Последствия (джен)

— Что за прелестная малютка! — обманчиво ласково улыбнувшись обронил Стефан, взяв на руки крошечную новорождённую девочку, и только тогда её высочество принцесса Мария впервые осознала, каким было искреннее равнодушие в голосе её супруга.

Мария лежала в постели и боялась даже пошевелиться. Эти роды дались ей труднее, чем когда-либо, и каждый дюйм её тела болел сильнее, чем она могла представить. Стоило опасаться последствий — кажется, кузина Марии писала, что едва не умерла от подобных родов... Но боялась Мария вовсе не поэтому. Всё дело было в том, что ребёнка — эту крохотную девочку, больше похожую на куклу, чем на живого младенца — Мария родила вовсе не от Стефана. И не понять это Стефан не мог — слишком долгий срок прошёл между тем, как он в последний раз посетил её и родами. И не было никакого шанса выдать незаконнорожденную малютку за его дитя. Муж не посещал постели Марии уже почти пять лет — с тех пор, как стало ясно, что Мария забеременела Сесилией.

До последних дней о том, что Мария вновь в тягости, знали лишь пятеро, считая её саму. И тремя из этих пятерых были верные фрейлины и подруги. Ещё одним человеком был настоящий отец этого ребёнка. Вероятно, всё осталось бы так, если бы запланированная поездка Марии в Глойн состоялась. Только вот Стефан передумал в последний момент, и все планы Марии сорвались. А вчера... Вчера, когда после похорон принца Оноре по обвинению в измене арестовали принца Августа, герцога Туаредского, Стефан впервые за одиннадцать лет брака повысил на жену голос. Тогда у Марии и начались роды. Раньше, чем должны были начаться.

— Пусть дитя будет Елизаветой, — добавил Стефан, отдавая ребёнка в руки кормилице и вновь повернулся к Марии. — И позовите малютке священника — она так мала и слаба, что будет лучше, если все ритуалы проведут немедля.

Стефан равнодушно оглядел столпившихся в покоях супруги фрейлин, повитух и лекаря, неторопливо скрестил руки на груди и вновь взглянул на Марию. Спокойно. И, как показалось Марии, чуть насмешливо. И тогда она вдруг заметила главное — на безымянном пальце Стефана сверкал рубин императорского перстня. Теперь он был императором.

Сердце Марии сковал ужас от осознания своего положения. Если раньше Мария могла бы ещё надеяться на заступничество своего свёкра, императора Максимиана, которого, быть может, ещё возможно было бы убедить в том, что эту крошечную несчастную девочку Мария зачала от мужа, если раньше Мария могла надеяться на поддержку принца Бартоломью, с которым в последние годы отношения стали почти тёплыми, если раньше Мария могла рассчитывать на сострадание принцессы Эмилии, то теперь... Теперь императором был Стефан, и заступничества и поддержки Марии искать было не у кого.

— Прошу — оставьте нас, — холодно и мягко вместе с тем приказал Стефан, и фрейлины принялись покидать покои Марии.

Поторопились оставить принцессу и повитухи, и лекарь, и обе кормилицы, одна из которых держала на руках младенца. Какой-то миг — и у постели Марии осталась лишь Тереза. Мария отчаянно сжала её ладонь, молчаливо прося поддержки. Тереза сжала пальцы Марии в ответ. Едва-едва — так, чтобы ненароком не причинить боль.

— Мадам, когда я просил нас оставить, я имел в виду и вас тоже, — повторил приказ Стефан, и Тереза, бросив на Марию виноватый взгляд, неохотно покинула её покои.

Воцарилась тишина. Стефан стоял на том же месте, где стоял до того, как покои Марии опустели. Стоял и молчал, словно Мария — как всегда — была для него лишь пустым местом. Даже теперь, когда он имел все поводы, чтобы излить на неё свой гнев.

