имени Ольга.

Но Нимфадора? Нет, это никуда не годилось. Резкое, грубое "Дора", и легкомысленное "Нимфа" никак не сочетались. А если ещё учесть аллюзию на набоковскую нимфетку, становилось совсем противно, до скрежета зубовного. Нет уж, продолжу традицию прежней владелицы этого тела и попрошу всех называть меня по фамилии. Тонкс. А что? Звучит неплохо — как выпущенная стрела: щелчок тетивы, звон и полёт. Да, это мне подходило. Решено.

Но что делать со скользящей внешностью? Я и не подозревала, что Тонкс настолько не контролировала свой метаморфизм.

Я сделала несколько шагов к окну, и тут же, не учтя центр тяжести нового тела, больно ударилась мизинцем о ножку стула. Боль была пронзительная, до искр из глаз. Так, этого ещё не хватало. Я забыла, кажется, одну важную деталь канона: Нимфадора Тонкс была неуклюжей. Ванька-встанька, вечно набивающая шишки, задевающая косяки плечом и опрокидывающая локтем кружки с какао и подставки для зонтиков в форме тролльих ног. Ну, уж нет, стоило перерождаться, чтобы снова быть невезучей неуклюжей нескладёхой!

Первая радость от того, что я попала в такой яркий, прекрасный персонаж поттерианы, как-то угасла. На деле быть Тонкс оказалось неприятно. Я даже не знала, как я выгляжу на самом деле. Понаблюдав за собой в зеркале ещё немного, я поняла, что даже малейшие эмоции вызывали спонтанные изменения моих черт. Как я вообще дожила до семнадцати лет? И, о, Господи, Мерлин и все святые, что про меня думают соседи? Ведь вокруг живут просто обычные люди, которые никак не готовы к тому, чтобы у человека за завтраком нос превращался в свиной пятачок от удивления.

Пока я обдумывала всё это, волосы, брови, овал лица плавно перетекали из одной формы в другую и менялись самым пугающим для меня образом. Лицо жило своей, отдельной от меня жизнью.

Так. Надо брать себя в руки. Как-то удерживать точку сборки в одном положении. Строжайшая дисциплина. Контроль над эмоциями. Я вспомнила, как в книжке Нимфадора утратила свой метаморфизм в период депрессии и страданий по Римусу Люпину: волосы стали серыми, безжизненными, лицо застыло унылой маской, и она не могла изменить даже цвет бровей. Но нет, совсем избавляться от такого великолепного рояля в кустах — это было бы глупо. Метаморфизм огромный плюс, огромное преимущество, я не желала, чтобы этот великолепный дар исчезал. Я должна управлять им сама, по собственной воле и в практических целях, а не течь, как реченька журчащая по камушкам, пугая себя и окружающих.

И депрессивного оборотня в мужья я уж точно не выберу, вдруг вспомнила я печальный конец канонной Нимфадоры.

Хотя теперь, в шкуре Тонкс, я, кажется, понимала, что с Римусом их могла сблизить общая беда, общая трагедия оборотничества и неконтролируемого изменения. И понимала, почему она смогла почувствовать и пожалеть Люпина. "Она его за муки полюбила, а он её — за сострадание к ним". Ну нет, не бывать такому. Я отыграю эту карту самым наилучшим образом, и совсем не так, как было в каноне. Не зря же мне дали второй шанс.

Взглянув на себя в зеркало, я твёрдо сказала вслух, пробуя новый голос на вкус:

— Держи лицо, Тонкс.

И представила себя красавицей неописуемой, с правильными тонкими чертами лица, со спокойным, уверенным взглядом. Постаралась зафиксировать эту картинку, зафиксировать состояние — ровное, эмоционально устойчивое состояние уверенной в себе семнадцатилетней девушки, довольной полностью собой. Вот в таком состоянии мне и нужно пребывать постоянно.

Внизу, на кухне, послышался звон посуды и бодрый, чрезмерно громкий голос, принадлежавший, видимо моей новой матери Андромеде Тонкс, в девичестве Блэк, снова воскликнул: "Дора! Завтрак стынет!"

Ну что ж. Я готова спуститься и начать свою игру.

Держи лицо, Тонкс. Держи лицо!

Спускалась я по лестнице с осторожностью сапёра, идущего по минному полю. Правая нога, кажется, решила "немного подрасти во время пути", и мне приходилось переставлять её с той особенной, сосредоточенной неуклюжестью, которая, видимо, и составляла суть моей новой походки. Я сполна поняла теперь причину неуклюжести прежней Тонкс: её тело постоянно чуть-чуть сдвигалось, а если меняется (пусть даже чуть-чуть) длина ног, вес и пропорции — это сбивает вестибулярный аппарат и центр тяжести.

"Ничего, — утешала я себя, цепляясь за перила. — Ты просто заново учишься ходить. Как ребёнок. Только ребёнок не боится, что у него на пятой ступеньке отрастёт копыто".

Кухня встретила меня запахом овсянки, подгоревшего тоста и чего-то ещё (кажется, сушёных трав, подвешенных пучками к потолочной балке). Помещение было небольшим, но уютным, как и всё в этом доме: белые деревянные шкафчики, магловский электрический чайник на столешнице, на окне горшок с фиалками, на стене — часы с кукушкой, которая, судя по нервному подрагиванию стрелок, подозревала, что в доме творится что-то неладное. И ещё на стене висел коллаж из фотографий — часть волшебных (на них Нимфадора махала рукой и корчила рожи), часть обычных, маггловских (Тед с удочкой, Андромеда в саду, вся семья на фоне какого-то здания).

За столом уже сидели родители моего нового тела.

Андромеда в домашнем халате с узором из павлиньих перьев разливала чай. При утреннем свете, падавшем из окна, её сходство с Беллатрисой проступило с пугающей отчётливостью. Те же скулы, тот же разлёт бровей, та же линия подбородка, густые волнистые волосы. Но у Беллы, насколько я помнила по фильмам, это лицо было перекошено фанатизмом, а у Андромеды — было спокойным. Глаза, тёмные и глубокие, смотрели устало, но с каким-то затаённым теплом. И рот был мягче. Беллатриса, наверное, никогда не улыбалась так, как улыбалась сейчас Андромеда: чуть иронично, чуть снисходительно, но без грамма жестокости.

— Дора, — сказала она, пододвигая ко мне тарелку с овсянкой, — ты сегодня, кажется, побила собственный рекорд по утреннему туалету. Я уже начала опасаться, что ты превратилась в комод и не можешь выбраться из комнаты.

— Я просто... задумалась, — ответила я, усаживаясь на стул и молясь, чтобы нос остался носом, а уши — ушами.

— Опасное занятие, — подал голос Тед.

Я повернулась к нему и впервые как следует разглядела своего нового отца. Тед Тонкс оказался человеком, сама внешность которого служила опровержением всего, во что верили Блэки. Если Андромеда была мраморной статуей, то Тед был старым, уютным креслом. Лицо у него было широкое, доброе, с мягкими складками у рта, с залысинами, которые он и не думал маскировать, и с глазами, в которых плясали чёртики человека с отличным чувством юмора. И одет он был в твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях — классический наряд добропорядочного англичанина.

— Привет, Нимфозавр, — произнёс он с той особой, чуть смущённой нежностью, с какой отцы обращаются к дочерям, внезапно превратившимся из лягушат в девушек. — Цвет волос тебе сегодня особенно удался.

Я машинально потрогала волосы. Хм, хотела же держать нейтральный каштановый.

Завтрак потёк своим чередом. Тед читал маггловскую газету (я заметила заголовок "Тэтчер: отставка или переворот?") и время от времени комментировал. Андромеда слушала вполуха, подкладывая мне в тарелку тосты и мёд. Я ела и наблюдала за ними обоими, пытаясь собрать в голове цельную картину этой семьи, в которую меня занесло.

Тед звал жену Энди, Андромеда звала его "милый", и в её голосе это звучало не как привычка, а как тихое утверждение факта: да, милый, и плевать, что по этому поводу думает род Блэков. Они обменивались короткими, ничего не значащими репликами о погоде, о сломанном кране в ванной, о том, что соседка миссис Крэбтри опять вывесила бельё раньше восьми утра (Тед утверждал, что это демонстрация, Андромеда — что просто бессонница). И в этом обмене было столько спокойной, наработанной годами совместности, что у меня на секунду защемило сердце.

Наконец Тед допил чай, сложил газету, поднялся и, поцеловав Андромеду в макушку (она слегка улыбнулась одними глазами), а меня — в пробор (я замерла, не зная, как реагировать), и сказал:

— Всё, я помчался, буду поздно. — Он уже стоял в дверях, натягивая плащ, но вдруг обернулся и бросил, ни к кому конкретно не обращаясь: — И, кстати, если кто-то опять захочет опробовать новое заклинание, умоляю, не на тостере. Он у нас один.

— Это была случайность, — отозвалась Андромеда с достоинством. — И тостер с тех пор работает даже лучше.

Но Тед уже исчез, входная дверь хлопнула. Мы остались вдвоём.

Тишина, повисшая после ухода Теда, была какой-то особенно плотной. Андромеда допила чай, поставила чашку на блюдце (аккуратно, без единого звяканья) и посмотрела на меня изучающим взглядом. Я напряглась: неужели заметила подмену?

— Ты какая-то тихая сегодня, — произнесла она наконец. — Обычно ты к этому времени уже успеваешь опрокинуть стул, разбить кружку и предложить перекрасить стены в цвет твоих ногтей.

Я собралась с духом, было трудно назвать её мамой, было страшно начинать серьёзный разговор, но, сейчас или никогда.

— Мам, — начала я, и это слово с трудом вылезло из горла, — можно спросить кое-что?

Андромеда чуть приподняла бровь жестом, до боли напомнившим Беллатриссу, отчего мне стало ещё неуютнее.

— Спрашивай.

— Почему я... ну, меняюсь? — Я посмотрела на свои руки, которые мирно лежали на коленях, и мысленно приказала им не дрожать. — Не в смысле "потому что ты метаморф", это я знаю, а в смысле — почему именно я. Почему ты не меняешься. И другие... Я просто... подумала. Утром. Пока задумывалась.

Андромеда долго смотрела на меня, потом вздохнула с чувством, похожим на облегчение.

— Знаешь, Дора, я ждала, когда ты задашь этот вопрос. — Она взяла чайник, долила себе ещё чаю, сделала глоток. — Но ты у нас всегда была... просто собой, не задумывалась о причинах своего... состояния.

Я промолчала. Во-первых, боялась спугнуть. Во-вторых, нос слегка зачесался, и я испугалась, что если открою рот, он заодно и отрастёт.

— Всё дело в том, — продолжала Андромеда, глядя куда-то поверх моей головы, в окно, где за стеклом шевелились ветки яблони, — что род Блэков очень, очень старый. И очень... консервативный. Они веками ценили неизменность. Чистоту крови, стабильность магии, всё вот это. Если ты Блэк, ты должен быть всегда одинаковым: одно лицо, одно мнение, одна линия поведения. Они даже на портретах стараются не менять выражения лиц.

Я кивнула, хотя в этом теле, конечно, никогда не видела живых портретов, но по книгам помнила: да, надменные физиономии, брюзжащие и зовущие домовиков.

— И когда кто-то из Блэков нарушал правила, — сказала Андромеда, и в голосе её проступила лёгкая, почти неуловимая горечь, — их исключали. Выжигали с гобелена, отрезали от рода. Меня за то, что я вышла за Теда. Дядю Альфарда за то, что оставил наследство Сириусу. Сириуса за то, что сбежал.

Она помолчала, крутя в пальцах чайную ложку.

— Когда меня выжгли с гобелена, моя магия, лишившись строгих рамок, изменилась, вырвалась из-под ограничений, начала вести себя излишне своевольно, бурлить в противовес запретам: и вот ты стала живым протестом к философии Блэков. Они ценят неизменность, а ты — воплощённая изменчивость, они ценят контроль, а твоё тело живёт своей жизнью.

Она замолчала. Я тоже молчала, переваривая услышанное. В кухне стало тихо, только часы на стене тикали, и в этом тиканье мне слышалось что-то зловещее. Я вдруг подумала, что моя предшественница могла покинуть это тело именно из-за такой спонтанности. Сердце. Сосуды. Внутренние органы. Если мои эмоции могут изменить форму носа, то что они могут сделать с сердечным клапаном?

Андромеда расценила моё молчание по-своему: протянула руку и накрыла мою ладонь своей.

— Ты спрашивала, в чём секрет твоей внешности, Дора. Секрет в том, что ты свободна. Свободна от рода, от их правил, от их проклятий, но у свободы, как у всего на свете, есть цена. И твоя цена — это необходимость управлять своим даром.

— Держать лицо, — прошептала я, вспомнив собственные слова, сказанные перед зеркалом.

Андромеда сказала ровно то, что я сама про себя уже решила.

— Да, — кивнула Андромеда. — Держать лицо во всех смыслах.

Она убрала руку, встала и пошла к раковине, левитируя перед собой наши пустые чашки. А я осталась сидеть, глядя на герань в горшке, на часы с нервной кукушкой, на свои руки. В голове у меня крутились обрывки мыслей: магия, Блэки, свобода, цена, держи лицо, держи лицо...

И ещё одна мысль, холодная, как сталь клинка: я теперь точно знала, от чего умерла прежняя Нимфадора. Не от падения и не от заклятия, а от эмоции, которая перехлестнула через край и перестроила что-то внутри. И если я не хочу последовать за ней, мне придётся выучиться тому, чему за две жизни никто меня не учил: понимать, что я чувствую, управлять своими эмоциями. Как бы сказали в моей прежней жизни, "развивать эмоциональный интеллект".

