Происхождение | Genesis (джен)

Ноябрьское небо Манчестера 1991 года напоминало перевернутую чашу, до краев наполненную грязной, серой ватой. Я смотрел через окно «Центра содействия сиротам», чувствуя, как холодный воздух просачивается сквозь щели в рассохшихся рамах, и осознавал, что этот день будет последним в стенах, которые старый Томас Смит привык называть домом. Но больше уже не мог, так как стал совершеннолетним. Мое новое «я» еще не до конца притерлось к этой громоздкой оболочке, и я то и дело ловил себя на странном ощущении диссонанса. В моей голове, словно в плохо упорядоченной библиотеке, соседствовали два пласта «меня». Один представлял собой этакий массив общих знаний, результатов некоторых изысканий в математике и физике, что называется «по верхам», лишенный, однако, всяких личных привязанностей, имен близких людей или воспоминаний о собственном лице. Другой же был зеркалом серой, унылой хроники жизни Томаса: вечный запах хлорки, вкус переваренной овсянки и бесконечная череда дней, проведенных в попытках понять, чего ждать в будущем.

Три дня после «вселения» я свыкался и с телом и с событием. Ответов не было, сколько не измышляй разного, и совершенно не представлялось, где эти ответы искать.

Я поднялся с кровати, колени привычно хрустнули. Рост в сто девяносто сантиметров в восемнадцать лет был одновременно и благословением, и проклятием. Я выпрямился, едва не задев макушкой низкий потолок спальни, и посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, широкие ладони, узкие запястья. Физическая мощь позволяла прежнему хозяину тела избегать части конфликтов, и в уже допущенных, конечно же, очень способствовала в драках.

— Смит, че застыл? — раздался сзади хриплый голос Майкла, парня с соседней койки, который всегда пытался казаться круче, чем был на самом деле. — Шмотье собрал? Или надеешься, что директриса передумает и оставит тебя здесь еще на десяток лет в качестве вышибалы?

Я медленно повернул голову, глядя на него сверху вниз. Мои глаза, уже третий день лишенные привычной для старого Томаса отрешенности, заставили Майкла непроизвольно отвести взгляд. В этом новом состоянии я чувствовал себя исследователем, оказавшимся в чужом и причудливом мире.

— Майкл, — сказал я, и мой собственный голос показался мне непривычно странным. — Тебе не стоит беспокоиться о моем будущем. Лучше подумай о том, как ты будешь делить эту комнату с новичками без моей «охраны».

Майкл что-то пробурчал себе под нос и демонстративно отвернулся, но я видел, как у него нервно дернулось плечо. Я не чувствовал к нему ни злости, ни превосходства, лишь легкое любопытство. Мои мысли постоянно возвращались к событиям прошлой ночи, которые перевернули мое представление о реальности.

Лежа здесь же, в этой самой комнате, когда тишину нарушало лишь неровное дыхание четырех парней, я впервые почувствовал это. Глубоко внутри, прямо под ребрами, мне почудилось странное давление, горячий комок энергии, который будто бы пульсировал в такт моему сердцебиению. Это не было галлюцинацией или плодом воспаленного воображения. Я сосредоточился на этом ощущении, пытаясь осознать его природу, и почувствовал, как эта энергия откликается на мое внимание, и эта энергия, это ощущение было вокруг меня: в комнате, в здании, в городе. Мне показалось, что я объял собой всё это. Я открыл глаза и повернул голову. На тумбочке лежал крошечный катышек бумаги, который я машинально скатал днем. Мне показалось тогда очень важным для себя как невидимая рука толкает его, и я направил импульс из своего «ядра». Катышек дернулся. Всего на сантиметр, лениво и неохотно, но это было движение, вызванное исключительно моей волей. И меня отключило. Я проспал до самого обеда, и проснувшись чувствовал я себя ужасно, словно всю ночь разгружал мешки с цементом.

«Магия? Псионика? Какое-то нарушение фундаментальных законов физики или их более глубокое проявление?» — разные вопросы крутились в моей голове. Мои смутные воспоминания подсказывали мне десятки терминов, но ни один из них не мог полностью описать то чувство полноты и власти, которое дарил этот внутренний огонь. Я решил, что исследование этой силы станет моей главной задачей, как только я обрету хоть какое-то подобие личной свободы.

Перед самым уходом я зашел в кабинет директора. Холли Эванс сидела за своим заваленным бумагами столом, и свет тусклой лампы подчеркивал глубокие морщины на ее лице. Она была единственным человеком здесь, кто видел в Томасе Смите не просто «молчаливого громилу», а человека с потенциалом. Очень часто я помогал ей подсобить с решением конфликтов, честно пользуясь моими физическими показателями. Несколько раз получалось пресекать случаи буллинга внутри приюта, чем и я сам был доволен.

—Томас, — она указала на стул, который жалобно скрипнул под моим весом. — Вот твои документы. Направление в общежитие, справка об окончании школы, немного подъемных денег. Я постаралась сделать так, чтобы это жилье закрепили за тобой хотя бы на первый год.

— Спасибо, миссис Эванс, — я искренне кивнул, принимая увесистую папку. — Я ценю то, что вы для меня сделали. Без вашей помощи я бы сейчас просто шел в никуда.

Она внимательно посмотрела мне в глаза, и в ее взгляде промелькнула смесь усталой заботы. Ей давно была пора на пенсию, но детей не могла оставить уже физически, пытаясь сделать хоть что-то по мере своих сил. Наверное, она ожидала от меня привычного невнятного бормотания, а не четко сформулированной благодарности.

— Ты изменился за последние пару дней, — заметила она. — Словно наконец-то проснулся. Пообещай мне, что не потратишь свою жизнь впустую, работая грузчиком в порту только потому, что ты большой и сильный. У тебя есть голова на плечах, Томас.

— Обещаю, — ответил я, и в этом слове было гораздо больше смысла, чем она могла предположить. — Я найду свой путь.

Путь до общежития на общественном транспорте занял почти час. Я сидел в задней части автобуса, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдал за тем, как сменяются декорации Манчестера. 1991 год. Время перемен, время, когда старый мир уже начал разрушаться, а новый еще не обрел четких очертаний. В руках у сидящего напротив мужчины я заметил газету с заголовками о политических кризисах, но всё это казалось мне бесконечно далеким. Я прислушивался к своему «ядру», которое теперь затаилось, напоминая о себе лишь легким теплом.

Общежитие оказалось типичной кирпичной постройкой, серой и неприветливой. В вестибюле, за решетчатым окном, восседал комендант. Мистер Бэгшот, мужчина с лицом цвета сырой говядины и глазами, в которых не читалось ни капли сочувствия к ближнему.

— Смит, значит? Из приюта? — он нехотя оторвался от кроссворда и принялся изучать мои бумаги. — Правила: не пить, не шуметь, гостей после десяти не водить. Если сломаешь мебель, то вычту из пособия. Ты понял меня?

— Вполне, — коротко ответил я, игнорируя его симптоматику «синдрома вахтера».

— Вот ключи. Четвертый этаж, номер 412. Имей в виду, лифт не работает с прошлого Рождества, так что разминай свои длинные ноги, — он бросил ключ на стойку, и металл неприятно звякнул.

Я поднялся по лестнице, мимо облупившихся стен и запахов дешевого табака. Моя квартирка встретила меня тишиной и запахом многолетней пыли. Комната оказалась крошечной: кровать, стул, шаткий стол и шкаф, который, казалось, держался на честном слове.

Окно выходило во двор-колодец, где на веревках сушилось чужое белье. Из предметов роскоши был старый, дребезжавший холодильник с облупившейся краской, соседствовавший с мойкой и двухконфорочной плитой. Отдельно был и микроскопический совмещенный санузел, ужас его состояния не мог быть мной описан без должного филологического образования, так что опустим подробности.

Я бросил рюкзак на кровать и сел на стул, который угрожающе прогнулся. Я провел рукой по поверхности стола, чувствуя каждую зазубрину на дереве. Это место было невзрачным, почти убогим, но для меня оно было словно премиум пентхаус в клубном доме. Здесь не было надзирателей, не было распорядка дня. Только я, мои размытые воспоминания и эта странная, пугающая и манящая сила внутри.

Я закрыл глаза и снова потянулся к «ядру». Теперь, когда я был один, мне не нужно было сдерживаться. Я должен был понять, на что способен этот Томас Смит, и каков предел этой энергии, которая, возможно, была единственной по-настоящему реальной вещью в моей новой жизни. Ноябрь за окном становился всё темнее, но внутри меня начинал разгораться пожар любопытства, который не смогли бы потушить все дожди Англии.

Первое утро в социальном общежитии встретило меня не пением птиц, а настойчивым дребезжанием старых труб и сырым холодом, который, казалось, пропитал даже матрас.

Я поднялся, ощущая каждую мышцу своего непривычно длинного тела, и первым делом осмотрел свои владения при скудном свете ноябрьского солнца.

Комната площадью в несколько квадратных метров требовала не просто внимания, а настоящей дезинфекции. Слой пыли на подоконнике был настолько плотным, что на нем можно было писать мемуары, а в углах под потолком притаилась вековая паутина, ставшая домом для нескольких поколений пауков. Найдя в кладовке на этаже обрывок старой ветоши и набрав в оббитое эмалированное ведро ледяной воды, я принялся за работу. В этом монотонном движении размашистых мазков по дереву стола и оттирании подозрительных пятен на линолеуме было нечто медитативное, позволяющее мне структурировать мысли о своем финансовом положении, которое выглядело, мягко говоря, шатким.

Мой стартовый капитал составлял ровно двести фунтов «выпускного пособия», выданного приютом как путевка в жизнь. Сумма по меркам текущего времени была ощутимой, но лишь на первый взгляд, ведь за ней зияла пустота неопределенности. Муниципальный совет, благодаря стараниям миссис Эванс, милостиво взял на себя оплату моей комнаты, точнее погашение моей задолженности перед ним, так как эта невзрачная постройка входила в жилой социальный фонд.