Мария тоже молчала. Её голова болела так сильно, что, казалось, готова была расколоться напополам. Она чувствовала себя слабой, чувствовала себя почти немощной. Беспомощной. И очень несчастной. Хотелось всхлипнуть — жалобно, позабыв обо всякой гордости. Хотелось закрыть лицо руками. Или разрыдаться от боли, досады и необъяснимого гнева.

Но Мария позволила себе лишь отвернуться от мужа, не в силах больше видеть его бесстрастное лицо, так и не ставшее ей близким и родным.

— Хотите послушать одну загадку, сударыня? — отстранённо поинтересовался Стефан, а потом, не дожидаясь её ответа, продолжил. — Жил на свете один скрипач... Он неплохо играл. Мелодии из-под его смычка выходили... занятные, пожалуй. Только вот струнам его скрипки от прикосновений смычка бывало больно невыносимо. Но скрипач играл и играл, а струны послушно пели. А в один прекрасный день одна из струн оборвалась. Да так, что вспорола скрипачу шею. И скрипач умер, захлебнувшись в собственной крови.

— И в чём же тут загадка? — едва слышно спросила Мария, не удержавшись и вновь повернувшись к нему.

Стефан обратил к Марии своё отрешённое, словно не живое, лицо, и от этого зрелища Марии стало совсем страшно.

— Не знаю, — наконец, сказал он задумчиво, и только затем посмотрел на неё, — может быть, в том, почему струна не оборвалась раньше? Наверное, ей стоило.

Они вновь замолчали. Стефан рассматривал её — задумчиво, но словно бы сдерживая раздражение. И Мария в который раз за последние два дня, изменившие всё в её жизни, понимала — её муж умел злиться. Понимала — впервые за все одиннадцать лет их брака, — что Стефан, кажется, тоже был человеком. Живым человеком с чувствами и страстями, а вовсе не глыбой льда, в которую они оба почти намертво вмёрзли за эти годы. И впервые за два года Мария — почти искренне — жалела, что решила заставить своего мужа ревновать.

— Я хотела назвать дочь Шарлоттой в честь моей матери, — Мария с трудом решилась прервать повисшую в воздухе тишину, но пребывать в этом безмолвии она больше не могла.

— Тем хуже для вас, сударыня, — скучающе проронил Стефан, и взгляд его вновь стал отстранённым и невидящим. — В конце концов, коль уж мне придётся прикрыть ваш грех, должен же я видеть хоть что-то хорошее в этом ребёнке? Почему не имя? Елизаветой была моя первая жена, её я когда-то любил.

От последних слов Мария вздрогнула, словно ей отвесили пощёчину. Она знала, что Стефан не любил её — знала достаточно давно, чтобы почти возненавидеть его за эту нелюбовь. Но то, что он когда-то способен был любить... Нет! Мария не верила в это. Не желала верить. Просто не могла верить.

Стефан неторопливо, так, будто между ними не происходило ничего, что могло бы вызвать в нём гнев или злость, подошёл к окну и раздвинул тяжёлые портьеры, пропуская в спальню свет. Встал у окна, словно впервые любуясь открывшимся видом.

— Мой венценосный отец скончался этой ночью, — не оборачиваясь уведомил Марию Стефан, и в голосе его впервые за годы их брака она услышала радость. — Чувствуете, да?.. Даже дышать стало легче.

Мария промолчала.

Она боялась старого императора, своего свёкра, когда он был жив, пусть даже его неловкая почти отеческая забота порой несколько скрашивала её пребывание в этой чужой северной стране, но Стефана... Стефана она боялась гораздо больше. И теперь, когда вся власть находилась в его руках, когда больше не было никого, кто мог встать между ними, страх Марии становился всё более и более невыносимым.

Император Максимиан был человеком властным, но к его нраву Мария сумела привыкнуть, приноровиться. Его привычки мало менялись со временем, и Мария, несмотря на страх, чувствовала некоторую уверенность в собственном завтрашнем дне, когда находилась рядом с императором. Ныне покойным императором, услужливо напомнил Марии внутренний голос.

