Держи лицо, Тонкс! (джен)

Глава 1. Держи лицо, Тонкс

В прошлой жизни меня звали Оля Серова, и это была на редкость говорящая фамилия.

Серая мышка, ничем не примечательная, без особых талантов, без удачливости, без внешности, которую можно было бы назвать хотя бы сносной. Я не то чтобы страдала от этого (для страданий нужна какая-то энергия, какой-то внутренний огонь), нет, я просто текла по жизни, как мутная речка по равнине: неспешно, скучно, без поворотов и порогов. И закончила я эту невнятную жизнь так же нелепо, глупо и обидно, как и прожила: уставившись в экран смартфона на лестнице, один неловкий шаг в пустоту, и серый бетонный угол подъезда (последнее, что я помню), впивающийся мне в висок. Череп, как выяснилось, оказался не таким уж и крепким.

И вот теперь я лежала в каком-то незнакомом месте, но точно не в больнице, а в милого вида и средней степени захламленности комнатке. Это была небольшая спальня на втором этаже особнячка, за окном виднелась подъездная дорожка, аккуратный газончик, всё какого-то до скрежета английского вида.

Тело, в котором я находилась, тоже было чужое, хоть и девичье, а сознание ещё хранило где-то на донышке отголоски ужаса от того нелепого падения. Но физически я ощущала себя совершенно целой, здоровой и бодрой.

"Неужели мне в первый раз в жизни повезло, и я не умерла окончательно? Получила второй шанс?" — думала я с интересом рассматривая свои новые тонкие руки, торчавшие из слегка коротковатых рукавов мягкой фланелевой пижамы с весёленьким цветочным рисунком.

Ситуация была странная, но я приняла её как данность слишком быстро, слишком спокойно, как принимают факт дождя за окном. Попадание? Пусть будет так, я не слишком-то дорожила своей унылой старой жизнью, потому и не слишком-то сильно расстраивалась. По-крайней мере, пока.

К зеркалу я всё-же подошла с замиранием сердца, с тем особым холодком в солнечном сплетении, какой бывает перед важным открытием. И оттуда на меня взглянула симпатичная девушка с розовыми волосами. Вау! Как смело! Я бы в прошлой жизни сама никогда не решилась покраситься в такой цвет — слишком ярко, слишком вызывающе, слишком заметно. А вот моё новое лицо показалось мне смутно знакомым, словно я видела его когда-то, но не могла вспомнить где.

И тут с моей новой внешностью начали происходить странные вещи.

Не успела я мысленно одобрить розовый цвет, как кончики волос начали стремительно краснеть и удлиняться, просто так, без спроса, без моего желания. Прежний аккуратный носик теперь приобрёл ахматовскую горбинку, и на щеках выступили веснушки. Я замерла, вытаращившись в зеркало, и оттуда на меня теперь смотрела иная девушка — такая же странная, яркая, но другая.

"Неужели всё же больница? — мелькнула мысль, холодная и липкая. — Предсмертные галлюцинации? Последний всплеск угасающего мозга?"

Нестабильность, текучесть, пластичность моего нового тела огорчили меня и испугали куда сильнее, чем недавнее смертельное падение. То была мгновенная тупая боль и темнота, а это — живой, текучий кошмар, который смотрел на меня из зеркала и изменялся каждую секунду.

В ужасе, желая хоть как-то зафиксировать свою точку сборки, я перевела взгляд на книжную полку, потом на письменный стол (на нём царил достаточно живописный творческий беспорядок), и мой взгляд скользнул по странного вида пергаменту, небрежно брошенному поверх стопки учебников. В правом верхнем углу было написано: "Эссе по зельеварению. Ученица шестого курса Нимфадора Тонкс".

Приехали.

— Нимфадора! — послышался с первого этажа мелодичный женский голос. — Спускайся завтракать!