* * *

После завтрака я поднялась в свою комнату с решимостью человека, который твёрдо намерен если не победить, то хотя бы понять правила игры, в которую его зашвырнули без инструкции. За окном щебетали птицы, магловские часы на стене тикали размеренно и скучно, а в зеркале меня ждало моё собственное лицо, пока ещё относительно стабильное, но уже с лёгким зеленоватым отливом у корней волос. Кажется, от овсянки меня слегка подташнивало, и тело не замедлило об этом сообщить.

— Так, — сказала я вслух. — Начинаем.

Первым делом следовало выбрать постоянный облик. Не тот, в который меня швыряли эмоции, как щепку в шторм, а осознанный, выбранный мной. Я перебрала в уме варианты. Фиолетовое пламя, как у канонной Тонкс? Слишком вызывающе. Я не хотела быть плакатом. Я хотела быть симпатичной, но такой, чтобы соседка миссис Крэбтри, глядя на меня, думала "милая девушка", а не "боже, что у этой семейки с лицами".

После нескольких минут раздумий я остановилась на компромиссе: мягкие каштановые волосы до плеч, глаза глубокого орехового оттенка, нос прямой, но не слишком тонкий, такой, знаете, нос без амбиций. Скулы чуть смягчить. Губы оставить как есть, вот так... Общий эффект должен был получиться такой: "приятная молодая особа, которая не выкидывает фортелей". Идеальный облик для выживания в маггловском пригороде, да и в Хогвартсе я не хотела бы привлекать внимания. Достаточно будет странностей в моём поведении.

Я уставилась в зеркало и начала.

Процесс оказался сродни настройке старого радиоприёмника. Сначала я отдала слишком резкий ментальный приказ и волосы дёрнулись в рыжий, потом обратно. Левая бровь поползла вверх, но я мысленно прикрикнула на неё, и она нехотя опустилась. Нос на секунду заострился, но я уже знала, что с ним делать: представила себе тёплый, мягкий свет где-то в переносице и как бы выдохнула его в хрящи. Нос послушался и замер.

"Ты спокойна, — приказала я сама себе. — Ты гладкое озеро. Ты — старая, уставшая черепаха, которой лень даже моргать. Глаза в зеркале медленно, с натугой, но перестали менять цвет и зафиксировались в том самом ореховом оттенке, что я и хотела. Через десять минут передо мной стояла незнакомая, но симпатичная девушка — и она не менялась. Я улыбнулась ей. Она улыбнулась в ответ. Улыбка вышла чуть кривоватой, но хотя бы симметричной.

— Неплохо, — похвалила я отражение. — Для первого раза.

Я продержала лицо ровно четыре минуты. На пятой минуте в голову залезла мысль о том, что я молодец, и от этой мысли брови самовольно изменили форму, а волосы приподнялись как при лёгком начёсе. Я зарычала сквозь зубы, и брови вернулись обратно, но общее выражение лица теперь было чуть пристыженное. Факт оставался фактом: как только я переставала быть абсолютно, по-дзенски спокойной, тело немедленно реагировало.

Тогда-то мне и пришла в голову идея.

Я выдвинула ящик письменного стола (того самого, где валялось эссе по зельеварению), и после недолгих раскопок извлекла на свет потрёпанный блокнот в мягкой обложке. Пролистала: страницы были пусты. Видимо, прежняя Нимфадора не вела дневников. Что ж, начну я.

На первой странице я аккуратно вывела:

"Журнал метаморфизма. День 1.

И ниже, подчёркнуто:

Цель: научиться удерживать выбранный облик не менее одного часа. Дополнительно: отследить, какие эмоции вызывают какие изменения."

Сначала негативные эмоции: для эксперимента я решила представить себе что-то, что меня злит. Я закрыла глаза и представила, что где-то в тёмном чулане сидит голодный мальчик, который ещё не знает, что он волшебник. Я почувствовала, как внутри закипает желание мести его так называемым родственничкам, и тут же открыла глаза и глянула в зеркало.

Волосы стояли дыбом и были бордового цвета. Нос заострился в хищный клюв, а брови съехались в сплошную линию.

— Ничего себе, — прошептала я.

Я подышала, успокаиваясь, следя, чтобы выдох был намного длиннее вдоха, и быстро записала изменения на свою злость в блокнот.

Потом я попробовала радость. Вспомнила, как Тед за завтраком назвал меня Нимфазавром, и улыбнулась вполне искренне. В зеркале мои волосы мягко осветлились, словно по ним пропустили солнечный луч, а глаза на секунду стали ярче, теплее. Уши остались человеческими. Я записала и это.

Я смотрела на эти записи и чувствовала странное, почти забытое тепло. Это было не веселье — до веселья мне было далеко. Скорее, это было чувство контроля. Пусть крошечного, микроскопического, но контроля. Мир вокруг меня был странным и пугающим: мне ещё предстояло столкнуться с проявлениями магии, но здесь, в этой комнате, перед зеркалом и с блокнотом, я могла управлять хотя бы собственным носом.

Так я провела всё утро — записывая, наблюдая, пробуя. К полудню у меня было заполнено пять страниц, и я знала о своём теле больше, чем за всю прошлую жизнь. Я выяснила, что грусть делает волосы пепельными, но не меняет черты лица. Я выяснила, что страх заставляет нос удлиняться, а уши прижиматься к черепу (прямо как у испуганной кошки).

Всё было сложно и медленно. Тело всё ещё было предателем, но, по крайней мере, я начала учить его язык.

После обеда Андромеда отправилась в маггловский супермаркет за "чем-то к ужину, что не требует заклинаний". Дом опустел, я осталась одна. Идеальное время для того, к чему я очень опасалась приступить — это честно проверить, как у меня обстоят дела с обычной магией.

С метаморфизмом я худо-бедно разобралась. Тело более-менее слушалось, лицо какое-то время держалось, но палочка — другое дело, палочка помнила прежнюю хозяйку. Я почувствовала это, когда взяла её в руку: лёгкое, почти неуловимое сопротивление, словно инструмент спрашивал: "А ты точно та, за кого себя выдаёшь?"

Я устроилась в гостиной, предварительно задёрнув шторы. Миссис Крэбтри, кажется, похожа на соседку из серии "хочу всё знать".

И вот палочка лежит на моих ладонях и выглядит... благородно. Светло-коричневое дерево, гладкое, чуть тёплое на ощупь. По всей длине шли волнистые тёмно-коричневые полосы — естественный узор древесины. Я повертела палочку в пальцах, поднесла к свету. Полосы не были симметричными, не были искусственными. Две породы дерева? Или одно, но с редкой окраской? Я не знала, в любом случае, "странная окраска" — это про меня! Палочка была длиной сантиметров сорок (надо еще научиться измерять всё в дюймах) и сужалась к кончику плавно, почти незаметно.

Я сжала палочку в правой руке. Она легла в ладонь так, словно её точили именно под мои пальцы. Прежняя Нимфадора явно знала, с чем имеет дело, а я пока нет.

— Давай знакомиться, — прошептала я. — Люмос.

Кончик палочки загорелся мягким, тёплым светом, уютным, как пламя свечи, совсем не слепящим. Я улыбнулась, а сердце, притихшее было в груди, забилось чаще, но уже не от страха, а от удовольствия. Палочка слушалась!

— Нокс, — сказала я, и свет послушно погас.

Я оглядела комнату в поисках следующего объекта. На письменном столе среди пергаментов лежало старое, гусиное перо. Я направила на него палочку и чётко, как Гермиона учила Рона в фильме, произнесла:

— Вингардиум Левиоса.

Перо дрогнуло и медленно, с достоинством поплыло вверх. Я заставила его описать круг, потом второй, потом бережно опустила обратно на стол.

— А ты, оказывается, послушная, — проговорила я, обращаясь к палочке. — Даже слишком. Хм, да, подозрительно послушная.

Палочка молчала, но, кажется, в тёплом дереве, сжатом моими пальцами, пульсировало что-то похожее на отклик, не враждебный, а скорее... выжидательный. "Я тебя слушаюсь, — будто бы говорила палочка. — Но ты ещё не показала, на что способна".

Я встала и подошла к полке. Там, между старым справочником по зельеварению и коробкой с засохшими травами, стояла фарфоровая солонка в виде уточки. Ею, видимо, не пользовалась, утка была скорее декоративной, с трогательно загнутым клювом и голубыми цветочками на боках. Я взяла её, поставила на середину стола и отошла на шаг.

Трансфигурация. Это не левитация и не Люмос. Это сложная, тонкая магия, требующая не только формулы, но и ясного образа результата. Заклинание услужливо всплыло в памяти: Вера Верто. Это меня удивило, но и обрадовало, значит, часть воспоминаний прежней Нимфадоры осталась в теле. Я, конечно надеялась на "мышечную память", ведь придётся ещё как-то ориентироваться в замке, совершать тысячи разных действий, привычных для волшебников и новых для меня.

И пусть воспоминания прежней Нимфадоры не обрушились на меня спасительным водопадом, но, похоже, составляли некий пассивный архив, как книги на полке, до которой трудно дотянуться. Я не могу по своему желанию достать нужное воспоминание и пересмотреть его, но когда сталкиваюсь с конкретной ситуацией, нужная "книга" сама падает с полки и открывается на нужной странице. Это не разговор с прежней хозяйкой, не "голос в голове", просто срабатывание триггера: стимул — реакция.

Но вернусь к заклинанию Вера Верто — в эти четыре слога нужно было уместить всю волю, всё намерение, всю чёткость образа. Не просто "превратись", а "стань вот этим, до последней детали".

— Так, — сказала я вслух. — Давай договоримся: ты моя палочка, я твоя волшебница, и мы в одной лодке.

Палочка промолчала. Я сочла это за согласие и решила превратить солонку во что-то... символическое, что-то, что моё тело понимает, что-то, что связано со мной.

— В куклу, — прошептала я. — Маленькую куклу, такую, знаешь, с большой головой.

Я закрыла глаза и представила не просто абстрактную куклу, а ту самую — из прошлой жизни. Были такие в моём прошлом с огромными головами, их ещё коллекционировали. У меня, Оли Серовой, такой никогда не было, мама считала, что это "пустая трата денег", но теперь я могла сделать её сама. Из солонки, да... Иронично.

— Вера Верто, — произнесла я, и палочка в моей руке завибрировала, как натянутая струна.

Солонка зашевелилась: клюв втянулся в голову, голова раздулась, стала круглой, крылья вытянулись в ручки, а по фарфоровой макушке поползли ярко-фиолетовые завитки, точь-в-точь как мои собственные волосы сейчас, когда я забыла удерживать выбранный каштановый.

Передо мной на столе стояла кукла. Моя кукла, мой маленький двойник, созданный из старой солонки, заклинания Вера Верто и желания доказать себе, что я — настоящая ведьма. Я протянула руку и осторожно коснулась её фиолетовой головы. Она была тёплой.

— Ничего себе, — прошептала я. — Я всё-таки это сделала.

Палочка в моей руке чуть заметно дрогнула, радостно отозвалась.

— Я — Тонкс, — прошептала я кукле. — А ты моя первая удачная трансфигурация. Будешь напоминать мне, что я не безнадёжна.

Кукла, разумеется, ничего не ответила, и я поставила её на подоконник, прислонив к цветочному горшку с геранью. Солнце за окном высветило фиолетовые волосы, и они засияли не магически, а просто так, от хорошего дневного света.

Я убрала палочку в карман и поймала себя на том, что улыбаюсь. Уши, кажется, слегка заострились от удовольствия, но я не стала их одёргивать.

— Держи лицо, Тонкс, — сказала я кукле. — Пока что это у тебя это получается лучше, чем у меня.

* * *

После ошеломительного успеха с заклинаниями я уже прикидывала, не попробовать ли мне что-нибудь ещё из "архива" прежней Нимфадоры. Но тут в дверь постучали.

Я вернула волосам базовый-каштановый и открыла.

На пороге стояла миссис Крэбтри. В цветастом переднике, с пустой стеклянной банкой в руках и с выражением лица, которое означало, что она пришла не с простым визитом, а с важной миссией.

— Доброго утра, мисс Тонкс, — произнесла она, и её глаза уже сканировали пространство за моей спиной. — У вас не найдётся немного соли? Моя закончилась прямо посреди приготовления обеда.

— Соли? Конечно, проходите.

Я, слегка раздосадованная, что меня отвлекли, подумала, что прийти за солью — это слишком похоже на разведку, но всё же выдавила вежливую улыбку и хотела идти на поиски пресловутой соли, как услышала изумлённое:

— Дора, что у вас с лицом?

Сердце дёрнулось.

— А что с лицом? — спросила я, бросив взгляд на входное зеркало и одновременно пытаясь успокоиться, ведь с лицом могло быть что угодно.

— У вас левая бровь исчезла.

Чёрт, точно. Я медленно повернулась, придав лицу безмятежность.

— Ах, это. Новое веяние, называется "минус-бровь".

— Что? — миссис Крэбтри прищурилась.

— Минус-бровь. Очень модно, просто последний писк моды. В Париже сейчас все так ходят. Асимметрия — тренд сезона.

— Писк моды? Я читала «Вог», там ничего...

— А "Люмьер Паризьен"? — придумала я на лету. — Или "Рио-де-Жанейро модный ежемесячник"? Там целый разворот: "Асимметрия лица: смелый вызов симметрии".

Миссис Крэбтри задумалась. Я уже собиралась улизнуть за солью, когда она снова вскинула глаза:

— А у вас ещё и зрачок узкий. Как у кошки.

Вертикальный зрачок, наверное, от волнения. Я мысленно застонала.

— Линзы, — выпалила я. — "Кошачий глаз". Очень, очень модно.

— И в Париже?

— И в Париже, и в Рио, и в Филадельфии. Во всех лучших домах Филадельфии.

Последнюю фразу я добавила машинально — где-то в архивах памяти всплыла Эллочка-людоедочка, которая меряла жизнь модными приговорами. Кажется, она соперничала с дочерью миллиардера. Неважно, важно то, что моя выдумка сработала.

