Кое-что общее (гет)

Она ненавидела магглов.

Ненавидела.

Родители учили Джинни, что ненавидеть плохо — ни конкретных людей, ни, тем более, группы людей. Однако годы, проведенные в бедности — и все из-за дурацкой папиной одержимости какими-то отбросами, у которых в крови даже не было магии! — порождали в ней стойкую неприязнь к простецам.

По правде сказать, истинной причиной ее ненависти была именно бедность. Но бедность абстрактна, с ней сложно бороться, не за что зацепиться мыслью; а магглы — вот они: в историях папы, которые они слышали каждый день, когда тот возвращался с работы, в голубой машине, спрятанной в сарае, в папиных восторгах, когда он размахивал очередной странной безделушкой неизвестного назначения. Ненавидеть отцовский хлам, притащенный с работы, и людей, которые его производят, было проще, чем ненавидеть родителей. Незнакомцев обвинить легче.

Когда пришло время покупать школьные принадлежности, мама не переставала обеспокоенно охать: у кого взять учебники, где купить ношеные мантии подешевле, прохудился ли уже старый котел Перси. Джинни злилась едва ли не постоянно. Она почти кожей чувствовала надменность в глазах других девочек, стоящих рядом с ней в очереди в магазинах. Но хуже надменных взглядов были бы только жалостливые.

Девчонка перед ней изящно откинула свои идеально уложенные блестящие темные волосы и повернулась спиной к рыжеволосому семейству, где каждый щеголял в траченых мантиях и видавшими виды джинсах. Джинни считала «послание» мгновенно: с тобой — да, тобой, одетой в обноски и стоящей в окружении орущих старших братьев — дружить не хочется. Ты недостаточно хороша для меня.

Фред скорчил жуткую рожу, а Рон, скривившись, показал спине девочки неприличный жест, но этим они сделали только хуже. У Фреда был Джордж, у Рона — Гарри, а у нее… никого. Джинни хотелось новую одежду, хрустящие, еще не прочитанные никем книжки, и еще хотелось стереть с лица девчонки это высокомерное выражение лица. Вместо этого она довольствовалась всклокоченной мамой в старом свитере, которая с озабоченным видом пересчитывала немногочисленные монетки. Джинни знала этот взгляд. Сейчас мама попросит положить обновки на место, сказав, что-то вроде «это у нас уже есть» или «я спрошу, может, соседский ребенок сможет их нам одолжить». В глазах мамы явно читалось: денег у них снова не хватало.

Стоя в проходе между стеллажами, пока мама звенела сиклями и кнатами, Джинни задала вопрос, который давно вертелся на языке, но который никто никогда не осмеливался озвучивать:

— Почему папа не хочет устроиться в департамент получше? — протянула она. — Почему нельзя заниматься чем-нибудь еще, кроме этих дурацких магглов?

Молли Уизли пришла в ужас и легонько шлепнула дочери по губам.

— Не смей так говорить, — прошипела мама.

А ведь когда-то мама носила фамилию Прюитт. Она росла в окружении красивых вещей, у нее всегда были нарядные мантии для очередной вечеринки, собственная новенькая метла, и она никогда не переводила тревожные взгляды с каминной полки на комод, гадая, хватит ли денег или летучего пороха на следующий месяц… Все это у мамы было, пока она не вышла замуж за любимого человека и не нарожала от него кучу детей. Она все еще, по-видимому, считала себя талантливой чистокровной ведьмой — возможно, переживающей не самые легкие времена, но уж точно не бедной.

А вот Джинни знала, что они были именно что бедны. Знали это и девочки в очереди, несмотря на то что Уизли говорили без ошибок, как образованные люди.

Сзади них оказался Люциус Малфой — вот уж кто точно никогда не знал, что значит быть бедным. Он улыбался своей холодной идеальной улыбкой, с которой можно было только родиться — или вложить в нее целое состояние, годами посещая целителя, знавшего особые заклинания для улучшения состояния зубов. Джинни, сгорая от стыда, ждала, что мистер Малфой вот-вот презрительно скривит губы или, желая их еще больше унизить, предложит оплатить покупки.

— Молли, не ругай ребенка за то, что она задает насущные вопросы. Мы все тоже сгораем от любопытства.

