Весенние Спокойствие (гет)

Скрип пера был единственным звуком, который нарушал вечернюю тишину.Она сидела на жёстком деревянном стуле, подогнув под себя ногу — привычка, выработанная за шесть лет одиночества, когда за тобой никто не наблюдает и тебе всё равно, как выглядит твоя спина. Свеча почти догорела, оплывший воск натеку застыл на столе жёлтыми каплями, похожими на слёзы.Ей было восемнадцать, но руки выглядели на сорок — бледные, тонкие, с синими прожилками вен и вечно холодными пальцами. Ладонь затекла, но она продолжала выводить буквы, потому что если остановится сейчас — то не закончит никогда._«Тот, кто займёт эту комнату после меня…»_Она запнулась. Слово «комнату» хотелось вычеркнуть и написать «тюрьму», но она не стала. Не надо пугать того, кто сюда войдёт. Тот, кто здесь окажется, и так со временем всё поймёт.За окном — за толстыми стёклами с мутной плёнкой пыли — уже темнело. Последний луч солнца скользнул по подоконнику и погас. В коридоре за дверью было тихо. Слишком тихо. Значит, её «провожатые» уже пришли. Или ещё нет. В любом случае, время истекает.Она перечитала написанное. Перечитала ещё раз.Аккуратно сложила лист пополам, потом ещё раз пополам — так, чтобы ни одного слова не было видно снаружи. Разгладила пальцами край.Потом замерла.Куда положить?В комнате, где она провела шесть лет, не было тайников. Ни досок в полу (она проверяла — пол бетонный, залитый на совесть), ни полостей под подоконником (глухая стена). Только кровать, стол, стул и старый шкаф, который обыскивали каждый месяц.Она встала — колени хрустнули, спина заныла от долгого сидения в неестественной позе. Подошла к кровати. Комканое одеяло, подушка в серой наволочке.И тут её осенило.Достав из-под матраца чистый носовой платок (единственная вещь, которую никто никогда не забирал на проверку), она завернула в него сложенную записку. Свернула этот маленький узелок так туго, как только могли слабые пальцы.Потом подошла к подоконнику. Там стояла старая глиняная кружка — единственная посуда, которую ей оставили. Пустая, сухая, с трещиной на дне, но ещё целая.Она опустила платок с запиской на дно кружки.«Кому придёт в голову искать послание в грязной кружке на подоконнике?» — подумала она. — «Сначала её выкинут. Или разобьют. Или…»Она не стала додумывать. Просто поставила кружку на самый край подоконника, почти свесив её наружу — так, чтобы любой, кто войдёт сюда впервые, обратил внимание.«Если ты это читаешь, — мысленно добавила она в уже написанное, — значит, кружку всё-таки не разбили. И пожалуйста, не повторяй моих ошибок».В дверь постучали. Три коротких удара.Время вышло.Она выпрямилась, одёрнула потрёпанное кимоно, провела ладонью по волосам — и, не оглядываясь, пошла навстречу голосу, который должен был увести её из этой комнаты навсегда. Резкий скрежет засова — и дверь распахнулась, ударившись о стену. В проёме, залитый жёлтым светом масляной лампы из коридора, возник высокий широкоплечий силуэт.Она не сразу разглядела лицо — только тень, падающую на пол длинной чёрной полосой, почти до её ног. Но свет сзади, падающий из коридора, выцепил детали: плотная ткань тёмного кимоно, строгие плечи, ремень, перетянутый на поясе. И традиционные сандалии на босу ногу — деревянные, с двумя перемычками, такие носят те, кто не привык бегать, но привык, чтобы его боялись.Она узнала этот силуэт раньше, чем голос.Прямая спина. Широкие плечи, которые не сутулились даже в покое. То, как он держал голову — чуть вздёрнутый подбородок, будто всё вокруг было недостойно его взгляда.Приёмный отец.