Выходит, что крыша над головой у меня была, пока я соблюдал правила. Однако оставшееся «пособие для лиц, вышедших из-под опеки», составляло всего двадцать фунтов в неделю. Я прикинул в уме: после оплаты счетов за электричество и скудные коммунальные услуги у меня останется сумма, которой едва хватит на мешок овсянки, пачку самого дешевого чая и редкие поездки на автобусе.

Это была жизнь на грани физиологического выживания, а не то существование, которое позволило бы мне заняться исследованием своего внутреннего «ядра», своего вселения, хотя теперь мне казалось, что может быть и обычная амнезия, которая, по правде говоря, не соотносилась с тем, что сирота из приюта знает по верхам про цепи Маркова и уравнение Шредингера.

Закончив с уборкой и вылив серую воду в раковину, я спустился на первый этаж к мистеру Бэгшоту. Комендант сидел в своей каморке, окруженный облаком густого табачного дыма, и с таким усердием вгрызался в черствый сэндвич, словно это было единственное развлечение в его жизни.

— Мистер Бэгшот, я хотел узнать насчет работы, — произнес я, заполняя своим ростом почти всё свободное пространство перед его окном. — Возможно, в округе требуются рабочие руки или у вас есть какие-то рекомендации?

Комендант медленно прожевал, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на меня с нескрываемым раздражением, смешанным с некоторой опаской из-за моих габаритов.

— Я тебе не бюро по трудоустройству и не фея-крестная, — прохрипел он, откидываясь на спинку стула. — Ты здесь только второй день, а уже хочешь золотые горы? Иди в социальную службу на Кросс-стрит, там сидят умники в пиджаках, пусть у них голова болит. А мне тут лишние заботы не нужны, у меня и так крыша течет и жильцы через одного пропойцы.

Его ответ был ожидаем, но я всё равно вежливо поблагодарил его и вышел на улицу. Город встретил меня пронизывающим ветром, который гулял между кирпичными складами и викторианскими постройками. Пока я шел к остановке, перекусывая булкой, купленной по дороге, я вновь сосредоточился на пульсации внутри. Чем больше я обращал внимания на это «ядро», тем отчетливее оно откликалось.

Теперь это была не просто спящая энергия, а ритмичный, едва уловимый стук, напоминающий второе сердце, которое жило по своим законам. Каждая пульсация отзывалась легким покалыванием в затылке, и мне казалось, что если я приложу чуть больше усилий, то смогу увидеть мир в ином спектре, но пока я подавлял этот импульс, боясь отключиться также как в первую ночь.

В офисе социальной службы царила атмосфера деловитой тоски. Длинные очереди из мужчин в кепках и усталых женщин с детьми создавали шумный, но в то же время подавленный фон. Манчестер начала девяностых болезненно перерождался: старые хлопковые фабрики и машиностроительные заводы закрывались один за другим, уступая место неоновым вывескам сферы услуг, до которой большинству этих людей не было дела. Когда наконец подошла моя очередь, за перегородкой оказалась изможденная женщина с папками, чьи глаза выражали лишь желание, чтобы рабочий день поскорее закончился.

— Смит, Томас. Восемнадцать лет, — она пробежала глазами по моим документам. — Плохо, Томас. Ты не попал в программу YTS, Youth Training Scheme. Набор на этот поток обучения рабочим специальностям уже закрыт, а в следующий ты вряд ли попадешь из-за возраста и отсутствия базовой квалификации. Государство считает, что в восемнадцать лет ты у нас уже готовая единица. Так что ищи сам, парень. Сейчас рынок переполнен такими, как ты, а рабочих мест кот наплакал. Единственное, что могу посоветовать, это проглядеть газеты или обращаться в места напрямую. Не знаю, на стройку куда-нибудь сходи или на склад продуктовый.

Я вышел из здания службы, не чувствуя особого разочарования. Реальность жизни совершеннолетнего была сурова, но предсказуема. Возле ближайшего киоска я купил свежий выпуск местной газеты, потратив на это драгоценные пенсы, и поспешил обратно в свое убежище. Дома, расстелив газету на чистом теперь столе, я начал методично просматривать объявления, игнорируя вакансии, требующие опыта или лицензий. Мой взгляд зацепился за крупный заголовок: «CWS. Co-operative Wholesale Society. Требуются складские рабочие. Смены с 7 утра до 3 дня». Оплата была низкой, для новичка без опыта предлагали всего девяносто фунтов в неделю.

«Девяносто фунтов плюс мои двадцать пособия... это уже сто десять. Жить можно», — подумал я, прикидывая маршрут. Работа на складах CWS означала тяжелый физический труд, но для моего нынешнего тела это не было проблемой.

Напротив, монотонная нагрузка могла стать отличным фоном для погружения в мысли относительно своей природы. Я посмотрел на часы. Было еще не слишком поздно, и я решил не откладывать дело в долгий ящик. Если я хотел закрепиться и получить минимальную жизнеспособность, мне нужно было действовать немедленно, пока это место не занял кто-то другой из той бесконечной очереди в социальной службе.

Перед выходом, я попробовал вновь обратиться к «ядру» и собрать энергию вокруг себя. Теперь казалось, что достичь его своим мыслеощущением было гораздо сложнее чем позавчерашней ночью, хотя небольшой отклик все же был. «Может перегрузился или перестарался», — решил я пока не паниковать. Все равно и выбора больше другого не было, кроме как ждать, когда «ядро» будет готово к манипуляциям.

Заперев комнату, я направился в сторону соседнего района, где располагались огромные ангары складов. Ветер стал еще холоднее, принося с собой запах дождя и мазута, но я шел быстро, чувствуя, как внутри меня пульсирует что-то великое и пока еще не познанное, что-то, что явно не предназначалось для таскания ящиков до конца жизни. Однако, как говорил великий Бальзак, «Чтобы дойти до цели, человеку нужно только одно — идти». И я был готов идти до самого конца.

Не понял. А кто такой Бальзак?

Дорога к промышленному району Траффорд-Парк на окраине Манчестера превратилась для меня в своеобразное путешествие по лабиринтам собственного сознания. Сидя в дребезжащем автобусе, я смотрел на проплывающие мимо закопченные фасады викторианских фабрик и современные стеклянные коробки офисов, пытаясь нащупать хоть какие-то твердые островки в океане своей памяти.

Ощущения были крайне специфическими: я точно знал, что мир недавно пережил падение Берлинской стены и что где-то далеко, на Востоке, доживает свои последние дни огромная империя, но эти факты лежали в моей голове подобно сухим строчкам из энциклопедии. У меня не было личного отношения к этим событиям, не было тех эмоциональных зацепок, которые делают историю живой. Прошлое моей «предыдущей» личности напоминало замазанный тонким слоем эмульсии постер к фильму, который я когда-то видел, но подробности которого стерлись, оставив лишь общее понимание жанра и сюжета. У меня было ощущение, как будто бы я сейчас пойму, что произойдет дальше в глобальном смысле. Этакое прекогнитивное дежавю в отношении каких-то больших событий, которое, однако, не работало совершенно, когда я начинал думать о чем-либо конкретном адресно. Когда я пытался вспомнить свое имя или лицо близкого человека из той жизни, мысли наталкивались на глухую стену серого тумана. Я решил отложить эти бесплодные попытки на потом, так как автобус, тяжело вздохнув пневматикой, остановился у массивных ворот складского комплекса CWS.

Масштабы этого места впечатляли даже при нынешнем упадке британской промышленности. Огромные ангары из гофрированного железа тянулись на сотни метров, а между ними сновали юркие погрузчики и тяжелые грузовики, окутывая всё вокруг запахом дизельного топлива и жженой резины. Я подошел к будке охраны, где за стеклом сидел мужчина с таким скучающим лицом, будто он охранял не склад, а вход в царство вечного сна. После того как я объяснил цель визита, он коротким жестом указал мне на небольшую кирпичную пристройку в глубине двора, где располагался кабинет начальника смены.

Нужным мне человеком оказался мистер Уильям Гриффитс — кряжистый валлиец с лицом, напоминающим кусок обветренного песчаника. Он долго изучал мою долговязую фигуру, словно прикидывая, не переломлюсь ли я под тяжестью первого же ящика, а затем хмуро, но с каким-то затаенным одобрением произнес:

— Значит, решил не идти в продавцы и консультанты, как все нынешние сосунки, которые боятся испачкать руки? Это хорошо. Нам всё еще нужны люди, которые не считают физический труд чем-то постыдным. Место есть, работа тяжелая, но честная. По пятницам будешь в кассе получать свои 80 фунтов, спецовку выдадим.

— В объявлении было сказано про девяносто фунтов в неделю, сэр, — спокойно заметил я, когда он озвучил условия.

Гриффитс хмыкнул, откидываясь на спинку старого кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он посмотрел на меня с легкой усмешкой, в которой не было злобы, а лишь смешливая оценка человека, увидевшего нечто неуместное.

— Глядите-ка, он еще и торговаться пытается! Малец, то объявление давали месяц назад, а в Манчестере сейчас экономика такая, что завтра и восемьдесят будут казаться роскошью. Газетчики печатают старые тексты, жизнь меняется быстрее, чем ты успеваешь моргнуть. Либо ты соглашаешься на восемьдесят и испытательный срок в две недели, либо катишься к чертям, потому что за дверью стоит очередь из тех, кто готов работать и за семьдесят. Ну?

Я на мгновение задумался, оценивая свои скудные альтернативы. Идти было некуда, а время работало против меня.

— Я согласен, — ответил я, понимая, что сейчас не время для гордости.