Драко Малфой, белобрысый, самодовольный и высокомерный, выглядывая из-за спины отца, одарил Джинни ухмылкой — не то неприятной, не то заговорщицкой.

— Может, тебе повезет, и ты попадешь на Слизерин, — сказал он.

Джинни старалась не завидовать тому, как аккуратно сидит на нем мантия с иголочки, не обращать внимания на его новый блестящий котел. Она готова была поклясться, что этому Драко доставляют удовольствие обновки. Он же не виноват в том, что родился в богатой семье. Но он хотя бы с ней разговаривал.

— В Когтевране тоже ничего так, наверное. А вот если попаду в Пуффендуй, я просто провалюсь под землю от стыда, а ты что думаешь?

Молли Уизли одарила детей возмущенным взглядом.

— Она попадет на Гриффиндор, как ее родители и братья!

— А если не попадет, то что? — мягко уточнил Люциус Малфой. — Выжжешь ее имя с семейного гобелена? — Он снова улыбнулся Джинни. — Если твоя мать так и сделает, мы с Нарциссой с удовольствием тебя приютим.

Молли швырнула на прилавок жалкую горстку кнатов и пару потертых сиклей, и продавщица стала их пересчитывать. Джинни не услышала, как Люциус пробормотал: «Я сам с этим разберусь». Она следила, как девушка за прилавком одним быстрым движением смахивает монеты в кассу, и почувствовала облегчение, что ей не придется позориться, раскладывая новые книжки обратно на полки магазина.

— Увидимся в «Хогвартсе», — махнул на прощание Драко.

Джинни попыталась помахать ему рукой в ответ, но мама уже потащила ее прочь из «Флориш и Блоттс». Новые книжки громыхали в тусклом котле, который миссис Уизли тоже захватила.

Когда они все вернулись в «Нору», лицо у мамы все еще пылало.

— Какое унижение! — возмущалась миссис Уизли, стискивая локоть Джинни так сильно, что той стало больно. — Да еще и на глазах у Малфоев… — Мама устало вздохнула и загремела кастрюлями к ужину. — А ты… иди в свою комнату, Джинни, и подумай о том, что сказала. Ты поедешь в «Хогвартс» и попадешь в Гриффиндор. Все будет хорошо.

— А Малфой — придурок, — добавил Рон, вытягивая длинные ноги на старом диване, и принялся листать только что купленный учебник. — Держись от него подальше.

— Послушай брата, — кивнула миссис Уизли. — Поняла меня?

— Поняла, — недовольно буркнула Джинни, отдергивая руку.

Оказавшись в своей комнате, она уселась на продавленную кровать с латаным-перелатанным покрывалом и вытряхнула подержанные учебники из котла, намереваясь разложить их в старом чемодане Билла, который поедет с ней в школу. Вдруг она заметила необычную вещицу: дорогой кожаный дневник с мужским именем, оттисненным золотыми буквами. Быстро пролистав страницы, Джинни увидела, что страницы нетронуты — в дневнике никогда никто не писал. Она бросила хмурый взгляд на дверь и решила не говорить маме, что среди покупок затесалась чья-то чужая книжица.

Джинни вытащила потрепанное перо и, обмакнув его в чернила, написала на первой странице:

«Дорогой дневник,

Меня зовут Джинни Уизли. Мне одиннадцать лет, и я только что поступила в “Хогвартс”. Я ненавижу быть бедной. Ненавижу.

Я не хочу быть в Гриффиндоре. Я хочу разбогатеть. Я хочу, чтобы та ужасная девчонка пожалела, что посмела повернуться ко мне спиной».

Джинни с усердием поставила жирную точку, и чернила разбрызгались по странице — перестаралась. Она с удовольствиием смотрела на неровные строчки своей первой записи. Наконец-то ей удалось запечатлеть эти слова хоть где-то. Их вид вызывал у Джинни какое-то яростное, болезненное удовольствие.

Вдруг написанные строчки будто просочились в страницу дневника и исчезли. Шокированная Джинни уставилась на пустой пергамент. Наконец вместо ее каракулей проступили аккуратные строчки, написанные другим почерком:

«Привет, Джинни. Меня зовут Том Реддл. Приятно познакомиться. Кажется, у нас с тобой есть кое-что общее».