Человек, которого она ненавидела глухо, тяжело, без надежды когда-либо простить. Тот, кто шесть лет назад запер её здесь. Тот, кто теперь пришёл, чтобы вытащить — не из доброты, а потому что она снова кому-то понадобилась.Они встретились взглядами.Она не отвела глаз. Но и не напряглась. Её лицо осталось пустым — ни страха, ни злости, ни даже усталости. Просто полотно. Белая бумага, на которой ничего не написано.Не потому, что она скрывала эмоции. А потому, что страх… не дотягивал. Он был где-то глубоко, на дне, маленькой точкой, которая не стоила того, чтобы кривились губы или расширялись зрачки. Ей не хотелось уходить. Ей было страшно. Но эти чувства оказались слишком слабыми, чтобы отразиться на лице, привыкшем за шесть лет не давать палачам ни единой крохи своей души.Она просто стояла. Босая, в тонком кимоно, посреди комнаты, которая была её тюрьмой.А он стоял неподвижно в дверях.Молчание затянулось. Плотное, тяжёлое, как простыня, которой накрывают мебель перед долгой отлучкой.Она не шевелилась. Ей хотелось исчезнуть. Или чтобы исчез он. Или чтобы эта дверь захлопнулась сама, и всё осталось как прежде — тоскливо, душно, но привычно.Потому что то, что ждало её там, за порогом, было хуже.Не клетка. Нет. Там будет больше свободы. Больше воздуха. Больше пространства. Двор, maybe даже сад. Люди, с которыми можно говорить. Но всё это — не её. Она будет там чужой, подставной фигурой, декорацией. Её выпускали не для того, чтобы дать волю. Её выпускали, потому что от неё снова что-то потребовалось.Она это знала. И от этого знания внутри разрасталась пустота, но лицо оставалось прежним — спокойным, как застывшая вода.Мужчина в дверях чуть склонил голову — едва заметно, будто проверяя, не сломалась ли она за эти годы. Убедившись, что нет, он произнёс сухо, без тени сочувствия, как констатируют факт, который не обсуждается:— Пора.Этот голос. Она узнала его из тысячи. Низкий, чуть хрипловатый — не от болезни, а от привычки говорить короткими фразами, не тратя лишних звуков. Голос, который шесть лет назад сказал: «Здесь ты будешь в безопасности» — и захлопнул дверь.Голос человека, которого она ненавидела так сильно, что даже ненависть выгорела, оставив после себя только пепел и тяжесть в груди.Она не ответила. Просто сделала шаг вперёд.Один. Самый трудный за последние шесть лет.Босиком по холодному полу — к порогу, за которым стоял он. К свету, который слепил после полумрака. К новой клетке, которая была больше старой.В комнате, у неё за спиной, на подоконнике осталась кружка. А в кружке — сложенный вчетверо листок бумаги для того, кто займёт её место.Она не оглянулась. Ей было всё равно._«…Меня зовут Харука Тачибана и это пособие для того кто займёт эту комнату после меня. Я пожила в этом месте шесть с половиной лет, это место стало моей тюрьмой и моим домом. Даже несмотря на то что отсюда мало чего видно тут есть чем заняться. Если тебя сюда посадили- Значит ты либо кому-то неугоден либо никто не знает что с тобой делать. Ну а если ты окажешься полезным и будешь приносить пользу тебе позволят приобрести что-то я вот к примеру рисовала эскизы одежды и за это мне разрешили время от времени приобретать бумагу и карандаши. Также и тебе могут что-то позволить. Развлечений тут немного поживёшь около месяца поймёшь что могло быть намного хуже, около этой тюрьмы нету никого. У меня нет соседей точнее уже у тебя нет соседей, не буду много говорить и скажу прямо: я хотела сбежать но у меня не получится, я каждый день на протяжении трёх лет следила за тем когда мне приносить еду, когда люди проходят около моей комнаты, шаги, чтобы знать когда у меня есть момент на побег. Я уже всё спланировала, я знала как выберусь но один день.. В один прекрасный день они пришли ко мне и начали брать с меня мерки , я поняла что что-то не так, они никогда этим не занимались и потом мне сообщили о том что я покину это место . Было не очень хорошое предчувствие ,но думаю что хуже не будет, поэтому для тебя кто-бы ты ни был, я оставила маленькую лазейку под подоконником, закрепила там шило который сама смастерила им можно расколоть стекло хоть это и кажется сомнительной идеей ,но поверь сбежать можно легко .