Миссис Крэбтри моргнула, потом посмотрела на меня: на отсутствующую бровь, на вертикальный зрачок, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на священный ужас. Но, к счастью, не ужас перед непонятными трансформациями, а ужас перед тем, что она, возможно, безнадёжно отстала от моды.

— Во всех лучших домах Филадельфии, — повторила она шёпотом. — И у меня нет "Рио-де-Жанейро модного ежемесячника".

— Выпишите по почте, — посоветовала я, мягко подталкивая её к двери. — И "Люмьер Паризьен" заодно. Оно того стоит.

Соседка ошарашенно вышла, забыв о соли, и её губы беззвучно шевелились, кажется, она составляла список недостающих журналов. Я закрыла дверь, прислонилась к косяку и медленно сползла вниз. Меня разобрал смех.

Миссис Крэбтри, с её цветастым передником и банкой для соли, была вылитая Эллочка-людоедка, только не из советской Москвы, а из английского Суррея. Так же меряет мир модными приговорами, так же боится отстать, и так же готова бежать перелистывать журналы, лишь бы не оказаться последней, кто узнал про минус-бровь и линзы "Кошачий глаз". Ещё чуть-чуть и дочь американского миллионера Вандербильдиха будет посрамлена!

* * *

Вечер опустился на дом Тонксов тихо, без спешки. Тед уже храпел в спальне на первом этаже, Андромеда погасила свет в гостиной, и только в моей комнате ещё горела лампа, отбрасывая на стены желтоватый, уютный круг. Я сидела на краю кровати, скрестив ноги, и смотрела на свой Журнал метаморфизма. Он был открыт на новой странице, и заголовок, выведенный моим старательным почерком, гласил:

"Ночной предохранитель."

Дело в том, что я боялась засыпать. Держала руку на груди — там, где под рёбрами мерно и ровно стучало моё сердце. Сердце прежней Нимфадоры Тонкс, которое однажды уже убило свою хозяйку. Буду решать проблему, у меня есть план.

— Ты, — сказала я вслух и слегка надавила ладонью на грудь, чтобы сердце почувствовало. — Слушай меня. Я — твоя хозяйка. Не ты мною управляешь, а я тобой. Поняло?

Сердце стучало ровно, как метроном. Я закрыла глаза и представила своё сердце. Вот оно сокращается и расслабляется. Я чувствовала его внутри, и по вискам растекался холодок страха. Но я назвала его по имени — "страх", и он послушно улёгся, как пёс у ног.

— Ты бьёшься, — произнесла я тихо, нараспев как заклинание. — Ты качаешь кровь. Ты работаешь ровно и самым наилучшим образом. Это приказ. Приказ.

Я почувствовала, как теперь стук сердца ощущался иначе. Твёрже. Как будто кто-то надел на него невидимый корсет, не дающий расплыться, потечь, перестроиться в ответ на случайный эмоциональный всплеск.

Но я не остановилась на этом. Сердце — лишь одна мишень. Опасность таилась везде: в сосудах, которые могли лопнуть или сузиться; в желудке, который мог сжаться в комок; в лёгких, которые могли рефлекторно спазмироваться от дурного сна. Я медленно, методично провела мысленным взглядом по всему телу от макушки до пяток и везде оставила один и тот же наказ.

— Базовый шаблон, — прошептала я и представила себе светящуюся, переливающуюся схему моего тела, висящую в темноте перед внутренним взором. И мысленно обвела её кругом. Запечатала.

Осталось последнее.

— Если во сне что-то пойдёт не так, — сказала я, обращаясь теперь уже не к сердцу, а ко всему телу сразу, — если что-то начнёт меняться, ломаться, перестраиваться, — ты ударишь меня болью. В любой момент, хоть в три часа ночи, хоть в пять утра — не важно. Я проснусь и приму меры. Я не умру молча, как она. Поняло?

Тело молчало. Но я почувствовала где-то на границе сознания, там, где магия встречается с физиологией, лёгкий, едва заметный отклик, словно кто-то кивнул.

Я открыла глаза. Лампа всё ещё горела. Кукла на подоконнике смотрела на меня своими бусинами-глазами, и в свете лампы её фиолетовые волосы отливали медью. Я улыбнулась ей (или себе), встала и погасила свет.

Потом легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Сердце стучало ровно.

— Спокойной ночи, Тонкс, — прошептала я в темноту.

Я проснулась рано и несколько минут просто лежала, глядя в потолок и слушая, как дом наполняется утренними звуками: где-то внизу Тед гремел чайником, Андромеда мягко ступала по кухне, половицы поскрипывали под её шагами. А я лежала и думала о себе любимой и о своих эмоциях.

Нам кажется, что эмоции появляются в нашем теле сами собой: нахлынула радость, ошарашила грусть, накрыла волна гнева. Мы говорим о них так, будто это погода, которая приходит извне, застаёт врасплох, не спрашивает разрешения, но это иллюзия. Эмоция — не случайный гость, это алгоритм, программа, запускаемая определённым стимулом. Мозг получает сигнал — и выдаёт реакцию. И если программа запускается, значит, кто-то её написал. А раз кто-то её записал, то её можно переписать.

Но тут надо проявить упорство. Потому что одноразовая осознанность ещё ничего не значит. Можно один раз, на пике вдохновения, сказать себе: "Всё, с сегодняшнего дня я управляю эмоциями, а не они мной". И день пройдёт прекрасно, и вечером ты уснёшь с чувством тихого триумфа, а назавтра мозг вернётся к привычному для себя состоянию, потому что старые привычки сильнее новых идей. Старые привычки это автострады, новые — едва заметные тропинки в траве. Чтобы тропинка стала дорогой, нужно ходить по ней каждый день, даже когда скучно и когда кажется, что ничего не меняется.

Я же была твёрдо настроена проявить упорство в этом отношении не на неделю, не на месяц, а на всю жизнь. Итак, строительство новой, сверхгениальной Тонкс началось.

Я села на ковре, скрестив ноги, и положила руки на колени. Никаких сложных упражнений сегодня: только дыхание и настрой. Сначала моё любимое ещё с прошлой жизни дыхание "Квадратом": вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре, задержка на четыре. Куда уж проще! И вот мысли перестали скакать, как бешеные воробьи. Хорошо.

Потом я вспомнила про Сытина.

В прошлой жизни, когда я была Олей Серовой, я наткнулась на эту историю случайно. Георгий Сытин, советский учёный, прошёл войну, получил тяжёлое ранение — осколок в позвоночник. Врачи сказали: ходить не будет, а он не согласился и начал придумывать для себя особые словесные формулы: не молитвы, не заклинания, он называл их настроями, хотя действовали они именно как заклинания. Точные, ритмичные фразы, которые надо повторять по многу раз, вбивая их в сознание, как гвозди. Он записывал их в тетради, проговаривал вслух, и постепенно его тело начало слушаться. Сначала пошевелил пальцами ног, потом сел, потом встал. И пошёл, и прожил долгую, деятельную жизнь, помогая тысячам людей.

Его метод получил название "словесно-образное эмоционально-волевое управление состоянием". Это же идеально для меня! Если у обычного, немагического человека слово и воля способны перестраивать организм на глубинном уровне, то что могу я? Я, у которой тело — пластилин, и магия в крови?

Ответ был очевиден. Я могу в сто раз больше. Нужно только соединить сытинские настрои с магией, и тогда каждая фраза станет не просто самовнушением, а прямым приказом телу.

Я составила подходящий настрой и записала его в Журнал метаморфа. Затем набрала воздуха, закрыла глаза и произнесла вполголоса, как читают заклинание:

— Со всей титанической силой своей личности я уверываю в свою сильную волю и твердый характер. Мои нервы крепкие-стальные. По моему приказу нервная система перестраивается, нервные окончания развиваются. Скорость моих мыслей равна скорости молнии. Моя нервная система совершенна. Моя реакция точна и мгновенна. Энергия бьет ключом, все время хочется что-нибудь делать, работать над собой. Моя уверенность в себе становится тверже любого материала во всем мире. Нет такой силы, которая могла бы поколебать мою уверенность в себе. Приятное здоровое спокойствие наполняет мою голову. Да будет так.

Повторила трижды. После третьего раза почувствовала покалывание в кончиках пальцев — буду считать это признаком того, что настрой сработал и тело откликнулось. Я выдохнула и открыла глаза. Мир не изменился, но я чувствовала себя иначе: спокойнее, собраннее.

За окном светило солнце, и где-то в кронах деревьев возились воробьи. День обещал быть тёплым, почти жарким — редкая удача для английского лета. И такое у меня было замечательное настроение, что я решилась на первую свою вылазку в Косой переулок.

Вообще-то прежняя Нимфадора, насколько я помнила из её "архива", так и не сдала экзамен на аппарацию из-за своей неуклюжести. А потому я подошла к волшебному камину, который в доме Тонксов был. Сначала убедилась в своей "базовой невзрачности", а затем, немного волнуясь (ведь я ещё ни разу не пользовалась каминной сетью в этом теле), я взяла горсть летучего пороха из банки на каминной полке, бросила в очаг и, когда пламя стало зелёным, шагнула в него, чётко повторяя: "Косой переулок, Косой переулок..."

Камин закружил и выплюнул меня на небольшой площадке общественного камина, из которого я и выпала, пошатнувшись, но удержавшись на ногах. Этот факт стоило считать маленькой победой над своей неуклюжестью, то, что я осталась на своих двоих, а не покатилась кубарем на камни. Ну, что ж, сегодня был хороший день. И он обещал стать ещё лучше.

Я огляделась: над камином висела табличка с символом каминной сети — зелёным завитком. Рядом стояло ведро с летучим порохом для тех, кто захочет отправиться обратно, но мне надо было вперёд — исследовать этот новый мир.

Косой переулок встретил меня шумом, суетой, мешаниной впечатлений, ярких странных картинок и запахов. К тому моменту, когда я добралась до кафе "У Фортескью", ноги у меня гудели так, будто я прошла пешком от Лондона до Хогсмида и обратно, но я стойко держала свою невзрачность и относительную ловкость, пока я пробиралась сквозь толпу. Последним, что я запомнила перед тем, как рухнуть за свободный столик, было моё собственное отражение в витрине — бледное, взмыленное, зато с волосами цвета "я устала, но держусь".

Я заказала двойное фисташковое с мятой и собиралась просто сидеть,переводя дух, глядя в одну точку и ни о чём не думая. Но вселенная, как водится, имела на мой счёт другие планы.

— У тебя очень красивый цвет ауры, — произнёс задумчивый голос над моим ухом. — Особенно, если ты перестанешь её душить.

Я подняла глаза.

Передо мной стояла девочка лет десяти, с платиновыми волосами и глазами навыкате, которые смотрели не на меня, а как будто сквозь. На ней было нечто вроде платья из серебристой ткани, напоминающей фольгу, а на носу сидели самые нелепые очки, которые я когда-либо видела: огромные, круглые, с разноцветными стёклами, в которых спиралью закручивались цвета: в одном по часовой стрелке, в другом против.

Я узнала её мгновенно. Луна Лавгуд собственной персоной.

— Прости, что? — переспросила я, всё ещё не веря, что сижу в магическом кафе и беседую с Луной Лавгуд, пока моё мороженое тает на жаре, а нос, кажется, снова собирается заостриться от удивления.

— Аура, — повторила она, усаживаясь за мой столик без приглашения, с той естественной грацией, которая бывает только у людей, никогда не слышавших о социальных условностях. — Ты её зажимаешь, как будто пытаешься сложить радугу в спичечный коробок. Но она всё равно просачивается.

Она кивнула на мои волосы. Я машинально бросила взгляд на своё отражение в блестящем чайничке и охнула: волосы, которые утром были старательно уложены в скучный каштановый пучок, теперь сияли фиолетовым.

— Чёрт, — прошептала я.

— Почему чёрт? — спросила Луна. Она смотрела на меня с искренним, незамутнённым любопытством. — Это же красиво. Гораздо красивее, чем то, что ты пыталась сделать утром. Утром ты выглядела как человек, который взял взаймы чужое лицо.

Я открыла рот. Закрыла, снова открыла. Мне хотелось сказать что-то остроумное, или саркастичное, или хотя бы вежливо-отстранённое, как подобает взрослой женщине, разговаривающей с ребёнком, но слова застряли где-то в горле, потому что она была права. Совершенно, убийственно права.

— Откуда ты знаешь? — выдавила я.

— Я не знаю, — ответила Луна. — Я вижу.

Она сняла свои нелепые очки и протянула мне. Я взяла их в руки, они были лёгкие, почти невесомые, и стёкла в них мелко дрожали, как будто в такт какому-то неслышимому гулу.

— Это спектральные очки, — пояснила она. — Они видят энергию. Мама их смастерила. Они немножко поломанные, — добавила она с оттенком гордости, — но всё ещё работают. Надень.

Я надела и мир взорвался красками.

Люди за соседними столиками больше не были людьми, они были сгустками цвета. Официантка, разносившая лимонад, переливалась тёплым оранжевым и розовым, и от неё во все стороны расходились тонкие золотистые нити влюблённости, привязанности, заботы. Мальчик, объедавшийся шоколадным мороженым, пульсировал ярко-синим — цветом чистого, незамутнённого любопытства. А его мать была мягкого, травянисто-зелёного оттенка терпения.

— А теперь посмотри на себя, — сказала странная девочка.

Я опустила глаза.

От меня тоже во все стороны рвались лучи. Фиолетовые, золотые, серебряные, они били фонтаном, как северное сияние, запертое в тесной каморке. Но вокруг этого сияния я увидела другое — серую, плотную сетку, которая сжимала его, душила, пыталась затянуть в узел. Сетка дрожала, местами рвалась, и сквозь прорехи уже пробивались горячие, живые потоки.