Моё новое имя вызвало приступ глухого раздражения. Уж насколько я ненавидела своё прежнее имя (никакущее, ничем не примечательное), и то мне нравился долгий мягкий медитативный "ль" в середине имени Ольга.

Но Нимфадора? Нет, это никуда не годилось. Резкое, грубое "Дора", и легкомысленное "Нимфа" никак не сочетались. А если ещё учесть аллюзию на набоковскую нимфетку, становилось совсем противно, до скрежета зубовного. Нет уж, продолжу традицию прежней владелицы этого тела и попрошу всех называть меня по фамилии. Тонкс. А что? Звучит неплохо — как выпущенная стрела: щелчок тетивы, звон и полёт. Да, это мне подходило. Решено.

Но что делать со скользящей внешностью? Я и не подозревала, что Тонкс настолько не контролировала свой метаморфизм.

Я сделала несколько шагов к окну, и тут же, не учтя центр тяжести нового тела, больно ударилась мизинцем о ножку стула. Боль была пронзительная, до искр из глаз. Так, этого ещё не хватало. Я забыла, кажется, одну важную деталь канона: Нимфадора Тонкс была неуклюжей. Ванька-встанька, вечно набивающая шишки, задевающая косяки плечом и опрокидывающая локтем кружки с какао и подставки для зонтиков в форме тролльих ног. Ну, уж нет, стоило перерождаться, чтобы снова быть невезучей неуклюжей нескладёхой!

Первая радость от того, что я попала в такой яркий, прекрасный персонаж поттерианы, как-то угасла. На деле быть Тонкс оказалось неприятно. Я даже не знала, как я выгляжу на самом деле. Понаблюдав за собой в зеркале ещё немного, я поняла, что даже малейшие эмоции вызывали спонтанные изменения моих черт. Как я вообще дожила до семнадцати лет? И, о, Господи, Мерлин и все святые, что про меня думают соседи? Ведь вокруг живут просто обычные люди, которые никак не готовы к тому, чтобы у человека за завтраком нос превращался в свиной пятачок от удивления.

Пока я обдумывала всё это, волосы, брови, овал лица плавно перетекали из одной формы в другую и менялись самым пугающим для меня образом. Лицо жило своей, отдельной от меня жизнью.

Так. Надо брать себя в руки. Как-то удерживать точку сборки в одном положении. Строжайшая дисциплина. Контроль над эмоциями. Я вспомнила, как в книжке Нимфадора утратила свой метаморфизм в период депрессии и страданий по Римусу Люпину: волосы стали серыми, безжизненными, лицо застыло унылой маской, и она не могла изменить даже цвет бровей. Но нет, совсем избавляться от такого великолепного рояля в кустах — это было бы глупо. Метаморфизм огромный плюс, огромное преимущество, я не желала, чтобы этот великолепный дар исчезал. Я должна управлять им сама, по собственной воле и в практических целях, а не течь, как реченька журчащая по камушкам, пугая себя и окружающих.

И депрессивного оборотня в мужья я уж точно не выберу, вдруг вспомнила я печальный конец канонной Нимфадоры.

Хотя теперь, в шкуре Тонкс, я, кажется, понимала, что с Римусом их могла сблизить общая беда, общая трагедия оборотничества и неконтролируемого изменения. И понимала, почему она смогла почувствовать и пожалеть Люпина. "Она его за муки полюбила, а он её — за сострадание к ним". Ну нет, не бывать такому. Я отыграю эту карту самым наилучшим образом, и совсем не так, как было в каноне. Не зря же мне дали второй шанс.

Взглянув на себя в зеркало, я твёрдо сказала вслух, пробуя новый голос на вкус:

— Держи лицо, Тонкс.

И представила себя красавицей неописуемой, с правильными тонкими чертами лица, со спокойным, уверенным взглядом. Постаралась зафиксировать эту картинку, зафиксировать состояние — ровное, эмоционально устойчивое состояние уверенной в себе семнадцатилетней девушки, довольной полностью собой. Вот в таком состоянии мне и нужно пребывать постоянно.