Нужно лишь выждать момент. Жалко, только посоветовать я тебе многого не могу . Желаю тебе побыстрее выбраться отсюда кто бы ты ни был..Веть остаться тут на долго означает- сойти с ума._. Темнота душила её шесть лет, но когда дверь захлопнулась за спиной, бетонная клетка осталась позади, уступая место ослепительной вспышке — свету фонарей, ударившему по лицу жидким январём. Моргнув, Харука разглядела короткий коридор из старых, тронутых временем кирпичей. Здесь не было места эху, давящая тишина спрессовала воздух, превратив его в вату. И в этой тишине дрожали три тени. Её — худой, неуверенной. Отца — чёрной колонной, перегораживающей путь назад. И третья — незнакомца в сандалиях, чей профиль оставался таким же пустым, как и её лицо. Они не спеша пошли по коридору который заканчивался в пяти метрах от них и уходил куда-то в лево, откуда светил такой же янтарных свет.Харука ступала босиком по холодному кирпичному полу, чувствуя спиной тяжёлый взгляд приёмного отца. Стражник шёл первым — молчаливый, безымянный, даже не оборачиваясь. У поворота она замерла на мгновение, не оглядываясь. Не хотела. Не могла. Или просто не видела смысла.Они свернули за угол.Шаги затихали медленно, будто нехотя. Сначала — чёткие, гулкие. Потом — приглушённые. Потом — только шепотом, на грани слышимого.А потом — ничего.Тишина вернулась.Она навалилась медленно, тяжело, как вода, заполняющая трюм тонущего корабля. Теперь, когда в коридоре никого не осталось, она стала другой — не давящей, а какой-то… насмешливой. Словно помещение выдыхало, радуясь, что люди ушли.Дверь в камеру осталась открытой.Она висела на одной петле, слегка покосившись, и теперь, когда свет из комнаты не падал в коридор, из проёма тянуло холодом и пылью. Старая, исцарапанная — чьи-то ногти, а может, и гвозди, оставили на ней глубокие борозды. Трещины разбегались от косяка, будто корни высохшего дерева. Нижний край покрыт слоем грязи, которую не вытирали годами. Когда-то, наверное, дерево было светлым, а теперь почернело от времени и сырости.Внутри, в пустой комнате, всё осталось как прежде. Стол. Стул. Кровать со смятой простынёй. И кружка на подоконнике.Но никто туда уже не войдёт.И тут, без всякого ветра, без сквозняка, один за другим начали гаснуть фонари вдоль стен. Сначала ближайший — у поворота, куда ушли Харука и её молчаливые провожатые. Потом следующий. Потом тот, что висел прямо над дверью.Свет умирал нехотя — желтое пламя дёргалось, отбрасывая предсмертные тени, и гасло. Без звука. Без причины.Коридор погружался во тьму.Сначала потеряли очертания кирпичи. Потом исчез пол. Потом стены растворились в черноте, и только открытая дверь ещё некоторое время угадывалась — чуть более тёмным прямоугольником на фоне абсолютной тьмы.Потом исчезла и она.В полной темноте не было ничего. Ни звука. Ни света. Ни движения.Только тишина.Густая, вековая, как сама эта комната, привыкшая ждать тех, кто не вернётся.А дверь так и осталась открытой.Не то по собственной воле не то по велению чьей-то невидимой руки.Один единственый , тихий и быстрый скрып старой двери разнёсся по коридору.Как будто она говорила:«Я могу прождать тут долго.»