— Это ты, — сказала Луна тихо. — А это, — она указала на серую сетку, — это твой страх. Он думает, что защищает тебя, но на самом деле он просто мешает тебе дышать.

— Я всю жизнь боялась, — понимающе прошептала я. — Ещё тогда, в прошлой... — я запнулась. — Ещё с детства. Боялась выделяться, боялась быть громкой. Быть яркой это опасно.

— Это всё мозгошмыги, — объяснила Луна. — Мозгошмыгов бояться не надо, — сказала она. — Они питаются страхом, но они не выносят смеха. Если засмеяться им в лицо, они улетают. Папа проверял.

— Мозгошмыги? — переспросила я.

— Ну да. Они летают вокруг, когда человек пытается быть кем-то другим, а не собой. И жужжат, жужжат. Знаешь, оставь очки себе. Мне они уже не нужны. Я и так знаю, кто я такая.

Я cняла очки. Стёкла всё ещё дрожали, но теперь эта дрожь не казалась мне поломкой, скорее, настройкой. Луна встала, одёрнула серебристое платье и улыбнулась той самой улыбкой, которая делала её лицо странным и прекрасным одновременно.

— Передавай привет мозгошмыгам, — сказала она. — Скажи им, что сегодня они проиграли.

И ушла, не прощаясь, оставив мне пару спектральных очков, в которых мир приобретал свои настоящие цвета.

Я сидела ещё минут десять, глядя на тающее мороженое и на свои руки, которые больше не казались мне чужими. Потом сняла очки, аккуратно сложила их и убрала в карман. Где-то на донышке души я знала, что ещё не раз их надену. И не только для того, чтобы смотреть на других.

Я вышла из кафе и направилась гулять просто так, без плана, без списка покупок. По дороге я поймала своё отражение в витрине: волосы всё ещё вызывающе сияли фиолетовым. Я улыбнулась отражению. Отражение улыбнулось в ответ.

— Оказывается я принесла в новую жизнь из старой страх быть заметной и выделяться из толпы, хотя яркость и есть моя суть. Это стратегия выживания, продиктованная страхом. Короткая встреча с Луной заставила меня изменить точку зрения, — думала я. — Раньше моя цель была "чтобы меня не видели". Теперь моей целью будет — "чтобы меня видели такой, какой я хочу быть в данный момент". Нужно не маскироваться под серость, а стать яркой на своих условиях. Не прятать дар, а владеть им.

Я вернулась домой с этой странной прогулки и продолжала осознавать простые, но такие важные для меня вещи. Смена точки зрения не означает, что я "теперь всегда буду фиолетовой", а то, что я перестану воспринимать яркость как угрозу и серость как спасение. Я хочу быть управляемо яркой.

Я достала из кармана самую бесполезную, самую восторженно-дурацкую вещь во всём Косом переулке, которую сегодня купила в магазине Зонко. Это было перо, которое пишет стихами. Инструкция предлагала сосредоточиться на своём настроении и писать, не думая, обещая, что на бумаге останется стихотворение, идеально подходящее под ситуацию.

Так в моём Журнале метаморфа возникли строчки:

Мне всё открыто в этом мире: и ночи тень, и солнца свет.

И в торжествующем эфире мерцания ласковых планет.

Откуда я пришла, не знаю... Не знаю я, куда уйду,

Когда победно отблистаю в моём сверкающем саду.

Полна я тайною мгновений и красной чарою огня.

И этим небом. И попыткой понять себя.

Потом чернила померцали и скромно добавили строчку: "По мотивам стихотворения Н. Гумилёва". Какое честное перо из магазина приколов Зонко!

Я закрыла Журнал, спрятала спектральные очки в ящик стола и выглянула в окно. День клонился к вечеру, но впереди было еще несколько недель каникул. А за ними — Хогвартс, седьмой курс, война и всё, о чём я читала в книгах. Поэтому завтра я снова буду тренироваться, и послезавтра — снова. Однако сегодняшний день был вдохновляюще прекрасен!

Я проснулась с ощущением, что сегодня всё будет иначе. Не потому, что случилось что-то конкретное, а потому, что внутри поселилась лёгкость, та самая, которую я вчера впервые за две жизни разрешила себе почувствовать. Солнце только-только показалось над крышей соседского дома, в доме ещё царила тишина. И в этой тишине я первым делом потянулась к ящику стола.

Спектральные очки лежали там же, где я их оставила вчера вечером. Разноцветные стёкла мелко дрожали в такт какому-то неслышимому ритму. Я надела их и подошла к зеркалу.

Оттуда на меня смотрело чистое, тёплое, живое сияние, которое пульсировало в такт сердцу и расходилось от меня во все стороны, как круги по воде. Никакой серой сетки, никаких пут, стягивающих грудь и плечи. Я пошевелила рукой, и за пальцами потянулся шлейф радужных искр. Я улыбнулась, и отражение полыхнуло, как сверхновая звезда.

— Ничего себе, — прошептала я. — И это всё — я?

Ответа я не ждала. Но тут краем глаза, в самом углу спектрального зрения, заметила движение.

Я медленно повернула голову.

На подоконнике, рядом с куклой, той самой, с фиолетовыми волосами, которую я трансфигурировала из солонки, сидело нечто. Маленькое, бесформенное и полупрозрачное существо ростом с крупную кошку, но контуру как растрёпанный веник. Оно мерцало: то почти исчезало, сливаясь с утренним светом, то проявлялось чётче, и тогда я различала что-то вроде взъерошенной шёрстки, круглые, блестящие глазки и длинные, цепкие пальчики, которыми оно трогало куклу за волосы.

Это Нечто играло с моей куколкой. Гладило фиолетовые кудряшки, осторожно, даже нежно. Приподнимало и опускало крошечную ручку. И шевелило губами — явно что-то говорило, но я не слышала ни звука.

Существо быстро почувствовало мой взгляд. Оно медленно, очень медленно, повернуло голову в мою сторону. Наши взгляды встретились — и мерцающее нечто исчезло. Только кукла на подоконнике легонько покачнулась.

Я сняла очки. Потёрла глаза. Надела снова. Пусто.

— Так, — сказала я вслух. — Так-так-так.

Голос прозвучал спокойно, но внутри меня уже крутился вихрь мыслей. Я только что видела что-то, что тоньше привидения. Привидения видит любой волшебник, а это мерцало, видимое лишь сквозь специальную оптику.

— Не пугайся, — сказала я сама себе. — Луна же видит мозгошмыгов и нарглов. Ты теперь тоже видишь каких-то... тенепрядов, что-ли... Это слово довольно точно отражало тот факт, что Нечто было словно соткано из мерцающей светотени.

Убедив себя, что ничего страшного не произошло, я приступила к утренней тренировке, но спектральные очки на всякий случай не сняла. Решила, что сегодня займусь слухом. Без внешних изменений. Никаких кошачьих ушей — хватит с меня миссис Крэбтри и её модных журналов. Я буду работать с тем, что уже имею: с собственной улиткой, барабанной перепонкой, слуховым нервом. Улучшать, не меняя формы. Это будет тонкая настройка.

Я села на ковёр в центре комнаты, скрестила ноги и закрыла глаза.

"Со всей титанической силой своей личности, — нараспев произнесла я, — я уверываю в свою волшебную способность быстро-энергично развивать, обострять и усиливать слух. Во много раз усиливаются мои мозговые механизмы слуха. Мой слух обостряется-усиливается. Рождается молодой-молодой острый, сильный слух."

Внутреннее зрение включилось почти автоматически. Я увидела свои ушные каналы, барабанные перепонки, крошечные косточки (молоточек, наковальню, стремечко), улитку, нервные окончания. Увидела и приказала: чувствительность — выше. Волоски-реснички в улитке — стать длиннее, тоньше, отзывчивее. Слуховой нерв — проводить импульсы быстрее, чище, без потерь. Никаких внешних изменений, никаких кошачьих и эльфийских ушек, только внутренняя работа.

Появилось знакомое покалывание, потом ощущение, как будто мир на мгновение заложило ватой, а потом будто пробка вылетела из ушей, и я услышала вообще всё.

Сердце Теда, медленно и ровно бьющееся на первом этаже. Воробьёв на яблоне, которые обсуждали что-то на своём птичьем языке. Часы в гостиной, которые не просто тикали, а именно что щёлкали каждой шестерёнкой. Где-то далеко, в соседнем доме, миссис Крэбтри говорила своему коту: "Ты сегодня какой-то вялый, не заболел ли?". Кот, разумеется, не отвечал.

Я улыбнулась, не открывая глаз. Заработало!

И тут я услышала кое-что ещё. Шорох. Совсем близко, прямо у меня за спиной.

Я вздрогнула, открыла глаза и медленно повернулась.

На подоконнике, где минуту назад было пусто, снова сидело то самое существо. Оно вернулось и снова выглядело как переливающийся перламутровый комочек с двумя любопытными глазками и длинными, почти паучьими пальчиками-лучиками. Оно смотрело прямо на меня. И на этот раз я не двигалась, не дышала, просто смотрела в ответ.

Существо склонило голову набок, совсем как любопытная собака, а потом (я едва удержалась, чтобы не ахнуть), я услышала тихий и чуть дребезжащий, как старая пластинка голосок, который произнёс обиженно:

— Придумала меня, а потом бросила!

* * *

Я сняла спектральные очки — существо исчезло. Надела снова — вот оно, никуда не делось, сидит на подоконнике, подобрав под себя длинные паучьи ножки, и смотрит на меня с ожиданием.

— Кто ты? — произнесла я одними губами.

— Совсем-совсем меня забыла, я же Мерцун! — пропищал этот странный персонаж совсем уж отчаянно, казалось, что ещё немного и существо зарыдает горькими детскими слезами. — А ещё другом называ-а-ала-а!

Оно начало мерцать в другом ритме и подёргиваться, а до меня медленно дошло.

Прежняя Нимфадора — маленькая неловкая девочка с яркими волосами, сидела здесь, в этой самой комнате, и играла с невидимым другом. Придумала его, кормила с ладошки воображаемыми крошками, а, возможно и своими яркими эмоциями, шепталась с ним перед сном. А потом действительно забыла, выросла, перестала видеть. Как и все остальные дети перестают видеть своих "воображаемых" друзей.

Но он-то никуда не делся. Так и сидел на подоконнике, ждал.

— Мерцун, — прошептала я, пробуя имя на вкус. — Она звала тебя Мерцун?

Существо вздрогнуло, перламутровая шёрстка на мгновение вспыхнула ярче.

— Мерц, — поправил он. — Она звала меня Мерц, а Мерцун — это когда сердилась.

— Мерц, — повторила я. — Подходящее имя.

Он долго смотрел на меня, потом медленно, осторожно, протянул свой длинный пальчик и коснулся края моего рукава. Прикосновение было лёгким, как дуновение сквозняка.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда, может, поиграем?

Я улыбнулась. Это было странно, и совсем не по плану, но почему-то казалось правильным. "Мы в ответе за тех кого приручили..." В моём случае, прирученные создания перешли мне по наследству, но что это меняло?

— Может, и поиграем, — ответила я. — Только дай мне сначала записать всё это в Журнал.

Мерц кивнул и снова потянулся к кукле. Кажется, они уже подружились.

Я достала с тумбочки Журнал метаморфизма, открыла чистую страницу и записала:

"Сегодня я увидела существо, которое тоньше привидения. Ничего странного, вот Луна видит мозгошмыгов, а я, выходит, вижу... пусть будут тенепряды... или тонкопряды. Ещё не решила.

Существо назвалось Мерц (полное имя Мерцун). Это воображаемый друг прежней Нимфадоры. Она придумала его в детстве и играла с ним до пяти лет. Потом выросла, перестала видеть и забыла. А он остался. Ждал.

Из чего следует, что детские фантазии, подпитанные магией, не исчезают бесследно. Они остаются в доме, как старая фотография, которую никто не переворачивает. И если достаточно долго смотреть в правильные очки и слушать правильными ушами — можно их разглядеть."

* * *

Потом мы сидели на ковре: я, прислонившись спиной к кровати, и Мерц, устроившийся на подоконнике в обнимку с куклой. Он рассказывал, а я слушала. Вернее, слушала не только ушами, его голос звучал где-то на границе сознания, как радиостанция, которую ловишь только в хорошую погоду.

Первым, по словам Мерца, из их дружной компании "воображаемых друзей" исчез Лось. Большой, мохнатый, с ветвистыми рогами, которые маленькая Нимфадора украшала ленточками. Он был спокойный и молчаливый, как старый диван. Потом пропал Пушистик, нечто среднее между котёнком и одуванчиком, который всё время чихал от пыли. И наконец, Валентин Иванович.

— Кто? — переспросила я, и мой голос дрогнул.

— Валентин Иванович, — повторил Мерц, не замечая моего изумления. — Он был в шляпе. И всё время говорил: "Ну, знаете ли, это не по протоколу". Я не знал, что такое "протокол", но звучало важно.

Я откинулась на кровать и уставилась в потолок. Валентин Иванович. В шляпе! В воображении маленькой английской девочки из семьи волшебников. Что это? Как это можно придумать? Или это отголосок чего-то большего, какой-то тонкой, межмировой связи, которая проявилась еще до моего попадания? Или просто детская фантазия причудливо преломила то, что витало в эфире? Я потёрла виски.

— Значит ты один теперь в доме из тонких существ? — спросила я.

Мерц сразу помрачнел, и его перламутровая шёрстка потускнела, став почти серой.

— Есть ещё противный важный дух, — пробормотал он. — Он очень старый. И всё время брюзжит. И пытается меня поучать... Говорит, что я "неподобающе легкомысленный" и "дис-кре-ди-ми-ти-ру-ю тонкоматериальное сообщество". Я к нему на чердак не захожу.