Гриффитс тяжело поднялся, хлопнул меня по плечу так, что я невольно качнулся, и отправил меня на склад экипировки. Там мне выдали плотную синюю спецовку, пахнущую складом и стиральным порошком, и тяжелые ботинки со стальными вставками в носках — единственная защита от случайно упавшего поддона. Краткий инструктаж свелся к паре фраз о технике безопасности и указанию на мой сектор. Меня приставили к пожилому сотруднику по имени Джеймс Артур, который вел учет поступивших коробок на бумажных бланках, прикрепленных к планшету.

Моя задача была предельно проста и одновременно изнурительна: перетаскивать коробки с конвейерной ленты на деревянные палеты, укладывая их плотными рядами для последующей обмотки пленкой. Первые два часа прошли в лихорадочном темпе. Мои длинные руки оказались преимуществом, не нужно было делать лишних шагов, но спина быстро начала подавать сигналы протеста. Чтобы отвлечься от монотонной боли, я начал понемногу обращаться к своему «ядру». Каждое движение я сопровождал попыткой пропустить тонкую струю этой энергии через него.

— Эй, парень, ты там не заснул с открытыми глазами? — Артур беззлобно рассмеялся, когда заметил мое отрешенное выражение лица. — Ты так на этот ящик смотришь, будто пытаешься его взглядом испепелить. Расслабься, здесь не нужно так усердствовать, иначе к обеду от тебя останется только мокрое пятно.

Я лишь молча кивнул, не в силах объяснить ему, что в эти моменты я чувствовал, как пульсация внутри меня становится всё более отчетливой, словно я настраивал старое радио на нужную волну. Ядро сейчас было капризным, оно не хотело работать с той энергией, но само ее присутствие, мне казалось, делало тяжесть коробок чуть более терпимой. К концу смены я чувствовал себя так, будто меня пропустили через гигантский пресс. Ноги гудели, а спина окончательно «отнялась», превратившись в монолитную плиту боли.

Сдав форму, я, по указанию Гриффитса, направился в отдел кадров — небольшую комнатку на втором этаже, где за столом сидела женщина с невероятно пышной прической, типичной для уходящих восьмидесятых. Она протянула мне бланк оформления на работу, и в этот момент в моей голове всплыла странная ассоциация, резкая и чужеродная, словно фрагмент кода из другой операционной системы.

— А трудовую книжку не нужно заводить? — машинально спросил я, прежде чем успел прикусить язык.

Работница замерла, медленно подняла взгляд от бумаг и ухмыльнулась, глядя на меня так, будто я только что признался в любви к инопланетянам.

— Трудовую что? Парень, ты чего, социалистических газет перечитал или из Советского Союза сбежал? Мы тут в Великобритании, слава богу, пока до такого коммунизма не докатились. Здесь мы просто подписываем контракт и платим налоги, — она буркнула что-то про «малолеток-социалистов», которые начитались всякой чепухи в университетах, и сунула мне копию бланка вместе с пластиковым пропуском на склад. — Держи свой пропуск и не неси больше такой ерунды, если не хочешь, чтобы тебя приняли за сумасшедшего.

Я пожал плечами, чувствуя, как внутри разливается холодный пот от осознания собственного промаха. Нужно быть предельно осторожным с этими «всплывающими» понятиями, иначе я привлеку к себе слишком много ненужного внимания. Выйдя на улицу, я направился к автобусной остановке, где уже собралась группа рабочих. Мы немного поговорили о погоде, о том, что цены на бензин снова растут, и о том, что фиш-энд-чипс все же вкуснее всего в Манчестере. Этот нехитрый социальный ритуал помог мне немного заземлиться и почувствовать себя частью этого мира в моменте.

Дорога домой с пересадкой заняла целую вечность, но я всё же нашел в себе силы зайти в небольшой магазинчик на углу. Я купил пару фунтов картофеля, пакет муки, немного дешевого жирного бекона и пачку крепкого чая. Базовый набор, который должен был поддержать мои силы. Вернувшись в свою комнату, я запер дверь на все засовы и сел на пол прямо посередине помещения. День еще не закончился, и несмотря на чудовищную усталость, я намеревался провести свой первый серьезный эксперимент с ядром. В тишине общежития, нарушаемой лишь далеким воем сирен и шумом дождя, я закрыл глаза и потянулся к тому светящемуся центру внутри себя, который требовал ответов не меньше, чем мое измученное тело отдыха.

Одиночество в четырех стенах моей новой каморки не тяготило меня, напротив, оно стало тем необходимым вакуумом, в котором я наконец-то мог позволить себе роскошь самопознания. Я опустился на холодный линолеум, скрестив ноги, и закрыл глаза, стараясь абстрагироваться от гула города за окном и скрипа половиц в коридоре. Моей целью было ядро. Если раньше я ощущал его лишь как смутную пульсацию или приступ жара, то теперь я попытался задействовать то, что можно было бы назвать «вторым зрением», не знаю, как объяснить точнее. Это было не визуальное восприятие в привычном смысле слова, а скорее ментальная проекция, позволяющая локализовать ощущения источника этой силы.

Описание «ядра» ускользало от любых известных мне определений; оно было апофатическим по своей сути для меня, я мог сказать, чем оно не является, но не мог подобрать утвердительных слов чем оно является точно. Если бы меня заставили указать точку в пространстве моего тела, я бы, наверное, ткнул пальцем в район солнечного сплетения, но это было бы лишь грубой физической привязкой к тому, что не имело материальной формы. Это была искорка неописуемого цвета, который нельзя было встретить в видимом человеческому глазу отрезке электромагнитного спектра.

Я потянулся к этой искорке своим сознанием, и в этот момент пространство вокруг меня преобразилось. Весь мир, каждая пылинка, танцующая в луче заходящего ноябрьского солнца, каждая щель в стене и сама пустота комнаты оказались пропитаны тем же цветом, только в бесконечно более разреженном состоянии. Это было похоже на то, как если бы всё мироздание было погружено в прозрачный, едва уловимый океан энергии, а моё ядро являлось лишь крошечным, но невероятно плотным сгустком этого вещества.

Я пришел в состояние экзальтированного восторга. Настоящее мистическое переживание, и я сам непосредственно источник этого чуда. Даже если бы я остановился в развитии, мне тогда казалось, что мне хватило бы и этой радости от прикосновения к такому прекрасному свойству этого мира.

Дрожа от внутреннего напряжения, я попробовал втянуть в себя часть этой внешней энергии, представив будто бы я раскинул сети вокруг себя. Поначалу она сопротивлялась, оставаясь инертной, но затем, словно подчинившись гравитации моего центра, медленно потекла внутрь. Я ощутил странную наполненность, граничащую с распиранием, и интуитивно попытался запереть поглощенную силу внутри ядра. Она нехотя подчинялась, стремясь вырваться обратно в окружающее пространство, словно газ, пытающийся покинуть баллон.

Я удерживал ее волевым усилием, чувствуя, как по лбу скатываются капли пота. Спустя час этой изнурительной ментальной борьбы я осознал, что на какую-то необнаружимо малую, почти микроскопическую долю моя внутренняя искорка стала чуть более явственной, чуть «светлее», если подобный термин вообще применим к силе, находящейся за пределами оптического восприятия.

Желая проверить практическую применимость моих успехов, я оторвал лист старой газеты и разорвал его на несколько мелких кусочков, скатав их в плотные бумажные шарики. Я разложил их на столе и вновь сосредоточился. Теперь задача казалась более конкретной: передать импульс от ядра к объекту. Время тянулось томительно медленно. Спустя еще сорок минут концентрации мне удалось трижды сдвинуть катышки бумаги, причем один из них буквально подпрыгнул, прежде чем откатиться в сторону. Этот успех принес с собой волну колоссальной усталости. Мои веки стали тяжелыми, а в мышцах появилась такая слабость, словно я только что отработал двойную смену на складе.

Понимая, что ресурсы моего организма истощены, я решил заняться насущными делами, а именно приготовлением еды. Я начистил картофель, стараясь не обращать внимания на дрожь в пальцах, и нарезал бекон. В единственной тумбе нашлась чугунная сковорода, которую скорее всего отливали еще в первый приход саксов в Англию. Шкворчание жира на сковороде и запах жареного мяса немного привели меня в чувство. Пока еда готовилась, я вновь погрузился в размышления о том, в каком именно мире я оказался. Как я здесь очутился? Почему именно в теле Томаса Смита? Эти вопросы, которые в момент моего первого осознания в приюте казались какими-то притупленными, второстепенными на фоне необходимости выживания, теперь вновь обрели остроту. У меня было бездоказательное подозрение, что моя амнезия не была случайной травмой. Это была некая блокировка, завеса, которую я, возможно, смогу приподнять, если разовью свою искру до чего-то более масштабного. Возможно, магия, а я всё больше склонялся к тому, что это именно она, была ключом к моей истине.

Съев все, что было приготовлено, помыл сковороду. Вновь сел за стол, налив себе чашку крепкого, почти черного чая. Я развернул газету, на листе от которой еще недавно тренировал свой телекинез, и мой взгляд зацепился за спортивную колонку. Название «Манчестер Юнайтед» отозвалось в моем сознании странной, теплой вибрацией.

Это не было сухим фактом из разряда эрудиции; это было похоже на личное предпочтение, на эмоциональный отклик из той, прошлой жизни. Нравился ли мне этот клуб? Был ли я болельщиком или просто следил за успехами команды Фергюсона? Эти крупицы старой личности всплывали на поверхность, как пузырьки воздуха со дна глубокого озера.

Внезапно мои раздумья были прерваны резким, натужным тарахтением. Мой старый, видавший виды холодильник, стоявший в углу комнаты, издал предсмертный стон, затрясся и затих. Подойдя к нему, я обнаружил стремительно расползающуюся лужу под дверцей. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как магия моментально уступает место бытовой серости. Взяв тряпку, я принялся ликвидировать последствия протечки, после чего спустился вниз к мистеру Бэгшоту, надеясь на хоть какую-то техническую поддержку.