Внизу, на кухне, послышался звон посуды и бодрый, чрезмерно громкий голос, принадлежавший, видимо моей новой матери Андромеде Тонкс, в девичестве Блэк, снова воскликнул: "Дора! Завтрак стынет!"

Ну что ж. Я готова спуститься и начать свою игру.

Держи лицо, Тонкс. Держи лицо!

Спускалась я по лестнице с осторожностью сапёра, идущего по минному полю. Правая нога, кажется, решила "немного подрасти во время пути", и мне приходилось переставлять её с той особенной, сосредоточенной неуклюжестью, которая, видимо, и составляла суть моей новой походки. Я сполна поняла теперь причину неуклюжести прежней Тонкс: её тело постоянно чуть-чуть сдвигалось, а если меняется (пусть даже чуть-чуть) длина ног, вес и пропорции — это сбивает вестибулярный аппарат и центр тяжести.

"Ничего, — утешала я себя, цепляясь за перила. — Ты просто заново учишься ходить. Как ребёнок. Только ребёнок не боится, что у него на пятой ступеньке отрастёт копыто".

Кухня встретила меня запахом овсянки, подгоревшего тоста и чего-то ещё (кажется, сушёных трав, подвешенных пучками к потолочной балке). Помещение было небольшим, но уютным, как и всё в этом доме: белые деревянные шкафчики, магловский электрический чайник на столешнице, на окне горшок с фиалками, на стене — часы с кукушкой, которая, судя по нервному подрагиванию стрелок, подозревала, что в доме творится что-то неладное. И ещё на стене висел коллаж из фотографий — часть волшебных (на них Нимфадора махала рукой и корчила рожи), часть обычных, маггловских (Тед с удочкой, Андромеда в саду, вся семья на фоне какого-то здания).

За столом уже сидели родители моего нового тела.

Андромеда в домашнем халате с узором из павлиньих перьев разливала чай. При утреннем свете, падавшем из окна, её сходство с Беллатрисой проступило с пугающей отчётливостью. Те же скулы, тот же разлёт бровей, та же линия подбородка, густые волнистые волосы. Но у Беллы, насколько я помнила по фильмам, это лицо было перекошено фанатизмом, а у Андромеды — было спокойным. Глаза, тёмные и глубокие, смотрели устало, но с каким-то затаённым теплом. И рот был мягче. Беллатриса, наверное, никогда не улыбалась так, как улыбалась сейчас Андромеда: чуть иронично, чуть снисходительно, но без грамма жестокости.

— Дора, — сказала она, пододвигая ко мне тарелку с овсянкой, — ты сегодня, кажется, побила собственный рекорд по утреннему туалету. Я уже начала опасаться, что ты превратилась в комод и не можешь выбраться из комнаты.

— Я просто... задумалась, — ответила я, усаживаясь на стул и молясь, чтобы нос остался носом, а уши — ушами.

— Опасное занятие, — подал голос Тед.

Я повернулась к нему и впервые как следует разглядела своего нового отца. Тед Тонкс оказался человеком, сама внешность которого служила опровержением всего, во что верили Блэки. Если Андромеда была мраморной статуей, то Тед был старым, уютным креслом. Лицо у него было широкое, доброе, с мягкими складками у рта, с залысинами, которые он и не думал маскировать, и с глазами, в которых плясали чёртики человека с отличным чувством юмора. И одет он был в твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях — классический наряд добропорядочного англичанина.

— Привет, Нимфозавр, — произнёс он с той особой, чуть смущённой нежностью, с какой отцы обращаются к дочерям, внезапно превратившимся из лягушат в девушек. — Цвет волос тебе сегодня особенно удался.

Я машинально потрогала волосы. Хм, хотела же держать нейтральный каштановый.