Я встала и поправила очки.

— А я, пожалуй, зайду.

* * *

Дверца на чердак обнаружилась в потолке коридора второго этажа. Я дёрнула за кольцо, и вниз с шорохом опустилась складная старая лесенка с вытертыми ступенями. Пахнуло пылью.

Весь чердак был завален хламом. Сундуки с наклейками "Блэк" перемежались с коробками из-под маггловской техники (Тед, наверное, хранил кое-какие приборы на запчасти), валялась сломанная метла, стояли какие-то пыльные банки. И лишь в дальнем углу, под самым скатом крыши, было пусто. Аккуратно, неестественно пусто — ни пылинки, ни паутинки, будто это место регулярно вылизывали до блеска.

Там я его и увидела.

Призраком его назвать было нельзя. Привидения — они жемчужно-белые и полупрозрачные, их видит любой волшебник, а это было другое. Он не имел чёткой формы, а представлял собой клубящуюся дымку, внутри которой плавали те самые отсутствующие на полу пылинки. Если долго смотреть на него, можно заметить, что эти пылинки складываются в подобие фигуры — высокий воротник, сутулые плечи. Из этого пыльного тумана было и кресло, на котором он сидел, положив ногу на ногу, и даже нечто, похожее на призрачную книгу, которую он держал в руке.

— Доброе утро, — сказала я и сама удивилась, как спокойно прозвучал мой голос.

Дух поднял голову, уставился на меня и издал звук, похожий одновременно на вздох и на скрип старой двери. Когда он заговорил, его "ртом" стало внезапно образующееся в дымке тёмное отверстие, из которого сочился холодный сквозняк.

— Явилась, — проговорил он. — Отпрыск опальной ветви.

— Вы меня знаете? — спросила я, подходя ближе, но не решаясь войти в его идеально чистый угол.

— Я знаю всё, — он окинул брезгливым взглядом чердак. — Я ХОВР: Хранитель Отверженных Ветвей Родов. Аббревиатура, если ты не заметила, складывается в имя. Хотя в моё время аббревиатуры были куда изящнее.

Он закрыл свою пыльную "книгу" и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, так, наверное, антиквар смотрит на картину, которая досталась ему по наследству, и прикидывает, во сколько её оценить.

— Что ж, — произнёс он наконец. — В тебе течёт кровь Блэков, а я Хранитель-свидетель вашей отожжённой ветви рода Блэк. Старинный и благородный род Блэк имеет кураторов даже для таких ветвей.

— Так, что вы храните, простите? — не нашла я ничего лучшего чем задать этот вопрос.

— Я Хранитель последней черты. Есть духи, которые активируются только в момент, когда род на грани исчезновения, а род Блэк, к сожалению, очень близко подошёл к последней черте. Этот печальный факт позволил мне проснуться. Такие духи как я, в такие критические моменты отдают последний резерв магии, будят древние заклинания, открывают тайные убежища. И я уже наготове как аварийный механизм спасения.

— А по-моему, ты не аварийный механизм, а просто старый зануда, — раздался из-за моей спины тихий, но дерзкий и дразнящий голосок.

Мерц сидел на краю люка и сверкал глазками из-под своей лохматой чёлки.

— Ах, это ты, — Ховр брезгливо поджал губы. — Явился — не запылился! Исчадие детской фантазии, ты хоть знаешь, что твоё существование противоречит всем законам тонкоматериального мира?

— А вы хоть знаете, что от вас пахнет нафталином? — парировал Мерц и хихикнул.

— Дрянной мальчишка, — проворчал Ховр, но в его голосе мне послышалось что-то похожее на довольство, как если бы эта пикировка доставляла ему странную радость.

Я смотрела на них: старого, занудного духа-аристократа и маленького воображаемого друга детства, и улыбка сама собой расползалась по лицу. Мой дом, оказывается, не был пуст. Более того, он был населён. И эти двое, с их спорами и взаимными подколками, вызывали тёплые чувства, хотя, я уже чувствовала, что они будут отвлекать меня от великой миссии становления суперчеловеком.

— Тебе нужно меня развеселить, — заявил Мерц, когда мы вернулись в мою комнату.

— Что?

— Я питаюсь эмоциями и больше всего люблю вкусные шутки. А ты после знакомства с этим старым ворчуном такая задумчивая.

Я вздохнула:

— Я не очень-то умею шутить. В прош..., то есть, всегда считала себя... суховатой.

— Суховатой? — Мерц склонил голову набок. — Как старый тост?

— Примерно.

— Это плохо. Старый тост — грустный тост, а ты должна быть весёлым тостом с маслом. И джемом.

Я невольно улыбнулась:

— Это была шутка?

— Конечно, — Мерц запрыгал, поднимая свои длинные лучики. — Нужно понимать шутки... И самой шутить! Я тебя научу: шутка — это когда я говорю что-то, а ты смеёшься, или хотя бы фыркаешь. Или хотя бы закатываешь глаза, но с доброй улыбкой. Вот как Ховр, когда я ему говорю, что он старый сухарь. Он закатывает глаза и бурчит: "Дрянной мальчишка", но я-то вижу, что ему приятно.

— Подожди, — я подняла руку. — Ховру приятно, когда его называют старым сухарём?

— Конечно. Если его никто не дразнит, значит, он никому не нужен, а так он чувствует себя важным.

Я задумалась. Потом полезла в ящик стола и достала то самое перо, которое купила в магазине Зонко во время прошлого похода. "Перо, которое пишет стихами". Инструкция обещала, что если сосредоточиться на своём настроении и писать не думая, на бумаге останется стихотворение, идеально подходящее под ситуацию. Тогда, после разговора с Луной, перо выдало мне переложение Гумилёва, видимо такое философское у меня было настроение. А теперь...

— Попробуем, — сказала я.

Мерц заинтересованно свесился с подоконника:

— Ты будешь писать?

— Да, перо само сочинит что-нибудь смешное, то есть, я надеюсь на это...

Я взяла лист пергамента и закрыла глаза. Сосредоточилась на Мерце, который сидел на подоконнике, помахивая лапками, и хотел, чтобы его развеселили. Когда я открыла глаза, перо уже двигалось. Оно выводило строки быстро, решительно, и я едва успевала следить:

Жил Хранитель старинного рода,

Был он так далеко от народа,

Что залез на чердак

Этот старый... чудак

И ворчал, что мельчает порода.

Мерц прыснул и засветился в прямом смысле. Его шёрстка переливалась всеми оттенками перламутра, а глазки блестели, как два маленьких фонарика.

— Ещё, — попросил он. — Пожалуйста!

Перо тем временем продолжало, и строчки становились всё более абсурдными:

Жил ворчливый и пыльный Хранитель

Родовых заклинаний ценитель.

Благороднейший Блэк,

Только не человек,

Но резервных убежищ любитель.

Я зачитала это вслух, и на последней строчке Мерц издал звук, похожий на смесь чиха, кудахтанья и восторженного визга:

— Резервных убежищ! Это пыльных чердаков, что ли?!?

Я и сама уже смеялась, негромко, но искренне. А перо, вошедшее во вкус, тем временем дописывало финальное четверостишие. Почерк стал чуть более размашистым и кривоватым, словно перо и правда развеселилось и больше не могло сдерживаться:

Мой невидимый друг из фантазии

Никогда не учился в гимназии.

Но зато он мерцал,

Скуку он отрицал,

Жизнь любил он во многообразии.

А в самом низу, уже совсем мелко, перо добавило приписку: "Стихи предоставлены магазином приколов Зонко".

И мы оба засмеялись: я и мой воображаемый перламутровый друг, который питался шутками и теперь был сыт на неделю вперёд.

* * *

После знакомства с Мерцем и Ховром прошло два дня, в течение которых я пыталась наладить хоть какое-то подобие сосуществования с моими новыми соседями по дому, не слишком шокировать старых соседей и родителей (хотя кто-кто, а они были привычные к моим невольным выходкам) и продолжить свои тренировки. Получалось с переменным успехом.

Мерц оказался существом невероятно общительным. Он не отходил от меня ни на шаг, комментировал каждое действие, задавал бесконечные вопросы и отвлекался только на игру с моей куколкой-двойником.

Ховр с чердака почти не спускался. Он вообще считал, что нижние этажи дома Тонксов — это неподобающее место для духа его ранга, и появлялся только тогда, когда ему казалось, что я делаю что-то неправильно. Правда, мне казалось, что ему просто скучно одному, но он ни за что в этом не признается. За эти два дня он дважды просачивался сквозь потолок: первый раз чтобы сообщить, что мой сытинский настрой звучит "как маггловское радио, только хуже", а второй — чтобы сделать строгое замечание Мерцу: мол тот слишком громко играет и "нарушает акустический баланс чердака". Я подозревала, что этот "баланс чердака" Ховр только что выдумал.

В общем, эта парочка: старый да малый друг друга стоили. Но напрягало меня другое — как быстро у меня сформировалась навязчивая привычка постоянно тянуться к спектральным очкам. За завтраком — чтобы проверить, не сидит ли Мерц на плече у Теда (он там сидел, и Тед, сам того не зная, угощал его своими незамысловатыми шутками). Перед тренировкой — чтобы убедиться, что моя аура всё ещё чистая и золотая. Перед сном — чтобы в последний раз за день взглянуть на своих невидимых компаньонов и убедиться, что они на месте.

Очки стали для меня тем же, чем в прошлой жизни был смартфон: я смотрела в них постоянно, пока до меня наконец не дошло: в Хогвартсе я не смогу разгуливать в разноцветных очках. Наша декан Спраут обязательно спросит, зачем мне цветные очки. Снейп ещё хуже — ничего не спросит, но будет смотреть так, что я сама всё пойму. А главное — это костыль, внешний инструмент. Я же метаморф, я могу менять своё тело, а не просто надевать на него аксессуары.

Я села на ковёр и закрыла глаза. Никаких очков, никаких внешних костылей. Я так и так собиралась работать со зрением не только на улучшение, но и на расширение спектра видения, чтобы глаза улавливали не только видимый свет, но и то, что тоньше: инфракрасное тепло, ультрафиолетовые излучения, а главное — магическую энергию. Все уважающие себя попаданцы обладают магическим зрением, а мне как метаморфу этого достичь "сам Мерлин велел".

Я вспомнила, что у змей есть тепловые сенсоры, ямки Лоренца, которые преобразуют инфракрасное излучение в нервные сигналы. Там всё построено на микроскопической мембране, которая нагревается от тепловых лучей, и нервные окончания считывают малейшие перепады температуры. Если я создам такие же структуры по бокам от переносицы, то получу тепловое зрение. Но тепло это ещё не всё, тот же Мерц не тёплый, а Ховр — тем более, значит, одними ямками не обойтись.

Нужно работать с самой сетчаткой, фоторецепторами, колбочками, которые отвечают за цветовое зрение. У человека их три типа: чувствительные к красному, зелёному и синему цвету. Но если я могу менять клетки по желанию, почему бы не добавить четвёртый тип? Или пятый? Или не модифицировать существующие, чтобы они захватывали более широкий диапазон волн?

Я представила себе этот процесс. Ультрафиолет — более короткие волны, чем фиолетовый, значит нужно сдвинуть чувствительность "синих" колбочек чуть дальше по спектру. Инфракрасный — это более длинные волны, чем красный, значит, можно "красные" колбочки сдвинуть в другую сторону. А магическая энергия? Для неё нужно нечто совершенно новое — рецепторы, чувствительные к вибрациям магического поля.

Я решила не ограничивать себя и добиться (пусть и поэтапно, впрочем, как пойдёт) многослойного зрения, чтобы переключаться между "режимами" видения. Создать рентгеновский режим, позволяющий видеть сквозь предметы, тепловой режим, чтобы видеть источники энергии, и магический режим, который позволит видеть плетения заклинаний, магические связи или, может быть, даже квантовые струны?

Ну, а что, если представить, что магия — это не что-то отдельное от физики, а просто ещё один тип колебаний, такая особая магическая вибрация, которая существует на частотах, недоступных обычному восприятию. Настроив своё зрение на эти частоты, я буду буквально видеть квантовые струны и их колебания. Эта теория, кстати, объясняет, почему вообще метаморфизм работает. Я не просто меняю тело, я меняю частоту колебаний своих собственных струн, настраиваю себя, как настраивают арфу.

Проблема была в том, что сейчас я собиралась сделать нечто уникальное: создать несколько режимов зрения, которые можно переключать, как каналы в маггловском телевизоре. Да, потребуется концентрация для переключения режимов, но над этим я работаю.

Потом я составила текст настроя или, если угодно, личного заклинания. Медленно, тщательно подбирала каждое слово, чтобы моя волшебная аффирмация звучала ритмично, утвердительно, рождала положительные эмоции и железобетонную веру в силу моих слов. Вначале было слово...

"Я создаю многослойную систему зрения. Я настраиваю своё зрение на полное восприятие мира. Я активирую все скрытые резервы зрительной системы. Я формирую ямки Лоренца по бокам от переносицы: тончайшие мембраны, чувствительные к теплу. Их нервные окончания передают сигнал в мозг и я вижу тепло, вижу инфракрасный мир. Мои красные колбочки сдвигаются в ближнюю инфракрасную область. Мои синие колбочки сдвигаются в ближнюю ультрафиолетовую область. Зелёные колбочки остаются стабильным центром. Весь спектр гармоничен. Я вижу шире, чем обычный человек. Я создаю магические колбочки, чувствительные к магическому полю. Я вижу ауру, заклинания и следы магии везде, где они есть. Я вижу то, что скрыто.