Со Стефаном же всё было куда сложнее. Стефан казался спокойным, но в спокойствии этом всякий раз Марии чудился скорее чудовищный, могильный холод, от которого нельзя было никак укрыться. А порой, где-то в глубине его янтарных глаз Марии чудилось пламя такой неудержимой силы, что едва ли хоть кто-то в целой империи мог это пламя удержать.

— Прошу вас, сударыня, не подумайте, что я злюсь на вас из-за супружеской измены, — Стефан закатил глаза, и Мария с тревогой подумала вдруг, что за одиннадцать лет так и не сумела узнать этого человека. — Это, конечно, уязвляет моё самолюбие, но я прекрасно осознаю, что сам виноват в произошедшем не меньше вашего.

Марии хотелось поинтересоваться, что именно тогда его так злило, что Стефан за эти полчаса сказал ей больше, чем обычно говорил за месяц. Но Стефан, кажется, готов был рассказать ей об этом и сам.

— Ваше счастье, сударыня, что Август жив и даже вполне цел, — Стефан задумчиво и, как Мария теперь вдруг поняла, нервно игрался перстнями на своих пальцах. — Спешу сообщить — ваш донос моему отцу несколько запоздал. Он умер раньше, чем успел что-то всерьёз предпринять.

Его глаза вновь смотрели на Марию так, что она понимала — он её, наконец, заметил. Увидел. Только Мария отчего-то не чувствовала в себе хоть немного радости из-за того, что перестала быть пустым местом в его глазах.

— К тому же, пойди в вашем маленьком плане что-то не так без моего участия, — голос у Стефана был столь же безжизненным, что и обычно, — могли пострадать и наши дети. Не думали, что мог бы сделать мой драгоценный отец, если бы ваша измена вскрылась? Хочу вам сказать, ваше прелюбодеяние я готов вам простить, но не то, что из-за вас могли пострадать дорогие моему сердцу люди. Впрочем, оно вам нужно? Моё прощение?

Мария вновь вздрогнула. Она почти наяву услышала то, что так и не прозвучало из уст Стефана, но что читалось где-то между его словами, между его вздохами, что было ясно ещё одиннадцать лет назад и что за эти одиннадцать лет так и не изменилось — она, Мария, не была дорога сердцу своего мужа.

Иные слова, только что вполне прозвучавшие, отчего-то и вовсе словно не достигли её слуха.

Мария смотрела на Стефана теперь и не верила, что именно с этим человеком была рядом так долго. Сейчас ей казалось, что рядом с ней не было того Стефана, которого она, как думала, знала. Что рядом был кто-то даже более чужой, кто-то совсем незнакомый, кого вчера утром она, Мария, увидела впервые.

Впрочем, был ли он ей когда-то хоть сколь-нибудь понятен, этот чужой, холодный человек? Мария не была в этом убеждена.

— Не бойтесь — для вас вряд ли что-то существенно изменится, — сообщил Стефан с привычным безразличием. — Искать новую жену, признаться, утомительно. К тому же, я сам был лишён материнской ласки, а потому не стану лишать этого своих детей. Так что, на публике мы всё так же продолжим делать вид, что вполне довольны друг другом, а наедине... Наедине всё тоже останется по-прежнему. Впрочем, впредь я попрошу вас не вмешиваться в то, последствий чего не понимаете. Надеюсь, вы мне это пообещаете.

Стефан крутанул один из перстней. Тот, что сверкал голубым камнем удивительной чистоты. Мария никогда больше не видела таких камней.

— Что ж, сударыня... — задумчиво произнёс Стефан и вдруг улыбнулся ей той ядовито-сладкой улыбкой, которой порой улыбался столичным вельможам, — я, кажется, утомил вас. Было невежливо с моей стороны так утомлять вас сразу после тяжёлых родов. Надеюсь, вы меня за то простите.

Стефан учтиво поклонился ей и покинул её покои.

Мария устало закрыла глаза. Голова у неё с каждым мгновеньем болела всё сильнее.