Завтрак потёк своим чередом. Тед читал маггловскую газету (я заметила заголовок "Тэтчер: отставка или переворот?") и время от времени комментировал. Андромеда слушала вполуха, подкладывая мне в тарелку тосты и мёд. Я ела и наблюдала за ними обоими, пытаясь собрать в голове цельную картину этой семьи, в которую меня занесло.

Тед звал жену Энди, Андромеда звала его "милый", и в её голосе это звучало не как привычка, а как тихое утверждение факта: да, милый, и плевать, что по этому поводу думает род Блэков. Они обменивались короткими, ничего не значащими репликами о погоде, о сломанном кране в ванной, о том, что соседка миссис Крэбтри опять вывесила бельё раньше восьми утра (Тед утверждал, что это демонстрация, Андромеда — что просто бессонница). И в этом обмене было столько спокойной, наработанной годами совместности, что у меня на секунду защемило сердце.

Наконец Тед допил чай, сложил газету, поднялся и, поцеловав Андромеду в макушку (она слегка улыбнулась одними глазами), а меня — в пробор (я замерла, не зная, как реагировать), и сказал:

— Всё, я помчался, буду поздно. — Он уже стоял в дверях, натягивая плащ, но вдруг обернулся и бросил, ни к кому конкретно не обращаясь: — И, кстати, если кто-то опять захочет опробовать новое заклинание, умоляю, не на тостере. Он у нас один.

— Это была случайность, — отозвалась Андромеда с достоинством. — И тостер с тех пор работает даже лучше.

Но Тед уже исчез, входная дверь хлопнула. Мы остались вдвоём.

Тишина, повисшая после ухода Теда, была какой-то особенно плотной. Андромеда допила чай, поставила чашку на блюдце (аккуратно, без единого звяканья) и посмотрела на меня изучающим взглядом. Я напряглась: неужели заметила подмену?

— Ты какая-то тихая сегодня, — произнесла она наконец. — Обычно ты к этому времени уже успеваешь опрокинуть стул, разбить кружку и предложить перекрасить стены в цвет твоих ногтей.

Я собралась с духом, было трудно назвать её мамой, было страшно начинать серьёзный разговор, но, сейчас или никогда.

— Мам, — начала я, и это слово с трудом вылезло из горла, — можно спросить кое-что?

Андромеда чуть приподняла бровь жестом, до боли напомнившим Беллатриссу, отчего мне стало ещё неуютнее.

— Спрашивай.

— Почему я... ну, меняюсь? — Я посмотрела на свои руки, которые мирно лежали на коленях, и мысленно приказала им не дрожать. — Не в смысле "потому что ты метаморф", это я знаю, а в смысле — почему именно я. Почему ты не меняешься. И другие... Я просто... подумала. Утром. Пока задумывалась.

Андромеда долго смотрела на меня, потом вздохнула с чувством, похожим на облегчение.

— Знаешь, Дора, я ждала, когда ты задашь этот вопрос. — Она взяла чайник, долила себе ещё чаю, сделала глоток. — Но ты у нас всегда была... просто собой, не задумывалась о причинах своего... состояния.

Я промолчала. Во-первых, боялась спугнуть. Во-вторых, нос слегка зачесался, и я испугалась, что если открою рот, он заодно и отрастёт.

— Всё дело в том, — продолжала Андромеда, глядя куда-то поверх моей головы, в окно, где за стеклом шевелились ветки яблони, — что род Блэков очень, очень старый. И очень... консервативный. Они веками ценили неизменность. Чистоту крови, стабильность магии, всё вот это. Если ты Блэк, ты должен быть всегда одинаковым: одно лицо, одно мнение, одна линия поведения. Они даже на портретах стараются не менять выражения лиц.

Я кивнула, хотя в этом теле, конечно, никогда не видела живых портретов, но по книгам помнила: да, надменные физиономии, брюзжащие и зовущие домовиков.

— И когда кто-то из Блэков нарушал правила, — сказала Андромеда, и в голосе её проступила лёгкая, почти неуловимая горечь, — их исключали. Выжигали с гобелена, отрезали от рода. Меня за то, что я вышла за Теда. Дядю Альфарда за то, что оставил наследство Сириусу. Сириуса за то, что сбежал.

