Происхождение | Genesis (джен)

Ноябрьское небо Манчестера 1991 года напоминало перевернутую чашу, до краев наполненную грязной, серой ватой. Я смотрел через окно «Центра содействия сиротам», чувствуя, как холодный воздух просачивается сквозь щели в рассохшихся рамах, и осознавал, что этот день будет последним в стенах, которые старый Томас Смит привык называть домом. Но больше уже не мог, так как стал совершеннолетним. Мое новое «я» еще не до конца притерлось к этой громоздкой оболочке, и я то и дело ловил себя на странном ощущении диссонанса. В моей голове, словно в плохо упорядоченной библиотеке, соседствовали два пласта «меня». Один представлял собой этакий массив общих знаний, результатов некоторых изысканий в математике и физике, что называется «по верхам», лишенный, однако, всяких личных привязанностей, имен близких людей или воспоминаний о собственном лице. Другой же был зеркалом серой, унылой хроники жизни Томаса: вечный запах хлорки, вкус переваренной овсянки и бесконечная череда дней, проведенных в попытках понять, чего ждать в будущем.

Три дня после «вселения» я свыкался и с телом и с событием. Ответов не было, сколько не измышляй разного, и совершенно не представлялось, где эти ответы искать.

Я поднялся с кровати, колени привычно хрустнули. Рост в сто девяносто сантиметров в восемнадцать лет был одновременно и благословением, и проклятием. Я выпрямился, едва не задев макушкой низкий потолок спальни, и посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, широкие ладони, узкие запястья. Физическая мощь позволяла прежнему хозяину тела избегать части конфликтов, и в уже допущенных, конечно же, очень способствовала в драках.

— Смит, че застыл? — раздался сзади хриплый голос Майкла, парня с соседней койки, который всегда пытался казаться круче, чем был на самом деле. — Шмотье собрал? Или надеешься, что директриса передумает и оставит тебя здесь еще на десяток лет в качестве вышибалы?

Я медленно повернул голову, глядя на него сверху вниз. Мои глаза, уже третий день лишенные привычной для старого Томаса отрешенности, заставили Майкла непроизвольно отвести взгляд. В этом новом состоянии я чувствовал себя исследователем, оказавшимся в чужом и причудливом мире.

— Майкл, — сказал я, и мой собственный голос показался мне непривычно странным. — Тебе не стоит беспокоиться о моем будущем. Лучше подумай о том, как ты будешь делить эту комнату с новичками без моей «охраны».

Майкл что-то пробурчал себе под нос и демонстративно отвернулся, но я видел, как у него нервно дернулось плечо. Я не чувствовал к нему ни злости, ни превосходства, лишь легкое любопытство. Мои мысли постоянно возвращались к событиям прошлой ночи, которые перевернули мое представление о реальности.

Лежа здесь же, в этой самой комнате, когда тишину нарушало лишь неровное дыхание четырех парней, я впервые почувствовал это. Глубоко внутри, прямо под ребрами, мне почудилось странное давление, горячий комок энергии, который будто бы пульсировал в такт моему сердцебиению. Это не было галлюцинацией или плодом воспаленного воображения. Я сосредоточился на этом ощущении, пытаясь осознать его природу, и почувствовал, как эта энергия откликается на мое внимание, и эта энергия, это ощущение было вокруг меня: в комнате, в здании, в городе. Мне показалось, что я объял собой всё это. Я открыл глаза и повернул голову. На тумбочке лежал крошечный катышек бумаги, который я машинально скатал днем. Мне показалось тогда очень важным для себя как невидимая рука толкает его, и я направил импульс из своего «ядра». Катышек дернулся. Всего на сантиметр, лениво и неохотно, но это было движение, вызванное исключительно моей волей. И меня отключило. Я проспал до самого обеда, и проснувшись чувствовал я себя ужасно, словно всю ночь разгружал мешки с цементом.

«Магия? Псионика? Какое-то нарушение фундаментальных законов физики или их более глубокое проявление?» — разные вопросы крутились в моей голове. Мои смутные воспоминания подсказывали мне десятки терминов, но ни один из них не мог полностью описать то чувство полноты и власти, которое дарил этот внутренний огонь. Я решил, что исследование этой силы станет моей главной задачей, как только я обрету хоть какое-то подобие личной свободы.