Я переключаюсь между этими режимами усилием воли. Моя зрительная кора перестраивается для обработки новых сигналов. Мой мозг учится видеть по-новому. Мой разум спокоен и ясен. Новые нейронные связи создаются прямо сейчас, соединяя магические колбочки с центрами обработки. Все эти изменения абсолютно естественны, гармоничны и безопасны. Всё происходит в комфортных темпах и объёмах. Мой мозг обрабатывает все сигналы легко и свободно. Да будет так."

Я повторила настрой трижды. После первого раза в глазах и затылочной области головы появилось лёгкое покалывание. После второго прочтения я почувствовала, как кожа по бокам от переносицы теплеет, словно там и правда открываются крошечные окна в новый диапазон. После третьего — мир на мгновение потемнел, потом вспыхнул. И я увидела.

Комната была та же: кровать, стол, кукла на подоконнике, Мерц на своём привычном месте. Но поверх всего этого мерцало золотое облако — тепло от стен, нагретых солнцем. Кукла светилась мягким, остывающим розовым, к тому же я заметила и тонкую серебристую нить, которая связывала куклу со мной, как её создателем. А Мерц переливался всеми оттенками перламутра, и я видела его не просто как сгусток света, а как тонкую, изящную структуру, причудливую сеть переплетённых нитей, пульсирующих в такт какому-то неслышимому ритму.

— Ты меня видишь? — спросил Мерц.

— Вижу, — прошептала я. — Ещё лучше, чем раньше.

Я переключилась в обычный режим, и золотое мерцание исчезло. Переключилась обратно — оно вернулось. Переключилась в магический режим — и увидела, как повсюду тянутся тонкие, серебристые нити остаточной магии, следы бытовых заклинаний, которые Андромеда накладывала годами. Чистящие чары, ремонтные заклинания, защитные контуры. Всё это переливалось и мерцало, как паутина, вытканная из лунного света.

На ковре был след от моего сытинского настроя: воздух там ещё вибрировал, и лучики моего волшебства медленно расходились кругами, как рябь на воде.

На потолке оставались едва заметные, тусклые полосы от перемещений Ховра: как след от улитки, только сотканный из пыли и старой магии. Они вели обратно к чердаку и уже почти рассеялись.

Даже перо из Зонко, лежащее на столе, до сих пор мерцало, его остаточная магия была похожа на тихий смех: кажется, перо и правда обладало чувством юмора.

Чем дольше я рассматривала свою комнату, тем больше понимала: мир, который я знала раньше, был лишь бледной копией настоящего. Настоящий мир был полон цвета, тепла, света и тайных знаков. И теперь он принадлежал мне.

— Получилось, — сказала я.

Мерц захлопал в ладоши, вернее, издал звук, похожий на хлопанье, потому что его ладошки всё ещё были сотканы из тени и света.

— Ты теперь видишь как сова, — сказал он. — И как пчела. И как змея. И как...

— Как Тонкс, — перебила я, улыбаясь. — Просто как Тонкс.

Я сидела на ковре и смотрела на мир во всех доступных мне теперь диапазонах и чувствовала себя почти божеством. Ну, или по крайней мере, очень, очень продвинутой волшебницей.

С лестницы донёсся скрипучий голос Ховра:

— Наконец-то, я уж думал, ты никогда не додумаешься. Теперь хотя бы не будешь выглядеть как пучеглазая стрекоза в этих своих очках.

— Спасибо за поддержку, Ховр, — отозвалась я.

* * *

К полудню я уже освоилась с новым зрением настолько, что решила выйти в люди. Мне нужно было в Косой переулок, пора было уже приобрести всё необходимое на седьмой курс.

Выйдя из общественного камина в Косом переулке, я не спеша двинулась вдоль витрин, попутно сканируя толпу новым зрением. Это было... занятно.

Каждый прохожий был окутан собственным энергетическим облаком. Дети, спешащие за родителями, оставляли в воздухе яркие, быстро тающие следы. Старый волшебник у лавки с зельями был холоднее остальных, видимо, больные суставы или просто возраст. Уличный торговец, зазывавший покупателей, полыхал жаром, как печка.

А одна ведьма в остроконечной шляпе, что спорила с продавцом, была горячей, но её тепло мерцало неровно, с какими-то тёмными провалами. Я мысленно поставила галочку: "Провалы в тепловом рисунке — это, возможно, тёмная магия". Эта моя мысль словно переключила меня на нижний регистр восприятия, и очень скоро выяснилось, что магический мир Косого переулка был полон не только света.

Сначала я заметила странное движение в тени под аркой магазина "Горбин и Бэркес". Там колыхалось что-то тёмное, маслянистое, как разлившаяся нефть. Оно пульсировало и медленно перетекало с места на место, оставляя за собой грязные, дымчатые разводы. Я моргнула, надеясь, что это просто игра теней. Но нет, с моим расширенным зрением тени не играли: грязная клякса была вполне реальна и словно поджидала того, кто в неё вляпается.

Потом я перевела взгляд на толпу и охнула.

На плече у одного из волшебников, рыночного торговца с лотком амулетов, сидела тварь. Она была маленькая, размером и контурами напоминала крысу, хоть и была бесформенной, как сгусток мокрой шерсти. Она прицепилась к ауре торговца десятками тонких, крючковатых лапок и тихо, ритмично пульсировала, словно высасывая что-то из его энергетического поля. Торговец, ничего не замечая, улыбался покупателям и расхваливал свой товар.

— Это что ещё за... — прошептала я.

Другая тварь (более крупная, спрутообразная, с длинными, студенистыми щупальцами) оплетала вывеску "Дырявого котла". Её щупальца лениво шевелились, и от них во все стороны расходилась тонкая, грязно-серая рябь.

Я прислонилась спиной к витрине. Сердце заколотилось, я потеряла концентрацию и почувствовала, как моя внешность реагирует на страх: вокруг глаз покалывало, кажется, они увеличивались в размере не в переносном, а в самом прямом смысле, следуя пословице "у страха глаза велики". Надо срочно успокоиться, пока моё тело не начало воплощать в жизнь пословицу "сердце ушло в пятки". Я начала ритмично дышать и мысленно отдавала приказ своему пластилиновому телу сохранять базовую нерушимую форму. Скоро покалывание вокруг глаз прекратилось, приступ паники прошёл, и я вернула себе способность мыслить трезво.

Я хотела видеть больше — и я увидела, но теперь я понимала, что магический мир, который я знала по книгам, был лишь фасадом. За ним, в тонком спектре, кипела своя жизнь. И эта жизнь была не всегда красивой.

Лярвы. Так их, кажется, называли в старых трактатах по тёмной магии — паразитические сущности, питающиеся негативными эмоциями, болью, страхом. Многие из них не были по-настоящему опасны для взрослого волшебника, так, мелкие кровососы. Но сам факт их существования, сам факт того, что я теперь их видела, заставил меня поёжиться.

"Многие знания — многие печали", — подумала я, и, кажется, впервые поняла эту фразу не как красивую цитату, а как личный опыт.

Я заставила себя отлипнуть от витрины, продолжить путь, чтобы совершить необходимые покупки.

Но теперь я точно знала: моё расширенное зрение — это палка о двух концах. Я видела тех, кто тоньше привидений, я видела ауру, магию и тепло. И теперь я видела тех, кто прячется в тенях. Возможно, когда-нибудь эта способность спасёт мне жизнь, возможно, когда-нибудь оно сведёт меня с ума.

Но в одном я была уверена уже сейчас: обратной дороги нет. Я открыла глаза по-настоящему, и этого уже не исправить.

После пережитого стресса мне хотелось полюбоваться чем-то приятным, а потому я прилипла к витрине "Флориш и Блоттс". В моём новом, многослойном зрении книжная лавка выглядела совершенно завораживающе. Фолианты в витрине переливались мягким золотистым светом, магия, впитанная в переплёты, создавала вокруг каждой книги едва заметное сияние. Страницы некоторых изданий слабо фосфоресцировали в ультрафиолете, возможно, туда были вплетены защитные чары. А один особенно толстый том в углу витрины, кажется, тихо дышал во сне, и от него исходило ровное, уютное тепло, как от спящего кота.

И тут краем теплового зрения я заметила группу интересных силуэтов.

Первым шёл Хагрид, и его огромный, плотный силуэт, полыхавший, как лесной пожар, невозможно было не узнать. Рядом с ним двигался худенький мальчик, чьё тепло пульсировало часто и тревожно. Гарри Поттер! Я улыбнулась: оказывается, сегодня тот самый день, когда Хагрид привёл его в магический мир.

Я уже собиралась подойти и поздороваться (в конце концов, Хагрид знал меня ещё с моего первого курса), как заметила нечто странное. За ними, на расстоянии примерно пятнадцати шагов, крался Квиррелл. Его силуэт выглядел нервной, сутулой фигурой в дурацком фиолетовом тюрбане. Бывший мой преподаватель магловедения и будущий преподаватель защиты от тёмных искусств пытался выглядеть незаметно и совершенно в этом не преуспел. Он прятался за уличными прилавками, делал вид, что разглядывает товары, и постоянно дёргал головой, словно прислушиваясь к кому-то за спиной. Да, уж, шпион из него был так себе...

Я переключилась в магический режим и остолбенела, хотя могла бы и догадаться, что именно увижу.

Тюрбан Квиррелла в моём магическом режиме стал прозрачным. Сквозь него, на затылке профессора, проступило лицо, но не просто второе лицо, а паразитический нарост, в котором лишь угадывались человеческие черты, искажённые до состояния ожившего кошмара. От головы паразита во все стороны тянулись десятки тонких нитей: одни пронзали череп Квиррелла и уходили в мозг, другие оплетали позвоночник, третьи спускались к рукам, контролируя каждый жест. Квиррелл не шёл сам, его тело было марионеткой, пронизанной чужой волей как раковой опухолью.

Сердце у меня второй раз за день чуть не ушло куда-то в пятки (и хорошо, что опять в переносном смысле). Я уже хотела усилием воли переключилась обратно в обычный режим, чтобы поскорей отдышаться, но тут заметила третье звено цепи. За Квирреллом, на расстоянии примерно десяти шагов, двигалось яркое тепловое пятно, невидимое в обычном спектре. Профессор Снейп. Он шёл, скрытый мантией-невидимкой, и следил за всей выше названной процессией.

Я переключилась туда-обратно в разные режимы теперь уже целенаправленно, чтобы рассмотреть Снейпа. Его левое предплечье светилось в инфракрасном и магическом спектре одновременно: Тёмная метка пульсировала грязным, зеленоватым светом и несколько слабых пунктирных лучиков уходило под тюрбан Квиррелла.

Вот Хагрид остановился у магазина мётел и начал что-то объяснять мальчику. Снейп замер в нескольких футах. Его тепловой силуэт напрягся, плечи ссутулились, будто бы он прислушивался. Потом он медленно, очень медленно, обошёл их по дуге, держась на границе моего восприятия, и затаился за большим котлом у входа в лавку.

Так. Это уже становилось интересным.

Я знала из канона, что Снейп оберегал Поттера на первом курсе из чувства долга перед Лили. Но видеть это воочию, вживую, в каком-то сюрреалистическом тепловом спектре... это было странно и почти трогательно. Профессор зельеварения, гроза школьников, личный шпион Дамблдора — и... крадётся за одиннадцатилетним мальчиком в мантии-невидимке, как наседка за цыплёнком. С той лишь разницей, что наседка не носит тёмную метку и не источает из левого предплечья едва заметный, но отчётливый холод.

Я медленно, очень медленно выдохнула. Картина сложилась полностью.

Хагрид с Гарри шли впереди, ничего не подозревая. За ними крался Квиррелл, одержимый Волдемортом. За Квирреллом, под мантией-невидимкой, крался Снейп. А за Снейпом, прислонившись к витрине книжного магазина, стояла я и смотрела на весь этот цирк сквозь многослойное зрение.

— Просто шоу Бенни Хилла, — пробормотала я себе под нос.

Было такое старинное комедийное шоу — "Шоу Бенни Хилла". Там то и дело кто-то за кем-то гонялся по кругу под дурацкую, ускоренную музыку: дворецкий за горничной, полицейский за воришкой, старушка за молочником, и вся эта цепочка бежала, путалась, сталкивалась и разбегалась снова, а музыка всё играла и играла, превращая любую погоню в абсурдный фарс. Я смотрела на Хагрида, который ничего не подозревал, на Квиррелла, который крался за ним, нервно дёргая тюрбаном, на Снейпа, который беззвучно скользил следом под мантией-невидимкой, и на себя, стоящую у витрины и видящую их всех насквозь, и в голове у меня зазвучала та самая музыка.

Я даже начала напевать мотивчик, так что какой-то волшебник, проходивший мимо, даже покосился на меня с недоумением. Я сделала вид, что увлечённо разглядываю книгу в витрине, но внутри меня плескался смех. Правда, не весёлый, а нервный, истерический, но всё же смех. Я фыркнула, стараясь не рассмеяться в голос. Истерика? Возможно. Но лучше смеяться, чем трястись от ужаса. Мерц бы одобрил!

Хагрид и Гарри двинулись дальше, к Гринготтсу. Квиррелл последовал за ними, Снейп — за Квирреллом. Пам-пам-пам-парам! Я выждала несколько секунд и тоже двинулась следом, делая вид, что разглядываю уличные прилавки. Нет, это определённо стоило записать в мой Журнал метаморфизма. И, возможно, зарисовать схему. Со стрелочками!

А потом нервный смех прошёл, а страх от увиденных энергетических паразитов всех мастей и форм остался. Поэтому, когда я шагнула в камин Тонксов, и не разуваясь и не снимая мантии, прошла мимо Теда, который что-то мастерил в своём углу, и молча поднялась наверх, меня внутри ощутимо потряхивало. В спину мне донёсся его удивлённый голос:

— Дора? Ты чего такая? Мороженое невкусное попалось?

Я не ответила, из последних сил держала себя в руках, чтобы не трансформироваться в нечто, отражающее моё настроение. Просто закрыла дверь своей комнаты и села на ковёр.