— Мой холодильник сломался, мистер Бэгшот. Растеклась лужа, и он перестал морозить, — сообщил я коменданту через его вечное окошко.

Тот даже не поднял глаз от своего кроссворда, лишь выпустил струю едкого табачного дыма в мою сторону.

— И что ты хочешь от меня, Смит? Чтобы я пришел и лично дул на твою картошку, чтобы она не испортилась? — проворчал он. — В мои задачи входит следить за порядком в здании и собирать плату, а не копаться в твоих старых железках. Разбирайся сам. Ищи мастера или чини своими руками, если они у тебя растут из нужного места.

Я посмотрел на его лысеющую макушку и понял, что спорить бесполезно. Система социального жилья была безжалостна к своим обитателям: ты получаешь минимум и любые отклонения от нормы будут твоими личными проблемами. Хотя я подозревал, что уж за имуществом внутри квартир комендант тоже должен следить и вести посильное обслуживание. Вернувшись к себе, я решил, что завтра после смены на складе потрачу время на поиск хоть какого-то мастера, который не сдерет с меня последние фунты за возможно пятиминутную работу.

Мир приземленных забот требовал внимания, но теперь я знал, что за его фасадом скрывается нечто гораздо более грандиозное, и эта искорка внутри меня была единственным маяком в тумане моей новой жизни. С этими мыслями я допил остывший чай и начал готовиться к раннему подъему, чувствуя, как за окном Манчестер окончательно погружается в холодную ночную тьму.

Громкий, надрывный дребезг старого механического будильника ворвался в мой сон подобно сигналу к началу боевых действий. Этот железный монстр, стоявший на тумбочке и сверкавший своими фосфорными цифрами, был моим единственным связующим звеном с графиком внешнего мира. В комнате не было ни радио, ни телевизора, ни даже настенных часов. Я с трудом разлепил веки, ощущая, как тело, изрядно натруженное вчерашними экспериментами и складскими работами, сопротивляется пробуждению.

Потянувшись, я первым делом прислушался к своим внутренним ощущениям. Моё «ядро», вчера казавшееся выжатым досуха лимоном, сегодня пульсировало ровно и спокойно. Оно восстановилось почти полностью, и это наполняло меня тихим восторгом: значит, магическая или ментальная выносливость растет так же, как и физическая, если подвергать ее регулярным нагрузкам.

Я решил обождать с исследованиями, чтобы ядро восстановилось полностью. По внутренним интуитивным прикидкам, как раз к вечеру хватило бы времени для полноценной передышки.

Я поднялся и направился в ванную комнату, которая была под стать всему общежитию, крошечная каморка с пожелтевшей плиткой и кранами, которые издавали жалобные стоны при каждом повороте. Ледяная вода быстро прогнала остатки сна. Глядя в мутное зеркало над раковиной, я видел высокого, худощавого парня с серьезными глазами, который выглядел гораздо старше своих восемнадцати. Откровенно говоря, приютская жизнь не самым благотворным образом влияла на общее здоровье воспитанников. Я предполагал, что какие-то болячки я уже заработал, но это вопрос будущего, сейчас на повестке вопросы тривиальнее.

На завтрак у меня была простая яичница из двух яиц и кружка крепкого чая, в который я не пожалел заварки. Пока я ел, глядя на пустую стену, я планировал вечер: после возвращения со службы я намеревался уделить занятиям с ядром как минимум два часа. Теперь, когда я знал, что энергия восстанавливается за ночь, я мог позволить себе быть чуть более дерзким в своих упражнениях.

На улице всё еще царила плотная предутренняя тьма, когда я вышел из общежития. Манчестерский воздух, пропитанный влагой и угольным дымом, обжег легкие своей сыростью. Сидя в полупустом автобусе, я снова погрузился в размышления. Промозглая британская погода, эта бесконечная морось и свинцовая тяжесть небес, почему-то не вызывали во мне никаких специфических ассоциаций из прошлого.

Это было странно. Казалось бы, такая характерная среда должна была пробудить хоть какой-то эмоциональный отклик, как это случилось с названием «Манчестер Юнайтед». Возможно, мой разум защищался от слишком резких воспоминаний, или же мне действительно требовалось нечто глубоко личное. Конкретное лицо, специфическая мелодия или событие, чтобы пробить брешь в стене амнезии.

На складе я прошел через КПП, кивнув знакомому охраннику, и обменялся парой дежурных фраз с ребятами из моей смены. Джеймс уже ждал меня у нашего сектора. Его планшет с бумагами выглядел еще более потрепанным, чем вчера.

— Ну что, герой, спина не отвалилась? — Артур добродушно усмехнулся, поправляя свои очки. — Сегодня продолжаем вчерашнее. Будем фасовать фасоль и рис. Нам завезли партию из порта, работы на две недели точно хватит. Главное, следи за осанкой, Смит, а то к тридцати годам будешь ходить знаком вопроса.

Я включился в ритм работы. Монотонное перекладывание тяжелых мешков и коробок стало для меня своего рода фоном для внутренней концентрации. К полудню, когда стрелка часов на стене ангара доползла до двенадцати, Артур махнул рукой, объявляя перерыв.

— Пойдем, покажу тебе нашу столовку, — предложил он. — Еда там, конечно, не как в «Ритце», но желудок набить можно.

Столовая представляла собой просторное помещение с длинными рядами столов и линолеумом, на котором застыли следы тысяч подошв. Организация не оплачивала обеды рабочим, но цены здесь были действительно щадящими для этого района. Я взял порцию тефтелей в густой подливе, гору вареного риса и большую кружку горячего чая. Весь этот набор обошелся мне в один фунт и двадцать пенсов.

Для рабочего с зарплатой в восемьдесят фунтов в неделю это было вполне приемлемо, хотя я заметил, что большинство моих коллег всё равно предпочитали приносить с собой бутерброды в пластиковых контейнерах. Социально-экономическое положение рабочего класса в Британии начала девяностых было далеким от процветания: люди экономили на каждой монетке, стараясь выкроить средства на отопление и аренду. Это была эпоха выживания, где даже горячий обед в середине смены считался маленькой роскошью.

Я ел в одиночестве, прислушиваясь к гулу голосов вокруг. На дворе 6 ноября 1991 года, среда. Согласно правилам, которые вчера объяснил Гриффитс, получки на складе выдавались еженедельно. Это означало, что до моей первой официальной зарплаты оставалось всего два дня. Мысли о пятнице грели душу. Я начал невольно мечтать о том, как постепенно буду обустраивать свою каморку: куплю нормальную лампу, возможно, какую-то подержанную полку для книг, которые обязательно появятся у меня со временем. Однако реальность в виде сломанного холодильника быстро вернула меня с небес на землю.

— Джеймс, — спросил я, когда мы возвращались к своим поддонам, — ты не знаешь никого, кто мог бы починить холодильник? Мой старик вчера приказал долго жить, залив всё вокруг водой.

Джеймс внезапно просиял и даже остановился, довольно хлопнув в ладоши.

— Ну, парень, тебе сегодня везет! Мой младший брат, Билл, как раз занимается ремонтом бытовой техники. У него золотые руки, хоть и характер вредный. Я переговорю с ним сегодня вечером, попрошу для тебя хорошую скидку как для «коллеги по цеху». Завтра скажу тебе, когда он сможет подойти.

Я искренне поблагодарил Артура, про себя отметив, что любая экономия сейчас была на вес золота. Остаток смены пролетел незаметно. Артур даже несколько раз удивленно покачал головой, глядя на мою выносливость, я работал почти без остановок, находя в физическом напряжении странное удовлетворение.

Закончив рабочий день и расписавшись в книге учета времени, я сдал спецовку и тяжелые ботинки. В кармане моих старых джинсов лежал пухлый кошелек — сто семьдесят шесть фунтов. Это небольшое состояние, оставшееся от пособия, я всегда носил с собой, не рискуя оставлять его в комнате общежития, где замки были скорее декоративными. Направляясь к остановке, я решил, что завтра или на выходных мне обязательно нужно заглянуть в ближайший секонд-хенд. Моя нынешняя одежда была слишком легкой для манчестерской осени, а заболеть сейчас означало потерять работу и текущий шанс на нормальное существование.

Я ехал домой, глядя на зажигающиеся огни вечернего города, и чувствовал, как внутри меня, под слоями усталости и повседневных забот, зреет нечто грандиозное. Путь к магии лежал через фасоль, рис и сломанные холодильники, но это лишь придавало моей цели особый, ни с чем не сравнимый вкус жизни. Наступал вечер, время для настоящей работы. Работы с тем незримым сокровищем, которое я нес внутри себя сквозь серые улицы Манчестера.

Поскольку вопрос с мастером был предварительно решен благодаря удачному знакомству с Джеймсом, я почувствовал, как тяжесть неопределенности немного спала с моих плеч, уступая место насущным потребностям. Читем Хилл, мой нынешний район, представал передо мной в сумерках раннего вечера как классический памятник индустриальному упадку: бесконечные ряды террасных домов из темного кирпича, перемежающиеся складскими помещениями и небольшими мастерскими. Не Мосс-Сайд, бывший звездой криминалистических хроник, но и совсем не элитарная пастораль с пони и бесплатным мороженым.

Это был район рабочих, иммигрантов и тех, кто по тем или иным причинам оказался на обочине «британского экономического чуда» девяностых. Прогулявшись по главной улице и расспросив пару прохожих, пожилого мужчину в кепке, который указал направление с типичным манчестерским акцентом, и молодую мать с коляской, я вскоре наткнулся на вывеску BHF Charity Shop. Магазины Британского фонда по борьбе с сердечными заболеваниями были настоящим спасением для таких, как я, ведь здесь за сущие гроши можно было найти вещи, которые прослужили бы еще не один год.