Она помолчала, крутя в пальцах чайную ложку.

— Когда меня выжгли с гобелена, моя магия, лишившись строгих рамок, изменилась, вырвалась из-под ограничений, начала вести себя излишне своевольно, бурлить в противовес запретам: и вот ты стала живым протестом к философии Блэков. Они ценят неизменность, а ты — воплощённая изменчивость, они ценят контроль, а твоё тело живёт своей жизнью.

Она замолчала. Я тоже молчала, переваривая услышанное. В кухне стало тихо, только часы на стене тикали, и в этом тиканье мне слышалось что-то зловещее. Я вдруг подумала, что моя предшественница могла покинуть это тело именно из-за такой спонтанности. Сердце. Сосуды. Внутренние органы. Если мои эмоции могут изменить форму носа, то что они могут сделать с сердечным клапаном?

Андромеда расценила моё молчание по-своему: протянула руку и накрыла мою ладонь своей.

— Ты спрашивала, в чём секрет твоей внешности, Дора. Секрет в том, что ты свободна. Свободна от рода, от их правил, от их проклятий, но у свободы, как у всего на свете, есть цена. И твоя цена — это необходимость управлять своим даром.

— Держать лицо, — прошептала я, вспомнив собственные слова, сказанные перед зеркалом.

Андромеда сказала ровно то, что я сама про себя уже решила.

— Да, — кивнула Андромеда. — Держать лицо во всех смыслах.

Она убрала руку, встала и пошла к раковине, левитируя перед собой наши пустые чашки. А я осталась сидеть, глядя на герань в горшке, на часы с нервной кукушкой, на свои руки. В голове у меня крутились обрывки мыслей: магия, Блэки, свобода, цена, держи лицо, держи лицо...

И ещё одна мысль, холодная, как сталь клинка: я теперь точно знала, от чего умерла прежняя Нимфадора. Не от падения и не от заклятия, а от эмоции, которая перехлестнула через край и перестроила что-то внутри. И если я не хочу последовать за ней, мне придётся выучиться тому, чему за две жизни никто меня не учил: понимать, что я чувствую, управлять своими эмоциями. Как бы сказали в моей прежней жизни, "развивать эмоциональный интеллект".

* * *

После завтрака я поднялась в свою комнату с решимостью человека, который твёрдо намерен если не победить, то хотя бы понять правила игры, в которую его зашвырнули без инструкции. За окном щебетали птицы, магловские часы на стене тикали размеренно и скучно, а в зеркале меня ждало моё собственное лицо, пока ещё относительно стабильное, но уже с лёгким зеленоватым отливом у корней волос. Кажется, от овсянки меня слегка подташнивало, и тело не замедлило об этом сообщить.

— Так, — сказала я вслух. — Начинаем.

Первым делом следовало выбрать постоянный облик. Не тот, в который меня швыряли эмоции, как щепку в шторм, а осознанный, выбранный мной. Я перебрала в уме варианты. Фиолетовое пламя, как у канонной Тонкс? Слишком вызывающе. Я не хотела быть плакатом. Я хотела быть симпатичной, но такой, чтобы соседка миссис Крэбтри, глядя на меня, думала "милая девушка", а не "боже, что у этой семейки с лицами".

После нескольких минут раздумий я остановилась на компромиссе: мягкие каштановые волосы до плеч, глаза глубокого орехового оттенка, нос прямой, но не слишком тонкий, такой, знаете, нос без амбиций. Скулы чуть смягчить. Губы оставить как есть, вот так... Общий эффект должен был получиться такой: "приятная молодая особа, которая не выкидывает фортелей". Идеальный облик для выживания в маггловском пригороде, да и в Хогвартсе я не хотела бы привлекать внимания. Достаточно будет странностей в моём поведении.

Я уставилась в зеркало и начала.