Перед самым уходом я зашел в кабинет директора. Холли Эванс сидела за своим заваленным бумагами столом, и свет тусклой лампы подчеркивал глубокие морщины на ее лице. Она была единственным человеком здесь, кто видел в Томасе Смите не просто «молчаливого громилу», а человека с потенциалом. Очень часто я помогал ей подсобить с решением конфликтов, честно пользуясь моими физическими показателями. Несколько раз получалось пресекать случаи буллинга внутри приюта, чем и я сам был доволен.

—Томас, — она указала на стул, который жалобно скрипнул под моим весом. — Вот твои документы. Направление в общежитие, справка об окончании школы, немного подъемных денег. Я постаралась сделать так, чтобы это жилье закрепили за тобой хотя бы на первый год.

— Спасибо, миссис Эванс, — я искренне кивнул, принимая увесистую папку. — Я ценю то, что вы для меня сделали. Без вашей помощи я бы сейчас просто шел в никуда.

Она внимательно посмотрела мне в глаза, и в ее взгляде промелькнула смесь усталой заботы. Ей давно была пора на пенсию, но детей не могла оставить уже физически, пытаясь сделать хоть что-то по мере своих сил. Наверное, она ожидала от меня привычного невнятного бормотания, а не четко сформулированной благодарности.

— Ты изменился за последние пару дней, — заметила она. — Словно наконец-то проснулся. Пообещай мне, что не потратишь свою жизнь впустую, работая грузчиком в порту только потому, что ты большой и сильный. У тебя есть голова на плечах, Томас.

— Обещаю, — ответил я, и в этом слове было гораздо больше смысла, чем она могла предположить. — Я найду свой путь.

Путь до общежития на общественном транспорте занял почти час. Я сидел в задней части автобуса, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдал за тем, как сменяются декорации Манчестера. 1991 год. Время перемен, время, когда старый мир уже начал разрушаться, а новый еще не обрел четких очертаний. В руках у сидящего напротив мужчины я заметил газету с заголовками о политических кризисах, но всё это казалось мне бесконечно далеким. Я прислушивался к своему «ядру», которое теперь затаилось, напоминая о себе лишь легким теплом.

Общежитие оказалось типичной кирпичной постройкой, серой и неприветливой. В вестибюле, за решетчатым окном, восседал комендант. Мистер Бэгшот, мужчина с лицом цвета сырой говядины и глазами, в которых не читалось ни капли сочувствия к ближнему.

— Смит, значит? Из приюта? — он нехотя оторвался от кроссворда и принялся изучать мои бумаги. — Правила: не пить, не шуметь, гостей после десяти не водить. Если сломаешь мебель, то вычту из пособия. Ты понял меня?

— Вполне, — коротко ответил я, игнорируя его симптоматику «синдрома вахтера».

— Вот ключи. Четвертый этаж, номер 412. Имей в виду, лифт не работает с прошлого Рождества, так что разминай свои длинные ноги, — он бросил ключ на стойку, и металл неприятно звякнул.

Я поднялся по лестнице, мимо облупившихся стен и запахов дешевого табака. Моя квартирка встретила меня тишиной и запахом многолетней пыли. Комната оказалась крошечной: кровать, стул, шаткий стол и шкаф, который, казалось, держался на честном слове.

Окно выходило во двор-колодец, где на веревках сушилось чужое белье. Из предметов роскоши был старый, дребезжавший холодильник с облупившейся краской, соседствовавший с мойкой и двухконфорочной плитой. Отдельно был и микроскопический совмещенный санузел, ужас его состояния не мог быть мной описан без должного филологического образования, так что опустим подробности.

Я бросил рюкзак на кровать и сел на стул, который угрожающе прогнулся. Я провел рукой по поверхности стола, чувствуя каждую зазубрину на дереве. Это место было невзрачным, почти убогим, но для меня оно было словно премиум пентхаус в клубном доме. Здесь не было надзирателей, не было распорядка дня. Только я, мои размытые воспоминания и эта странная, пугающая и манящая сила внутри.

Я закрыл глаза и снова потянулся к «ядру». Теперь, когда я был один, мне не нужно было сдерживаться. Я должен был понять, на что способен этот Томас Смит, и каков предел этой энергии, которая, возможно, была единственной по-настоящему реальной вещью в моей новой жизни. Ноябрь за окном становился всё темнее, но внутри меня начинал разгораться пожар любопытства, который не смогли бы потушить все дожди Англии.