Колокольчик над дверью звякнул, возвещая о моем приходе, и я оказался в пространстве, пропитанном специфическим запахом. Смесью старой шерсти, пыли и дешевого стирального порошка. За прилавком стояла девушка примерно моего возраста с волосами, собранными в небрежный пучок, и внимательным взглядом.

— Добрый день, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри внезапно вспыхнуло странное, почти забытое чувство. — Мне нужно что-то теплое и крепкое для работы и города.

— Привет. Посмотри в левом ряду, там как раз сегодня выставили мужскую верхнюю одежду, — ответила она с легкой, обезоруживающей улыбкой.

Пока я шел к вешалкам, я поймал себя на предательской мысли: мне стало стыдно. Стыдно, что эта симпатичная девушка видит меня здесь, выбирающим чужие обноски, вместо того чтобы встретить меня в ярких витринах торговых центров центрального Манчестера. Я замер на мгновение, анализируя этот внезапный укол гордости. Кто во мне сейчас говорит? Остатки эго того, кем я был в прошлой жизни?

Я, разозлившись на себя, обдумал эту эмоцию с холодным спокойствием исследователя и пришел к выводу, что это какое-то убогое мещанство. Что за значение имеет то, во что я одет в глазах случайного человека, когда на кону стоит познание тайн мироздания и развитие магической искры? Да, хоть бы провалилась эта магия, какое значение это имеет вовсе независимо от чего-либо? Каждый человек проживает свою собственную жизнь внутри своего сознания. И теперь что же? Не добровольное ли рабство стремление быть кем угодно «в глазах других», кроме как не собой? Вторым этажом рассуждений я усмехнулся с того, как нелепо это все выбило меня из колеи. Уняв этот философский понос, я вернулся к реальности.

Мой выбор пал на тяжелую куртку военного кроя с плотной подкладкой. Она была оливкового цвета, с множеством карманов и выглядела так, будто могла выдержать прямое попадание шрапнели, не говоря уже о манчестерском дожде. Цена в двенадцать фунтов была более чем демократичной. С обувью, однако, возникла проблема.

Мой двенадцатый британский размер ноги делал поиск подходящей пары похожим на квест по поиску святого Грааля. Большинство выставленных туфель были слишком малы, но в самом углу я обнаружил высокие ботинки из толстой, грубой кожи на массивной подошве. Они были практически новыми и сели на ногу так идеально, словно их шили специально для моего высокого роста. Стоили они двадцать фунтов, огромные деньги для моего нынешнего бюджета, но я смирился с тратой, понимая, что качественная обувь будет инвестицией в здоровье и мобильность.

Когда я подошел к кассе, девушка-продавец снова улыбнулась, на этот раз с явным интересом оглядывая мою внушительную фигуру.

— Отличный выбор. Эта куртка на тебе сидит лучше, чем на манекене, — заметила она, принимая мои помятые фунты. — Ты здесь недавно? Раньше я тебя не видела.

— Да, всего пару дней, — ответил я, забирая пакет. — Спасибо за помощь.

Мы обменялись еще парой ни к чему не обязывающих фраз, и я вышел на улицу, сразу же сменив свою легкую ветровку на обновку. Ощущение было потрясающим: тяжелая ткань куртки мгновенно отсекла холодный ветер, создав вокруг меня уютный кокон тепла. Теперь я чувствовал себя гораздо увереннее.

По пути к дому я зашел в небольшой продуктовый магазин, чтобы пополнить запасы молока, хлеба и яиц. Подсчитав остаток в кошельке, я вздохнул: осталось около ста сорока пяти фунтов. Финансы утекали, как вода сквозь пальцы, но я знал, что в пятницу меня ждет первая зарплата, а значит, паниковать было рано.

Вернувшись в свою каморку, я приготовил быстрый ужин из остатков бекона и свежих яиц. Пока я ел, глядя в темнеющее окно, мои мысли снова вернулись к ядру. После еды я сел на пол и погрузился в привычный уже транс. Искорка внутри меня, этот крошечный центр неописуемого цвета, сегодня отозвалась быстрее.

Я снова попытался втянуть энергию из окружающего пространства, и мне показалось, что на этот раз поток был чуть более плотным. К концу часа я с радостью отметил, что ядро действительно стало на микроскопическую долю ярче, прогресс был медленным, но неуклонным. Чтобы не доводить себя до полного изнеможения, как вчера, я ограничился парой упражнений по телекинезу, заставив бумажный катышек к концу попыток не просто сдвинуться, а совершить аккуратный полукруг по столу.

Закончив тренировку, я совершил вечерний моцион в обветшалой ванной, чувствуя приятную усталость в мышцах. Завтра будет новый день на складе, визит мастера и новые шаги к пониманию того, кем я стал в этом сером, но теперь уже не таком враждебном мире. Я лег в кровать, укрывшись одеялом, и заснул под мерный стук дождя по карнизу, зная, что фундамент моей новой жизни постепенно обретает прочность.

Будильник, мой персональный железный тиран, вновь взорвался резким, безжалостным дребезжанием ровно в половине шестого утра, безоговорочно вырывая меня из короткого, тяжёлого сна.

7 ноября 1991 года встретило меня всё той же непроглядной серой хмарью за запотевшим стеклом, давящей на город унылым, монотонным грузом, но моё внутреннее состояние было далеко от привычного идеала. Несмотря на то, что вчера я проявил благоразумие и остановился ровно в тот момент, когда дальнейшее напряжение грозило превратить мой измученный мозг в расплавленный, тяжёлый свинец, лёгкая, тягучая дымка усталости всё же неотступно окутывала сознание, приглушая чёткость мыслей. Впрочем, это была «правильная» усталость Такая, какую неизбежно чувствует атлет после предельно тяжёлой, но предельно продуктивной тренировки, когда мышцы гудят, но дух поднимается. Я отчётливо ощущал, как моя внутренняя искорка, моё энергетическое ядро, стало чуть более плотным, монолитным, словно оно наконец начало обретать чёткую, кристаллическую структуру, уверенно выходя за рамки первоначального бесформенного сгустка сырой энергии. Снова та же нехитрая яичница, шкворчащая на старой сковороде, тот же крепкий, обжигающий гортань и оставляющий горьковатое послевкусие чай. Этот незамысловатый утренний ритуал грозил стать моим единственным якорем в этой новой для меня, отчуждённой реальности.

По дороге на работу, машинально глядя в затылки сонных, угрюмых пассажиров в тесном, пропахшем сыростью автобусе, я окончательно сформулировал и принял решение. Если вчерашние вечерние тренировки на пределе физических и ментальных сил доказали свою высокую эффективность для расширения «объёма» ядра, то почему бы не попробовать поддерживать непрерывный, но щадящий контакт с силой в течение всего дня, переведя его в фоновый, ненавязчивый режим? Как только я переступил порог складского ангара и облачился в грубую, пахнущую машинным маслом спецовку, я привычно, по давно отработанной схеме, активировал второе зрение. Мир мгновенно, без малейшего перехода, подернулся тем самым неописуемым, будто бы металлическим цветом, а разреженная, почти призрачная энергия, пропитывающая пыльный воздух между штабелями ящиков с рисом и фасолью, стала словно осязаемой, ощутимой на коже.

Пока мы с коллегой в молчаливом согласии перекладывали тяжёлые грузы, я начал потихоньку, с предельной осторожностью «качать» ядро. Процесс напоминал медленное, осознанное диафрагмальное дыхание: я неторопливо втягивал едва уловимую хмарь внешней энергии, задерживал внутри грудной клетки, позволяя неторопливо перемешаться и интегрироваться с моей собственной искрой, а затем так же плавно выпускал излишки обратно в пространство. Энергия шла неохотно, вязко, как густое машинное масло в лютый морозный день, встречая внутреннее сопротивление, но я не сдавался, терпеливо продавливая этот барьер. Через пару часов монотонной работы я рискнул усложнить задачу: я мысленно раскинул вокруг себя своеобразный, почти невидимый «невод», расширив зону восприятия и захвата на несколько метров в каждую сторону. Эффективность сбора сразу и заметно возросла. Моя искра внутри пульсировала ровно, спокойно, в такт сердцу, и, к моему немалому удивлению, я совершенно не чувствовал того давящего, выжигающего истощения, которое неизменно сопровождало резкие, аварийные выбросы телекинеза. Я отчётливо понимал, что этот медленный, размеренный процесс даёт лишь крошечный, почти незаметный прирост за минуту, но в масштабах целого рабочего дня, растянутого на часы, это могло стать серьёзным, накопительным подспорьем.

— Слушай, Смит, я переговорил с Биллом, — Джеймс перехватил увесистую картонную коробку и с глухим стуком аккуратно поставил её на деревянный поддон, отряхивая руки о штанины. — Он зайдёт к тебе сегодня около шести вечера. Посмотрит твой холодильник, разберётся на месте. Я сказал ему, что ты парень нормальный, работяга, из наших, так что он не будет задирать цену до небес.

— Спасибо, Джеймс, я действительно это ценю, — искренне ответил я, кивая, при этом продолжая удерживать ментальную сеть в развёрнутом, рабочем состоянии, не давая ей схлопнуться.

В этот самый момент воздух вокруг нас буквально завибрировал от внезапного, болезненного напряжения. Рядом с нашим сектором, на соседней линии, работал старый дизельный погрузчик, издававший привычный, надсадный рокот. Внезапно его двигатель издал жуткий, захлёбывающийся скрежет металла о металл, а стальные вилы, которые по всем правилам должны были плавно опускаться вниз с гружёным паллетом, резко, судорожно дёрнулись вверх. Это был механический спазм, вызванный, вероятнее всего, внезапной поломкой гидравлической системы. Паллет с деревянными коробами на верхней полке, доверху набитыми тяжёлыми, плотными пакетами с крупой, который был задет рванувшими вилами, опасно накренился и завис на трёхметровой высоте, нависая прямым угрожающим силуэтом точно над нашими головами.