Процесс оказался сродни настройке старого радиоприёмника. Сначала я отдала слишком резкий ментальный приказ и волосы дёрнулись в рыжий, потом обратно. Левая бровь поползла вверх, но я мысленно прикрикнула на неё, и она нехотя опустилась. Нос на секунду заострился, но я уже знала, что с ним делать: представила себе тёплый, мягкий свет где-то в переносице и как бы выдохнула его в хрящи. Нос послушался и замер.

"Ты спокойна, — приказала я сама себе. — Ты гладкое озеро. Ты — старая, уставшая черепаха, которой лень даже моргать. Глаза в зеркале медленно, с натугой, но перестали менять цвет и зафиксировались в том самом ореховом оттенке, что я и хотела. Через десять минут передо мной стояла незнакомая, но симпатичная девушка — и она не менялась. Я улыбнулась ей. Она улыбнулась в ответ. Улыбка вышла чуть кривоватой, но хотя бы симметричной.

— Неплохо, — похвалила я отражение. — Для первого раза.

Я продержала лицо ровно четыре минуты. На пятой минуте в голову залезла мысль о том, что я молодец, и от этой мысли брови самовольно изменили форму, а волосы приподнялись как при лёгком начёсе. Я зарычала сквозь зубы, и брови вернулись обратно, но общее выражение лица теперь было чуть пристыженное. Факт оставался фактом: как только я переставала быть абсолютно, по-дзенски спокойной, тело немедленно реагировало.

Тогда-то мне и пришла в голову идея.

Я выдвинула ящик письменного стола (того самого, где валялось эссе по зельеварению), и после недолгих раскопок извлекла на свет потрёпанный блокнот в мягкой обложке. Пролистала: страницы были пусты. Видимо, прежняя Нимфадора не вела дневников. Что ж, начну я.

На первой странице я аккуратно вывела:

"Журнал метаморфизма. День 1.

И ниже, подчёркнуто:

Цель: научиться удерживать выбранный облик не менее одного часа. Дополнительно: отследить, какие эмоции вызывают какие изменения."

Сначала негативные эмоции: для эксперимента я решила представить себе что-то, что меня злит. Я закрыла глаза и представила, что где-то в тёмном чулане сидит голодный мальчик, который ещё не знает, что он волшебник. Я почувствовала, как внутри закипает желание мести его так называемым родственничкам, и тут же открыла глаза и глянула в зеркало.

Волосы стояли дыбом и были бордового цвета. Нос заострился в хищный клюв, а брови съехались в сплошную линию.

— Ничего себе, — прошептала я.

Я подышала, успокаиваясь, следя, чтобы выдох был намного длиннее вдоха, и быстро записала изменения на свою злость в блокнот.

Потом я попробовала радость. Вспомнила, как Тед за завтраком назвал меня Нимфазавром, и улыбнулась вполне искренне. В зеркале мои волосы мягко осветлились, словно по ним пропустили солнечный луч, а глаза на секунду стали ярче, теплее. Уши остались человеческими. Я записала и это.

Я смотрела на эти записи и чувствовала странное, почти забытое тепло. Это было не веселье — до веселья мне было далеко. Скорее, это было чувство контроля. Пусть крошечного, микроскопического, но контроля. Мир вокруг меня был странным и пугающим: мне ещё предстояло столкнуться с проявлениями магии, но здесь, в этой комнате, перед зеркалом и с блокнотом, я могла управлять хотя бы собственным носом.

Так я провела всё утро — записывая, наблюдая, пробуя. К полудню у меня было заполнено пять страниц, и я знала о своём теле больше, чем за всю прошлую жизнь. Я выяснила, что грусть делает волосы пепельными, но не меняет черты лица. Я выяснила, что страх заставляет нос удлиняться, а уши прижиматься к черепу (прямо как у испуганной кошки).

Всё было сложно и медленно. Тело всё ещё было предателем, но, по крайней мере, я начала учить его язык.