В ушах всё ещё стояла та дурацкая музыка из шоу Бенни Хилла, но теперь к ней примешивался липкий, холодный страх, тот, что парализует, заставляет сжиматься в комок и мечтать только об одном: стать как можно незаметнее. Я чувствовала, как справляюсь со страхом из рук вон плохо — хуже, чем когда-либо после начала тренировок. Тело предавало меня самым унизительным образом.

Мерц смотрел на меня с подоконника, и его сияющие лучики-бровки медленно поползли вверх.

— С тобой всё в порядке? Ты какая-то... сжатая.

Я бросила взгляд в зеркало. Мой рост... Я действительно стала немного меньше, вся сжалась, плечи ссутулились, словно я пыталась забиться в нору. Кожа приобрела странный серовато-бежевый оттенок, я что, непроизвольно пыталась слиться с цветом каминной полки, как напуганный хамелеон? Блин, все образные выражения и метафоры моё хамелеонье тело пыталось воплотить в самом что ни на есть прямом смысле!

— Всё норма... — попробовала ответить я, и голос прозвучал на пол-октавы выше обычного. От горла к груди прокатилась горячая волна тошноты, и ещё я ощутила, что выступивший на теле за время моей прогулки пот тоже пахнет страхом. И ногти бесконтрольно заострились, царапая ткань мантии.

Я молча кивнула Мерцу, не рискуя больше открывать рот, мне казалось, что теперь оттуда вырвется только сдавленное шипение. Нужно было взять себя в руки. Буквально.

Мерц издал тихий, встревоженный писк:

— Ты как будто хочешь исчезнуть. Не надо исчезать.

— Я и не хочу, — выдавила я. — Оно само.

Я закрыла глаза и попыталась дышать, но сегодня дыхания было недостаточно. Тело было чужим, сжатым, готовым в любой момент отрастить что-нибудь оборонительное: иглы, чешую, рога. Так, блокирую свою буйную фантазию, сейчас она мне может реально повредить.

И тут я вспомнила простую йоговскую технику из прошлой жизни. Её называли по-разному: "мудра языка" или "небесный замок". Нужно было просто прижать кончик языка к верхнему нёбу, прямо за передними зубами, в том месте, где кость переходит в мягкое нёбо. Там, утверждали йоги, находится точка, которая замыкает энергетический контур тела и возвращает сознание в состояние равновесия. Такой физический якорь, реальная точка осознанности мне как раз и нужна для закрепления базовых настроек.

Я прижала язык к нёбу и замерла, прислушиваясь к ощущениям. Сначала ничего не происходило, потом лёгкое, едва заметное тепло в основании черепа. Потом появилось странное чувство, будто что-то, бывшее перекошенным, встало на место.

Я открыла глаза и посмотрела на свои руки. Серовато-бежевый оттенок уходил, сменяясь обычным, живым цветом кожи, плечи медленно расправились. Рост, кажется, тоже вернулся. Я всё ещё прижимала язык к нёбу, и с каждым вдохом тело словно говорило: "Вот она я, вот моя форма, мой базовый облик. Я спокойна".

Я посмотрела на Мерца. Он всё ещё переживал за меня, но уже не так сильно. Зато до меня донёсся скрипучий голос Ховра: "Кажется, ты успела вляпаться во что-то неприятное."

Старый дух возник в дверях, точнее, просочился сквозь двери и уставился на меня своим недовольным, но цепким взглядом.

— Я их видела, Ховр. Лярв и разных тёмных сущностей в Косом переулке. Они, оказывается, повсюду: на людях, на зданиях, в тенях.

Ховр поджал губы. Невидимая книга в его руках захлопнулась с тихим хлопком.

— А что ты хотела? — строго сказал он. — Ты расширила зрение, теперь ты видишь не только красоту, но и грязь. И чем дальше, тем больше. Кто умножает познания, умножает скорбь, как говорили ещё до того, как твои предки выродились в интриганов и зануд.

— И что мне делать?

— Для начала не паниковать, — он с важностью уселся на кресло и заложил ногу на ногу. — Лярвы не опасны для взрослого мага, особенно, если он их видит как ты.

Я вздохнула:

— Я не об этом, я о том, что будет дальше. Если я продолжу тренировки, продолжу расширять восприятие — что ещё я увижу? И не сведёт ли это меня с ума?

Ховр посмотрел на меня долгим взглядом, таким долгим, что я успела бы сосчитать до десяти, если бы не разучилась считать от волнения.

— Безумие Блэков, — произнёс он. — Ты о нём слышала?

— Слышала... Мать упоминала. Проклятие?

— Предрасположенность, — поправил он. — Как слабые лёгкие или хрупкие кости. Если не перенапрягаться — проживёшь долгую жизнь, но ты явно перенапрягаешься, вернее вынуждена это делать. Твои глаза теперь видят то, что не предназначено для глаз живых, твои уши слышат шёпоты, которые не предназначены для слуха смертных. Ты думаешь, это бесплатно?

Я молчала. Мерц тихо сидел на подоконнике, и его перламутровая шёрстка потускнела. Ему, как порождению детской фантазии, все эти ужасы были чужды, он просто чувствовал, что его хозяйка расстроена, и от этого ему самому становилось плохо.

Я решительно встала. Так поднимаются с кровати после болезни, когда решают: всё, хватит.

— Значит, так, — сказала я. — Мой план меняется. Первым пунктом теперь идёт психика. Не зрение, не слух, не кости, а психика. Если я сойду с ума от того, что увижу, всё остальное не будет иметь значения.

Ховр поджал губы, но промолчал. А я уже сидела за столом, склонившись над своим Журналом метаморфизма, и составляла новый настрой. Медленно, тщательно подбирая каждое слово — теперь для убеждения разума. Сытин говорил: слово должно быть твёрдым, как гвоздь. Сейчас мне нужен был символический гвоздь, хм... в голову, чтобы держалась.

Через полчаса настрой был готов. Я перечитала его:

— Я создаю устойчивую, несокрушимую психику. Мой разум спокоен и ясен в любой ситуации. Я вижу всё, что открывается моему восприятию, и воспринимаю это философски. Тёмные сущности, светлые сущности, хаос и порядок — всё это части единого мира, и я наблюдаю их без страха. Мой разум как скала, мои нервы — стальные канаты, моё настроение не зависит от внешних проявлений. Я сохраняю внутренний покой и равновесие всегда и везде. Я способна увидеть самое страшное и остаться собой. Я способна увидеть самое прекрасное и не потерять голову. Моя психика адаптируется к любым нагрузкам и становится только крепче. С каждым днём я всё более устойчива, спокойна, гармонична. Да будет так.

Ну, какой-то странный настройчик у меня вышел, слегка философский. Ту же самую мысль можно выразить проще. Например, фразой из пелевенского романа "Чапаев и Пустота": "Сила ночи, сила дня — одинаково... фигня." Ещё подходит строчка из песни: "Настоящему индейцу завсегда везде ништяк". Блин, ни на что серьёзное я сегодня не была способна, может, вернусь к этому завтра.

— Я дам тебе защиту, — произнёс вдруг Ховр, до сего момента молча смотревший на мои метания. — То, что ты делаешь своими настроями — это твои придумки, и не сказать, чтобы бесполезные, но я дам тебе древнюю и уже позабытую родовую защиту.

Я вздрогнула от неожиданности, а потом села ровнее.

— О, ты и так можешь?

— Я Хранитель, — заявил он с достоинством. — Моя задача следить, чтобы магия рода не рассеялась, а что может быть опаснее для родовой магии, чем чужой разум, который в неё вторгся? — Он сделал паузу и добавил: — Или свой собственный разум, который её разбазаривает.

— Значит, — сказала я наконец, обдумав его слова, — эта твоя техника защитит меня от безумия Блэков?

— И не только, на самом деле Благословение Отвергнутых защитит тебя от трёх вещей: от внешнего вторжения — любой, кто попытается залезть в твою голову, встретит несокрушимую каменную стену. От внутреннего хаоса — твои собственные эмоции перестанут быть землетрясением, которое крушит все постройки. И от наследственного безумия. Оно удержит рассудок в форме, даже когда весь мир вокруг будет рушиться.

— Звучит прекрасно... И ты предлагаешь мне это, почему?

— Я предлагаю тебе это, потому что ты единственный Блэк за последние сто лет, который хотя бы слушает, когда я говорю, — процедил он. — К тому же, ты в последнее время показала себя сильной и дерзкой натурой. Мне импонирует потомок, бросающий вызов судьбе, это в характере истинных Блэков.

Он сунул руку куда-то в складки своего призрачно-пыльного сюртука и извлёк оттуда крошечный, почти невесомый комочек пепла.

— Это пепел от выжженных имён, — сказал Ховр. Голос его прозвучал глуше обычного. — С гобелена Блэков. Когда кого-то изгоняли из рода, его имя выжигали заклинанием. От имени оставался только пепел. Хранить его — мой удел.

Он посмотрел на комочек, и я вдруг поняла, что передо мной не просто пыль. Это память о многих и многих отвергнутых Блэках: мужчинах и женщинах, которых род признал недостойными.

— Здесь есть пепел от имени твоей матери, — продолжал Ховр. — И от многих других, о ком ты никогда не слышала.

Он поднял на меня глаза, и что-то в его лице изменилось. Всегда брюзгливое, вечно недовольное, сейчас оно казалось древним, тёмным и... каким-то возвышенным.

— Подойди, — сказал он.

Я шагнула вперёд. Ховр обмакнул палец в пепел (тот прилип к его призрачной плоти, как если бы палец был настоящим), и трижды коснулся им моего лба.

— От безумия, от врагов и от хаоса, — произнёс он, и голос его прозвучал для меня как удар колокола.

Пепел обжёг кожу холодом, а сам Ховр заметно изменился. На мгновение (на одно лишь короткое, ослепительное мгновение) он перестал быть сгорбленным духом, сотканным из пыли. Его плечи расправились, спина выпрямилась, и он стал выше, гораздо выше. Его призрачная плоть потемнела, налилась густой, почти осязаемой чернотой, и теперь передо мной стояла не сутулая фигура в потёртом сюртуке, а нечто величественное, грозное, как статуя древнего короля, высеченная из обсидиана. Глаза его, только что бывшие тусклыми и подслеповатыми, вспыхнули холодным, серебристым светом, и тут же погасли.

Это длилось всего секунду, а потом он снова стал прежним, и остатки пепла на его пальце растаяли.

— Всё, — произнёс он будничным, скрипучим голосом. — Защита поставлена и пригодится, особенно от твоего собственного хаоса, который ты почему-то называешь "эмоциональной нестабильностью". Носи, не поцарапай.

Он сделал паузу, и вдруг уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки.

— А то знаю я вас, современных Блэков: вечно всё ломаете.

Я стояла, чувствуя, как холодный пепел на лбу медленно впитывается внутрь, и обалдевала не столько от ритуала, сколько от того факта, что Ховр соизволил пошутить. Мне сначала хотелось сказать что-то подобающее моменту, что-то благодарное, торжественное, может быть, даже почтительное, но его шутка... Шутка! Первая за всё время нашего знакомства.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела. С подоконника донёсся тонкий, переливчатый звук, как будто кто-то рассыпал горсть серебряных колокольчиков. Мерц заливался своим искристым смехом.

— Не поцарапай! — выкрикнул он, и его перламутровая шёрстка засияла, как новогодняя гирлянда. — Ты пошутил! Старый ворчун пошутил! Дора, ты слышала? Он пошутил!

— Я не глухая, — отозвалась я, но губы уже расползались в улыбке.

Ховр немедленно насупился и сделал вид, что ничего не произошло. Но его аура (я видела её краем магического зрения), — чуть заметно порозовела.

— Никакой дисциплины, — проворчал он. — Я провожу древний ритуал, а вы хихикаете, как маггловские школьники. В моё время к Пепельному Завету относились с почтением.

— В ваше время, — сказала я, всё ещё улыбаясь, — Блэки, наверное, вообще не умели смеяться.

— И это было правильно, — отрезал Ховр. — Смех разрушает концентрацию. И репутацию. — Он помолчал и добавил уже мягче: — Хотя один короткий смешок раз в столетие, полагаю, допустим.

Мерц снова залился своим колокольчиковым хохотом. Я подхватила, и мы смеялись вместе, я и мой перламутровый "воображаемый" друг. А Ховр развернулся, и прежде чем он окончательно растворился, мне показалось или он всё-таки чуть заметно, едва-едва, кивнул? Не мне, а скорее, самому себе как человек, который сделал что-то важное и теперь может наконец расслабиться.

— Несносная девица, — донёсся с чердака скрипучий голос, но теперь он звучал почти ласково.

Я сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела на стопку учебников, высившуюся на письменном столе. "Продвинутое зельеварение", "Трансфигурация для седьмого курса", "История магии: полный свод", "Руны: практическое применение", "Защита от Тёмных искусств: теория и практика"... И это только те, что я купила в Косом переулке при своей последней вылазке в магический квартал. А ведь были ещё книги за предыдущие шесть лет, которые я в лучшем случае помнила фрагментарно, через "архив" прежней Тонкс.

Архив работал странно. Иногда (как тогда, с заклинанием Вера Верто), он подбрасывал нужное слово в нужный момент, но в основном молчал. Я не могла просто "вспомнить" пройденный материал, скажем, за пятый курс по зельям. Архив Тонкс был похож на библиотеку, в которой погасили свет: книги на месте, но найти нужную затруднительно.

А скоро Хогвартс, седьмой курс. ЖАБА. И профессора, которые знают меня, вернее, её шесть лет и ожидают определённого уровня. Если я приду на первый же урок и не смогу ответить на элементарный вопрос Снейпа, он не просто удивится. Он заподозрит.