Всё произошло в считанные, неумолимо растянутые доли секунды. Моё и так обострённое до предела из-за непрерывной «прокачки» восприятие зафиксировало момент начала падения ещё до того, как Джеймс успел хотя бы поднять голову от поддона. Действуя уже на чистом инстинкте, я, схватив коллегу за плечо рабочей куртки, с резким, взрывным усилием рванул его в сторону, буквально выпрыгивая из-под тяжёлой тени падающего груза. Секундой позже за моей спиной раздался оглушительный грохот, от которого вибрировал бетонный пол всего сектора. Дерево коробов с треском разлетелось в острые щепки, а десятки килограммов риса рассыпались плотным, белым ковром ровно там, где мы стояли и разгружались мгновение назад. Погрузчик дико заискрил, из-под распахнутого капота повалил едкий, сизый дым, пропитанный запахом горелой резины, а его вилы продолжали заполошно, бесконтрольно метаться вверх и вниз, пока водитель, бледный как полотно, с криком не выскочил из кабины. В ангаре мгновенно сбежались люди, начальник смены Гриффитс уже мчался к нам через весь пролёт, оглашая пространство забористой, хриплой бранью.

Когда наконец осела густая, удушливая пыль и погрузчик, лишённый питания, затих, Джеймс, всё ещё тяжело, прерывисто дыша, посмотрел на меня с нескрываемым, почти детским потрясением.

— Чёрт возьми, Томас... Если бы не твоя бешеная реакция, мы бы сейчас превратились в отбивные, даже не почувствовали, — он трясущимися, запылёнными руками похлопал меня по плечу, ища опору. — Спасибо, парень. Я твой должник.

Я лишь молча кивнул, чувствуя, как горячий адреналин постепенно выветривается из вен, оставляя после себя звенящую пустоту, а ядро все пульсировало во мне. После разбора полетов, пояснений кто где чью мать видел, и раздачи тумаков, дальнейшая часть смены прошла без малейших происшествий, в тягучем, монотонном ритме, но я продолжал качать энергию, став ещё более сосредоточенным, отстранённым от внешнего шума. Обед в заводской столовой вновь обошёлся мне ровно в один фунт и несколько пенсов. Тефтели в жидком соусе вновь были довольно неплохими, как и вчера. Глядя в свою тарелку, я окончательно и бесповоротно решил, что с завтрашнего дня буду собирать обеды с собой: каждый сэкономленный фунт сейчас был критически важен, кирпичиком в фундаменте моего тщательно выстроенного плана по скорейшему обретению финансовой независимости.

После работы я не сразу направился в душные коридоры общежития. Меня терзала жгучая, неугомонная жажда знаний. Память в этот раз предложила мне «интернет» как вариант поиска информации по умолчанию, к которому похоже привыкшим был прошлый я, но 1991 год не предлагал интернета в каждом кармане, а те робкие зачатки глобальных сетей, что уже существовали в университетских подвалах, были абсолютно недоступны для простого складского рабочего без специального допуска. Единственным надёжным источником информации оставалась публичная библиотека. Невзрачное кирпичное здание районной библиотеки Читем Хилла встретило меня запахом старой, выцветшей бумаги и той особенной, почти осязаемой тишиной, которая, казалось, впитывала в себя все посторонние звуки.

За высокой деревянной стойкой сидела женщина средних лет в потёртой вязаной шали, кропотливо заполнявшая формуляры. Когда я озвучил свой осторожный вопрос о книгах по магии, псионике и парапсихологии, её глаза за толстыми стёклами очков радостно, по-особенному блеснули.

— О, молодой человек! Как же замечательно, что современная молодёжь интересуется чем-то возвышенным, кроме вечного футбола и пива! — зашептала она, наклоняясь ко мне через стойку. — Знаете, я сама много лет практикую расклады на Таро. Могу посоветовать отличные, подробные самоучители по системам Кроули или Уэйта, это открывает такие невероятные горизонты сознания, вы даже не представляете...

Я вежливо, но предельно твёрдо отказался, не желая тратить время. Для меня все эти карты, свечи и бытовой оккультизм давно и безвозвратно пахли дешёвым шарлатанством и наивной попыткой выдать желаемое за действительное. Мне нужна была чёткая система, теория или хотя бы сухие исторические свидетельства чего-то более реального, фундаментального, чем гадальные предсказания на суженого. Женщина заметно поскучнела, но, покопавшись в пыльной картотеке, она вынесла мне три увесистых тома: массивный, потрёпанный «Альманах тайных обществ Европы», какой-то сухой, академический исторический справочник по средневековой алхимии и, к моему немалому удивлению, подробную, иллюстрированную монографию об организации «Аненербе».

— Это всё, что есть по вашей специфической теме в нашем скромном учреждении, — сухо, без прежнего энтузиазма сообщила она, ставя книги на край стойки.

Выбирать было решительно не из чего. Я оформил читательский билет, заплатил необходимый взнос и залог за книги, чувствуя, как мой и без того тощий кошелёк снова стал немного легче. Выходя из библиотеки с тяжёлым, пахнущим типографской краской свертком под мышкой, я неспешно направился к дому. Впереди предстоял вечер, полный неизбежных открытий, как бытовых, в лице ожидающего визита мастера над холодильниками (не понимаю, с чего я решил, что лучше сыронизировать предлогом «над»), так и сугубо теоретических, скрытых за пожелтевшими, исчерканными страницами библиотечных книг. Внутри меня всё так же ровно, мерно пульсировала искра, и я ясно чувствовал, что с каждым прошедшим часом становлюсь всё ближе к разгадке того, на что я действительно способен в этом мире, и как далеко меня это заведёт.

Вернувшись в свою каморку, я первым делом взялся за тряпку. Это было старое, застиранное до дыр полотенце, которое я нашел в ящике в шкафу, но сносно справлялось с пылью. В этом простом действии был помимо гигиенической необходимости, еще и своего рода ритуал упорядочивания неразберихи у меня в голове.

Пока я вытирал пыль с подоконника, проводя тряпкой по деревянной раме, рассохшейся от времени и перепадов температуры, я ни на секунду не отпускал наблюдение за ядром. Я вновь сделал открытие, похоже, чем больше была моя чуткость в отношении этой незримой части меня, тем большее мне показывалось. Тонкая, едва заметная сеть энергии была развернута по телу и мне прямо видел, что ядро продолжается в маленьких речушках, или канавках, если вам будет угодно, по всем частям моего тела. В такой санитарно-магической медитации я пребывал некоторое время.

Вытирая уже невесть, когда успевшую осесть пыль с корешка библиотечной книги, я на мгновение задержал на ней взгляд. «Альманах тайных обществ Европы». Броское название, конечно. На деле оказалась сборником баек о медиумах, телепатах и прочих шарлатанах, разбавленный псевдонаучными рассуждениями о «флюидах» и «астральных телах». Я пролистал ее диагонально накануне вечером в надежде найти хоть что-то полезное, хоть какую-то зацепку, которая помогла бы мне понять природу моей силы.

Медленный, едва заметный прогресс в развитии ядра меня радовал. Мои мышцы не становились больше, моя скорость не увеличивалась, но я точно чувствовал, будто становлюсь здоровее. Был ли сопутствующий эффект от развития ядра? Будут ли негативные эффекты? Как бы то ни было, теперь я бы уже никогда не прекратил заниматься этим.

Я спустился на первый этаж, чтобы предупредить мистера Бэгшота. Комендант сидел в своем привычном облаке табачного дыма, которое, казалось, никогда не рассеивалось, а лишь уплотнялось с каждым днем, превращая его каморку в подобие газовой камеры для насекомых. Воздух там был сизым, тяжелым, пропитанным запахом дешевого трубочного табака и старой мебели.

Бэгшот восседал в продавленном кресле, обитом когда-то зеленым, а теперь серо-бурым вельветом, и читал газету «Манчестер Ивнинг Ньюс». Его палец, желтый от никотина, медленно скользил по строкам, а губы беззвучно шевелились, словно он проговаривал каждое слово. Вид у него был такой, будто само мое появление причиняет ему физическую боль.

— Мастер придет через час, — сообщил я, остановившись перед его окошком, затянутым мелкой металлической сеткой. Видимо, чтобы жильцы не плевали в коменданта. —Прошу, скажите, чтобы поднимался ко мне в 412-ю.

Бэгшот медленно, с видом величайшего одолжения, опустил газету. Его глаза, маленькие и водянистые, уставились на меня поверх засаленных очков в металлической оправе. Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось все презрение старого бюрократа к молодому выскочке, посмевшему нарушить его покой.

— Я тебе что, швейцар в «Хилтоне»? — проворчал он, и его усы, пожелтевшие от табака, смешно зашевелились. — У меня дел невпроворот, а ты хочешь, чтобы я встречал твоих сомнительных дружков. Пусть сам ищет дорогу.

Я почувствовал, как внутри шевельнулось холодное раздражение. Оно поднималось откуда-то из глубины, из той части моего существа, которая собирала в себе все пренебрежение общества к таким как я. Но я решил не поддаваться эмоциям.

— Послушайте, мистер Бэгшот, — я понизил голос, делая его максимально сухим, — Я видел правила эксплуатации муниципального жилья. Техническое состояние бытовой техники в здании находится в вашем ведении. Вы должны были направить официальный запрос на ремонт холодильника еще вчера, но вы этого не сделали. Фактически, я сейчас выполняю вашу работу за свои деньги. Так что вы должны благодарить меня за то, что я избавляю вас от лишней бумажной волокиты.

В его глазах читалась смесь досады и недоумения, он явно не ожидал от «приютского громилы» такой подкованности.

— Ишь ты, ботаник выискался... — он неопределенно хмыкнул и шумно засопел, но в его тоне больше не было открытой агрессии. Скорее, появилась настороженность. Так старый пес смотрит на незнакомца, который вдруг показал зубы. — Ладно, придет твой мастер, пришлю его наверх. Только не вздумайте там ничего взорвать.

Я кивнул и отступил от окошка, не сводя с него взгляда до последнего момента. Поднимаясь обратно по лестнице, я прокручивал этот диалог в голове, анализируя каждую реплику. Бэгшот был классическим вариантом вахтера. Он ненавидел свою работу, ненавидел жильцов, ненавидел этот дом и, вероятно, самого себя.

Слишком сильно портить с ним отношения не стоило. В конце концов, он курировал место моего жительства и от него многое зависело, как минимум в кирпичных стенах этого общежития. Но и давать ему вытирать об себя ноги я не намерен.

Вернувшись в квартиру, я снова погрузился в тренировки. Я сел на пол, скрестив ноги в импровизированной позе лотоса (настоящий лотос мои колени отказывались принимать категорически — суставы были молодыми, но совершенно негибкими), и закрыл глаза. Сначала я успокоил дыхание.

Пульс замедлился. Искра в груди, начала свой собственный ритм, я пытался немного подгонять потоки энергии по речушкам в конечностях по мере своего понимания, но тут меня прервали.

Раздался стук в дверь.

— Открыто! — крикнул я, поднимаясь с пола и потирая виски.

На пороге стоял Билл, брат Джеймса. На полголовы ниже своего брата, он компенсировал недостаток роста суетливой подвижностью. Его руки ни секунды не оставались в покое, то теребили пуговицу на засаленной рабочей куртке, то поправляли ремешок тяжелого чемодана с инструментами, то оглаживали редеющие волосы.

— Здорово, парень, — бросил он, окидывая комнату быстрым, профессиональным взглядом. Глаза его сразу нашли холодильник в углу. — Джеймс сказал, у тебя тут агрегат сдох.

Я поздоровавшись, махнул рукой в сторону холодильника, и Билл направился к нему, даже не снимая куртки. Он поставил чемодан на пол, раскрыл его, внутри блеснули инструменты, аккуратно разложенные по ячейкам.

— Давно не работает? — спросил он, уже откручивая заднюю панель холодильника.

— Пара дней. Просто перестал гудеть и холодить.

— Угу. — Он не оборачивался. — Так, питание подается, компрессор не запускается. Либо реле пусковое накрылось, либо сам компрессор. Либо термостат дурит. Сейчас поглядим.

Пока он возился с агрегатом, я сел за стол и снова раскрыл библиотечный альманах. Но на этот раз я не столько читал, сколько создавал видимость чтения, одновременно прислушиваясь к своим ощущениям. Ядро все еще было слегка возбуждено после активации, и я чувствовал его как теплое пятно в центре груди. Мне было интересно: заметит ли Билл что-нибудь необычное? Почувствует ли он мое поле? Судя по тому, как он спокойно продолжал работать, ответ был отрицательным. Обычные люди, похоже, были к этому совершенно нечувствительны.

Альманах был полон общих рассуждений о «мистических силах древности», «тайном знании атлантов» и «энергетических полях Земли», но никакой прикладной информации в нем не было. Я листал страницы, надеясь зацепиться хоть за какую-то крупицу теории поля или описания энергетических каналов, но натыкался лишь на восторженные бредни оккультистов прошлого века. Одна глава была посвящена «электромагнитной теории души» за авторством некоего профессора Уильяма Баррета, который пытался доказать, что человеческое сознание способно влиять на показания гальванометра. Я прочитал пару страниц, но дальше шли сплошные спекуляции. Ни одного конкретного эксперимента, ни одного воспроизводимого результата.

Спустя полчаса Билл досадливо цокнул языком и вытер лоб замасленным рукавом. Он уже успел разобрать полхолодильника. На полу вокруг него образовался островок из деталей и инструментов.

— Слушай, парень, — он обернулся ко мне. Его лицо выражало глубочайшее недоумение. — Я вообще не понимаю, в чем тут дело. Компрессор в порядке, обмотки целые, сопротивление в норме. Фреон не вытек, я проверил трубки, все герметично. Пусковое реле щелкает как положено. Термостат контачит. По всему выходит, что должен работать, но не работает.

Он почесал затылок, оставив на волосах масляное пятно. Видно было, что ситуация его раздражает, а точнее играющий не по правилам нормальной поломки холодильник.

— Дай-ка я еще раз все пересоберу, — пробормотал он и снова склонился над агрегатом.

Он методично, одну за другой, проверил все клеммы, подтянул винты, продул контакты от пыли. Затем, пожав плечами, собрал всё обратно, просто чтобы убедиться, что ничего не упустил из виду. Наконец, он воткнул вилку в розетку. И в ту же секунду холодильник издал бодрый гул и начал мерно вибрировать.

— Ну и дела... — Билл удивленно покачал головой и сел на корточки, глядя на оживший агрегат с таким видом, словно тот только что исполнил собачий вальс. — Знаешь, парень, бывает такой «плавающий дефект». Слышал о таком? Вроде всё на месте, все детали исправны, а не фурычит. Постучишь по нему, пересоберешь, и он как новенький. Наверное, где-то в обмотке что-то не могло между собой жениться, а когда я все перетряхнул, контакт восстановился.

Он вытер руки тряпкой, которую извлек из заднего кармана, и начал складывать инструменты обратно в чемодан.

— Сколько с меня? — спросил я.

— Знаешь, раз уж брат за тебя просил, я возьму только десятку за вызов. Сама работа, считай, бесплатно, я ведь, по сути, ничего и не чинил, просто пересобрал. — Он принял от меня помятую банкноту, мельком глянул на нее и сунул в карман куртки. — Если опять сломается говори Джеймсу, он меня быстрее найдет. Но думаю, теперь работать будет. Я там все подчистил заодно, профилактика никогда не помешает.

Я сердечно поблагодарил его и предложил чаю, но Билл покачал головой, сославшись на другие заказы, и покинул квартиру.

В моей голове начала выстраиваться пугающая теория. Я прислонился спиной к стене и скрестил руки на груди, сверля холодильник взглядом. В его мерном гудении мне слышалось нечто зловещее, словно он насмехался надо мной.

«Два совпадения уже почти корреляция. Но корреляция не есть причинно-следственная связь», — произнес я про себя старую мантру ученых и юристов. Просто потому, что два события произошли хронологически в один промежуток, не означает, что одно вызвало другое. Солнце всходит после того, как пропоет петух, но петух не вызывает восход. Это азы логики.

Но факты были любопытны. Погрузчик на складе, который взбесился именно в тот момент, когда я активно «качал» энергию рядом с ней. А до того холодильник. По идее, простой как грабли механизм, который перестал работать без видимых причин, когда я исследовал возможности поглощения энергии вокруг себя. Я вспомнил: в случае с погрузчиком я тоже раскидывал мой «невод» поглощения вокруг себя.

Было ли мое энергетическое поле агрессивным по отношению к сложной электронике? Или к просто к электронике? Насколько бредово это ни звучало, это требовало немедленной проверки. Не просто размышлений, а именно эксперимента.

До сна оставалось еще пара часов. Небо за окном начало темнеть, но вечер только вступал в свои права.

Я накинул куртку, проверил, на месте ли ключи, и вышел на улицу. Вечерний Манчестер встретил меня влажной прохладой и запахом жареного лука из ближайшего чип-шопа. Я направился к торговой части улицы на перекрестке, туда, где сгрудилась вереница мелких магазинчиков самого разного профиля. Здесь были лавки, торгующие подержанной мебелью, магазины одежды, булочные, в которых по вечерам продавали вчерашний хлеб за полцены, и несколько точек с электроникой.

Я нашел то, что искал. Над входом в небольшой магазин электроники, типичного варианта «дыры в стене», забитой подержанными телевизорами и магнитолами, висела новенькая вывеска с бегущей красной строкой. «СКИДКИ — ВИДЕОМАГНИТОФОНЫ — ТЕЛЕВИЗОРЫ» — бодро ползло по черному табло, подмигивая ярко-алыми буквами. Магазин уже закрылся, железные рольставни были опущены, но вывеска продолжала работать.

Я осмотрелся. Улица была почти пуста. Вдалеке шла какая-то пара, но они были слишком заняты друг другом, чтобы обращать внимание на одинокого парня в темной куртке. Фонари уже зажглись, отбрасывая на тротуар оранжевые круги света. Я остановился в трех метрах от вывески, в тени кирпичной арки, ведущей во внутренний двор какого-то офисного здания. Место было идеальное, достаточно темное, чтобы меня не было видно с улицы, но с хорошим обзором на табло.

— Ну что ж, проверим, — пробормотал я себе под нос.

И начал действовать. Я активировал ядро, на этот раз быстро, без долгой медитации, потому что тело давно запомнило нужное состояние. Искра в груди вспыхнула ярче, и я почувствовал знакомое тепло, расходящееся по телу. Я сформировал тот самый «невод», о котором думал на складе, плотную, концентрированную структуру из тонких энергетических нитей, сплетенных в подобие накидки.

Я направил этот «невод» прямо в сторону бегущей строки. Расстояние в три метра не было помехой. Мое поле, как я убедился на складе, действовало и на большей дистанции.

Первые две секунды ничего не происходило. Вывеска продолжала исправно работать, строка бежала слева направо, буквы сменяли друг друга в заданном ритме. Я усилил напор.