Мне нужна была эйдетическая память. Не просто хорошая, не улучшенная, а именно фотографическая — способная воспроизвести любую информацию в точности, как она была воспринята. Чтобы один раз прочитал страницу, и она отпечаталась в голове навсегда, со всеми абзацами, схемами и примечаниями на полях. Всегда мечтала о такой, и вот теперь имею возможность такую заполучить.

— Ты опять напряжённо думаешь, — заметил Мерц с подоконника. — У тебя между бровей появилась глубокая складка как у Ховра.

— У Ховра складка между бровей — это его нормальное состояние, — отозвалась я. — А я думаю о гиппокампе.

— О ком? О гиппокатампе? Это родственник гиппопотама? — Мерц, кажется воспринял термин как новую шутку.

— О гиппокампе. Это часть мозга, которая отвечает за память. И о синаптической пластичности. И о новых нейронных связях.

Мерц моргнул. Потом посмотрел на куклу с фиолетовыми волосами и сказал ей:

— Она говорит страшные слова, но я думаю, это что-то важное.

Я не поддержала игру, а принялась записывать в Журнал всё, что помнила о памяти. Сведения были поверхностными, но тем не менее скоро довольно внушительный конспект лёг на бумагу мелким, убористым почерком. Передо мной лежал мой новый настрой:

"Я перестраиваю свою память. Я создаю эйдетическую память — точную, как фотографический снимок. Всё, что я вижу, слышу или читаю, запечатлевается в моём сознании навсегда. Мои синапсы становятся сильнее с каждым мгновением. Моя память работает идеально. Белки, отвечающие за необходимые для этого процессы, вырабатываются в изобилии. Мой гиппокамп активен и продуктивен. Новые нейроны рождаются легко и встраиваются в существующие сети. Связь между гиппокампом и корой быстрая, чистая, без потерь. Я удерживаю в голове столько информации, сколько нужно. Ничто не теряется, ничто не забывается. Я читаю страницу — и она отпечатывается в памяти навсегда. Я слышу разговор — и каждое слово сохраняется в точности. Да будет так."

Я повторила настрой трижды. После первого раза в висках запульсировало тепло. После второго я вдруг вспомнила, сама, без подсказки, рецепт бодроперцового зелья, которое прежняя Тонкс варила на пятом курсе. После третьего прочтения что-то щёлкнуло у меня в голове, как будто открылась дверь, и я ахнула.

Архив прежней Нимфадоры открылся весь разом. Я напряглась, ожидая, что сейчас на меня хлынет поток воспоминаний — шесть лет учёбы, уроки, экзамены, учебники и библиотечные книги. Что я сейчас увижу всё, что знала она, и стану наконец полноценной Тонкс не только телом, но и памятью.

И тут меня ждало разочарование.

— О, Мерлин, — прошептала я. — Нет. Нет-нет-нет.

— Что такое? — встревожился Мерц.

Я схватилась за голову. Архив открылся, но он был... каким-то полупустым. То есть, какие-то знания там были: я помнила, как МакГонагалл превращалась в кошку и обратно на первом уроке на первом курсе, помнила забавную гримаску на лице Флитвика, когда он показывал Левиосу, помнила, как мы с Чарли Уизли обсуждали драконов на Травологии. Но всё это было фрагментарно, бессистемно, дыряво. Одни эмоции вместо знаний.

Прежняя Нимфадора, оказывается, была не самой прилежной ученицей. Она запоминала только то, что показалось интересным. Она могла с горем пополам зазубрить параграф на один вечер, не понимая смысла, чтобы сдать зачёт, а на следующий день благополучно его забыть.

— Ну, наверное, это нормально, — пробормотала я. — Эмоциональная память... Хотя, нет, не нормально! Рассеянность и забывчивость прежней Тонкс была, на мой взгляд, ужасающих размеров.

— Значит, так, — сказала я сама себе строго. — Архив — это бонус, и за него спасибо, но чтобы стать знающим человеком и магом, мне придётся потрудиться самой. Чики-брики не будет, будет работа.

Мерц склонил голову набок и с ужасом произнёс, смотря на гору учебников:

— Ты будешь читать всё это?

— Да, именно так, буду читать всё от корки до корки.

— Ты как машина, — заметил он. — Очень скучная машина.

— Ну, терпенье и труд всё перетрут, — отозвалась я, уже открывая первый том.

И я начала читать, страница за страницей, глава за главой. Настрой, который я создала для улучшения памяти, работал безупречно: теперь каждая прочитанная страница отпечатывалась в голове именно так, как я и хотела: без искажений, без провалов, без "кажется, здесь было что-то ещё". Я читала, закрывала книгу и видела прочитанное как наяву, от первой до последней буквы, включая номера страниц.

Через час первый учебник был готов. Я отложила его в сторону, потянулась так, что хрустнул позвоночник, и рухнула на кровать. Мерц тут же забрался на подушку и заглянул мне в лицо.

— Ты теперь всё-всё знаешь?

— Я теперь знаю всё, что написано в этом учебнике.

— Тогда скажи что-нибудь умное.

— Аконит, также известный как борец или волчий корень, используется в зельеварении как успокоительное средство, но при неправильной дозировке вызывает паралич дыхательных путей. Собирать его рекомендуется в полнолуние в серебряную тару.

Мерц изумлённо заморгал, а потом издал свой фирменный звук — смесь чиха и восхищённого визга.

— Ты как книга! — заявил он. — Как очень, очень скучная книга!

— Спасибо, Мерц. Но ты прав, надо менять вид деятельности в качестве отдыха. Пожалуй, тебе понравится моя следующая тренировка!

Я действительно собиралась потренироваться в трансфигурации одежды. Да, метаморфизм позволял менять внешность, но не гардероб. И если я когда-нибудь рискну принимать облик других людей (а я собиралась), мне нужно было научиться менять и одежду. Не покупать же десятки размеров и фасонов на каждый случай.

Моя старая школьная мантия висела на спинке стула. Это был простой чёрный балахон с эмблемой Хаффлпаффа. Я положила его перед собой на кровать и направила палочку.

"Начнём с чего-нибудь попроще", — подумала я.

Например, халат Филча: грубая коричневая ткань, протёртая на локтях, заплатка на левом плече, карман, оттопыривающийся от связки ключей, и вечный запах пыли. Прежняя Тонкс почему-то помнила его до мельчайших деталей (впрочем, ей частенько приходилось бывать у завхоза на отработках из-за её неуклюжести). Я сосредоточилась и взмахнула палочкой. Мантия дрогнула, пошла волнами и превратилась в точную копию филчевского халата, даже заплатка была на месте. Я накинула его на плечи, сгорбилась и прошамкала, подражая завхозу: "Опять уронили доспехи, мисс Тонкс? Нарушение! Отработка!" Мерц прыснул со смеху и чуть не свалился с подоконника.

"А теперь что-нибудь посложнее", — решила я. Сюртук Снейпа. Я закрыла глаза и представила его: чёрный, застёгнутый на тысячу крошечных пуговиц, высокий воротник, рукава, плотно облегающие запястья. Тут я скорее взяла за образец кадр из фильма, так как прежняя Тонкс боялась лишний раз взглянуть на Снейпа. С её-то моторной неловкостью! Впрочем, Снейпа тоже можно понять: уронить кипящий котёл, это не тоже самое, что налететь в коридоре на пустые рыцарские доспехи. Я взмахнула палочкой, и на месте халата завхоза возник точный снейповский сюртук. Я надела его, застегнула на все пуговицы (что заняло уйму времени) и посмотрела на Мерца ледяным взглядом. "Мистер Мерцун, — произнесла я голосом Снейпа, — вы снова пренебрегаете нашими важными правилами. Десять баллов с вашего воображаемого факультета". Мерц пискнул и спрятался за куклу.

Следующей была мантия МакГонагалл. Изумрудно-зелёная, строгая, с клетчатой подкладкой и острыми плечами. Эта ткань должна быть жёсткой, держащей форму, как и сама МакГонагалл. Я справилась с ней за минуту, даже булавку в виде герба Хогвартса скопировала. А потом решила бросить себе вызов и попробовать наряд Дамблдора.

Вот где было настоящее испытание! Тёмно-фиолетовый шёлк, переливающийся золотыми звёздами. Я провозилась минут пятнадцать. Звёзды не хотели блестеть, фоновый цвет получался то слишком тёмным, то слишком блеклым, но в конце концов я добилась своего: мантия висела передо мной, переливаясь и мерцая, и звёзды на ней сияли, ослепляя. Я накинула её на плечи, поправила воображаемые очки-половинки и произнесла: "Счастье можно найти даже в тёмные времена, Мерц. Особенно если не забывать про шутки". Мерц зааплодировал.

Я сняла мантию Дамблдора, вернула своей мантии исходный вид и решила, что готова прогуляться по маггловскому Лондону. Мне был нужен просто город, в котором можно затеряться в толпе, а потому я надела самую обычную одежду — джинсы и футболку, и поехала на самом обычном автобусе.

Лондон встретил меня шумом, солнцем и запахом выхлопных газов. Я вышла из автобуса на оживлённую улицу и с любопытством огляделась: двухэтажные автобусы, красные телефонные будки, толпы туристов с картами, уличные музыканты, витрины, вывески. Всё меня радовало. Я не включала дополнительные режимы своего видения и просто наслаждалась прогулкой: бродила без карты, без плана, просто сворачивая туда, куда несли ноги. Прошла по Набережной Виктории, купила мороженое в ларьке, поглазела на уличных художников. И тут, свернув в какой-то сквер, я наткнулась на нечто совершенно неожиданное.

Это был какой-то шумный фестиваль. Повсюду сновали люди в странных костюмах: эльфы с длинными светлыми волосами, гномы с бутафорскими бородами, хоббиты с мохнатыми ногами, рыцари в доспехах, волшебники в остроконечных шляпах и с посохами. Я заинтересованно разглядывала эту процессию, и до меня медленно доходило: это же косплей по "Властелину колец". Пусть трилогия Питера Джексона ещё не вышла, но ролевые игры по книгам Толкина уже имели место быть. Вот, пожалуйста, люди нарядились в персонажей любимых книг и ходят по улицам, как ни в чём не бывало.

Я стояла и смотрела, как мимо меня проходит высокий Гендальф с накладной седой бородой и с огромным посохом. За ним следовал Леголас с луком за спиной и светлыми волосами, убранными в косы. Не Орландо Блум, конечно, но тоже ничего. Дальше шёл Арагорн в потёртом плаще, с мечом на поясе. Гимли ковылял с бутафорским топором, множество разнообразных хоббитов шагали босиком. Были орки в устрашающих масках. Даже дракон на палках, которого несли четверо энтузиастов — и тот был.

Толпа косплееров двигалась к центру парка, и я, не удержавшись, пошла следом. А потом подумала: "Ну а почему бы и нет? Уши-то я уже умею отращивать. Спорим, мои эльфийские ушки будут тоньше и изящнее всех накладных!".

Я зашла за угол киоска, прикрыла глаза и сосредоточилась. Через несколько секунд я ощупала свои вытянувшиеся и заострившиеся уши и длинные светлые волосы. Конечно, мне сейчас не помешало бы длинное, струящееся платье цвета слоновой кости с серебряной вышивкой по подолу, но нарушать запрет на колдовство на каникулах не хотелось даже для убедительного образа. Буду эльфийкой в майке, главное, это настроение.

Моё появление среди фестивальной толпы не осталось незамеченным. Какой-то хоббит (ну, парень в костюме хоббита) уставился на меня и чуть не выронил бутафорское кольцо, которое он почему-то нёс на вытянутой ладони. Я уже хотела закричать "Моя прелесть!", как приятный голос произнёс прямо в эльфийское ушко:

— Леди, ваш образ поразителен. Я не встречал более убедительной эльфийки за весь фестиваль. — И добавил с лёгким поклоном: — Позволите узнать ваше имя?

Я едва не фыркнула, но сдержалась. Вместо этого сделала такое же плавное, эльфийское движение рукой и ответила:

— Меня зовут... Линдиэль, что означает "звёздная песня". Я из Ривенделла.

— Линдиэль, — повторил он, явно наслаждаясь звучанием. — Прекрасное имя. Вы не против, если я составлю вам компанию?

И он составил. Мы прошли вместе через весь парк. Леголас рассказывал мне о фестивале, о том, как он сам шил костюм, и мастерил свой лук, и о том, что он "всегда чувствовал себя немного эльфом". Я кивала, улыбалась и изо всех сил старалась не смеяться. Правда, когда этот Леголас начал декламировать стихи на эльфийском (ну, на том, что он считал эльфийским), я поняла: пора закругляться. Быстро нырнула за лоток с хот-догами и, пока он отвлёкся на пробегавшего мимо гнома, оперативно сменила внешность. Уши вернулись в человеческую форму, волосы стали короче и темнее, лицо — проще, незаметнее. Я даже рост слегка уменьшила, просто на всякий случай.

Через секунду из-за лотка вышла совсем другая девушка — обычная магловская туристка, которая с любопытством разглядывала толпу. А Леголас уже крутил головой, пытаясь отыскать свою прекрасную Линдиэль. Он прошёл мимо меня, не заметив, и двинулся дальше, вглядываясь в лица прохожих.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться в голос. Бедный Леголас. Он ещё долго будет искать свою эльфийку, но, с другой стороны, теперь у него будет отличная история для друзей.

Я ещё немного побродила по фестивалю, послушала, как группа студентов поёт песню гномов, а потом направилась домой. Настроение было великолепным. Я впитала атмосферу этого карнавала, навеселилась от души и теперь чувствовала себя не просто супер-метаморфом, а живым человеком, который может и учебники штудировать, и эльфийские уши отращивать, и от Леголасов уворачиваться. Всё-таки иногда полезно выбираться из магического мира в мир, где самый страшный враг — это слишком настойчивый парень с бутафорским луком.