Внезапно строка моргнула и остановила бег. Это было едва заметно, так, словно кто-то на долю секунды выключил и включил питание. Буквы на мгновение превратились в бессмысленный набор символов — «S_*-LE» вместо «SALE», — а потом восстановились. Я не отпускал поле, продолжая давить. Через секунду один из пикселей в слове «SALE» ярко вспыхнул — ярче, чем остальные, словно в него подали удвоенное напряжение, чтобы навсегда погаснуть, оставив черную дыру в матрице. Табло замерцало, частота обновления явно сбилась. Строка начала дергаться, как заикающийся человек, буквы наползали друг на друга, создавая на мгновение причудливые комбинации символов.

Я мгновенно «свернул» невод и убрал энергию внутрь себя. Вывеска продолжала работать, но повреждение было налицо: один выгоревший пиксель зиял черной точкой, а легкое редкое подрагивание символов говорило о том, что управляющая электроника получила какой-то сбой. Что ж, теория получила подтверждение: мое энергетическое поле взаимодействовало с электромагнитными полями техники, причем делало это деструктивно.

Я постоял еще пару минут, наблюдая за вывеской и ожидая, не восстановится ли она. Нет, пиксель остался черным. Где-то в глубине души я почувствовал укол совести, владелец магазина, наверное, завтра обнаружит дефект и будет ругаться на производителя.

Поглощенный мыслями о природе этого феномена, я развернулся и пошел обратно домой. Путь занял минут десять, и все это время я прокручивал в голове возможные объяснения. Электромагнитная интерференция? Какое-то неизвестное науке излучение? Возможно. Искривление пространства-времени на микроуровне, которое нарушает работу электронных компонентов? Звучало как научная фантастика, но кто я был такой, чтобы отрицать эту возможность, сам буквально недавно катал кругляши из бумаги одной силой мысли.

Ретро-память подкинула информацию. Я вспомнил, что когда-то читал о явлении под названием «эффект Паули». Вольфганг Паули, знаменитый физик, был известен тем, что в его присутствии лабораторное оборудование часто выходило из строя. Это стало настолько известным феноменом, что физики-экспериментаторы в шутку называли это «эффектом Паули» и даже запрещали ему входить в некоторые лаборатории. Может быть, со мной происходило нечто подобное, только усиленное в сотни раз? Может быть, моя сила была тем, что оккультисты называли «аурой», а физики «эффектом наблюдателя», только доведенным до крайности?

Дома меня ждала тишина. Я запер дверь, снял куртку и повесил ее на крючок. До моего обычного времени отхода ко сну оставалось около часа. Я решил, что поем, а потом проведу короткую медитацию. Не такую интенсивную, как вчера, но достаточно, чтобы «пощупать» состояние ядра после эксперимента.

Быстрый ужин из картофеля и остатков яиц прошел почти механически. Теперь, когда я знал о побочном эффекте, я почувствовал азарт. Если я могу влиять на материю через электронику, что еще я могу? Могу ли я целенаправленно выводить из строя системы сигнализации? Могу ли я влиять на работу автомобильных двигателей? На компьютеры? На системы связи? Это открывало такие горизонты, от которых захватывало дух и одновременно становилось страшно. Сила, которая может ломать технику — это оружие. А любое оружие рано или поздно привлекает внимание тех, кто хочет его использовать или уничтожить.

Я отставил пустую тарелку в раковину и сел на пол для финальной медитации этого дня. На этот раз я решил не жалеть сил. Я закрыл глаза и начал раздувать искру.

Я исследовал новые грани, теперь уже тщательно ограждая свои действия от многострадального холодильника, пытаясь понять, где заканчивается мое тело и начинается это силовое поле от искры, исследовал каналы внутри по которым шел поток от искры. Если в обычном состоянии я ощущал поле как нечто внешнее, как кокон вокруг тела, то теперь оно казалось продолжением меня самого, дополнительным органом чувств, распределенным в пространстве.

Затем вновь принялся за телекинез, пока не истощился полностью. Я открыл глаза и медленно, держась за стену, поднялся. Ноги дрожали. Я доплелся до кровати и рухнул на нее, даже не раздеваясь. Мысли текли вяло, как густой сироп, но одна была особенно четкой. Сегодня я перешагнул еще один какой-то невидимый порог.

С этой захватывающей мыслью я провалился в тяжелый, лишенный сновидений сон.

Пятница, 8 ноября 1991 года. Утро встретило меня тем же самым дребезгом будильника, той же серостью за окном, что и все предыдущие дни. Но сегодня к списку моих утренних ритуалов добавилось критическое осознание, которое я не мог больше игнорировать: в зеркале на меня смотрел человек, чья щетина начала приобретать откровенно угрожающий вид. Я вздохнул, нужно было покупать бритву.

Интересно, сколько времени потребуется, чтобы эта щетина превратилась в полноценную бороду? И как бы я выглядел с бородой? Возможно, солиднее. Но солидность мне сейчас была нужна совсем иного рода. Та, что достигается чистым воротничком и аккуратным внешним видом, а не той, что приходит с возрастом и сединой. Хотя, это опять же ярлыки. Почему бы не гоняться за чужими представлениями о корректном внешнем виде, а действительно отрастить, если бы она мне нравилась. Вздохнув, я повернул кран и умылся ледяной водой, которая обожгла лицо, прогоняя остатки сна и пространных рассуждений о «фэшне» и самопрезентации. Да уж, у меня есть о чем подумать, кроме бороды.

Рабочий день на складе прошел под знаком макаронных изделий. Это было одновременно и благословением, и проклятием. Благословением: потому что коробки с пастой были легче, чем мешки с сахаром, которые, как мне рассказывали старожилы, иногда приходили в смену и ломали спины даже самым крепким парням. Проклятием: потому что этих коробок было бесконечно много. Тонны пачек с фузилли и спагетти, пенне и ригатони. Каждый раз, когда очередная коробка шлепалась на паллет с характерным глухим стуком, я думал о том, что где-то в Италии люди, возможно, прямо сейчас едят эти самые спагетти с томатным соусом и бокалом кьянти, даже не подозревая, какой путь проделали их макароны через руки усталого парня в промерзшем манчестерском складе. Эта мысль почему-то забавляла меня и помогала скоротать время.

В три часа дня, когда смена наконец подошла к концу, я отправился в бухгалтерию, чтобы получить свою первую настоящую зарплату в этом мире. Это был момент истины, который я ждал с некоторым внутренним трепетом. Не потому, что сомневался в честности работодателя, а потому, что деньги означали начало настоящей, осязаемой жизни здесь. Бухгалтерия представляла собой маленькое окошко в стене, забранное мутноватым стеклом, за которым сидела хмурая женщина в роговых очках, вечный страж финансовых потоков. Она подняла на меня взгляд, полный того особого профессионального безразличия, которое вырабатывается у людей, годами имеющих дело с чужими деньгами, но не имеющих к ним никакого личного отношения. Молча перебрав какие-то бумаги у себя на столе, она положила на оконный столик тонкую пачку купюр разного номинала. Я также молча пересчитал. Шестьдесят четыре фунта.

— Неделя неполная, мистер Смит, — сухо пояснила она, заметив мой изучающий взгляд. Ее голос был под стать внешности. Сухой, как канцелярская скрепка, и такой же неэмоциональный. — Мы засчитали вам вторник как полный день.

Я кивнул, мысленно производя подсчеты, приятно удивленный ходом навстречу от работодателя, засчитавшего мне один неполный день как полный. Шестьдесят четыре фунта за три с половиной дня тяжелой физической работы были честной суммой, даже более чем. Я знал, что многие на таких складах получают меньше, особенно те, кто работает неофициально. Выйдя из бухгалтерии, я еще раз пересчитал купюры и сверился со своим кошельком. Мой общий баланс теперь составлял сто девяносто один фунт, почти те самые двести, с которых я начинал в день отъезда из приюта. Но теперь, помимо этой суммы, у меня была одежда, обувь и, что гораздо важнее, работа. Официальная, оплачиваемая работа. Я чувствовал, как внутри разгорается теплое чувство удовлетворения.

Сдав смену, все еще ощущая приятную тяжесть зарплаты в кармане, я сразу направился в муниципальный отдел социальной службы, чтобы получить свое еженедельное пособие. Здание из серого бетона, типичный памятник бюрократии шестидесятых годов, встретило меня своими неизменными очередями и запахом дешевого линолеума. Того самого, который, кажется, специально создавали, чтобы вгонять людей в уныние. Я встал в конец очереди, которая тянулась от стойки до самого входа, и приготовился к долгому ожиданию. Вокруг меня стояли люди, в основном такие же бедняки, как и я, но было среди них и несколько человек в относительно приличной одежде, видимо, потерявших работу недавно и еще не успевших скатиться на самое дно. Процедура была отработана до автоматизма, словно мы все были деталями огромного конвейера по переработке человеческих несчастий: предъявление документов, ожидание в одной очереди, получение квитка, переход в другое крыло, ожидание в другой очереди и, наконец, поход к окошку кассы. Кассирша, полная женщина с обесцвеченными волосами и таким выражением лица, будто она отдает мне свои кровные, молча отсчитала двадцать фунтов пособия и пододвинула их ко мне через узкий проем кассы. Я поблагодарил ее кивком и спрятал деньги. Сто девяносто один плюс двадцать равно двести одиннадцать фунтов. Стоя на крыльце соцслужбы и глядя на серое, затянутое тучами небо, я произвел этот простой арифметический подсчет и ощутил странное чувство. Минимальная финансовая устойчивость была достигнута.

Сидя на жесткой деревянной скамейке у выхода из социальной службы, я позволил себе короткую передышку и задумался о будущем. Холодный ноябрьский ветер трепал мои волосы, но я почти не замечал его, погруженный в свои мысли. Логика подсказывала то, что подсказала бы любому разумному человеку в моем положении: стоит найти какие-нибудь курсы, получить специальность электрика или автомеханика, что-то такое, что даст твердую, настоящую почву под ногами, чтобы уже потом получить полноценное высшее образование. Это был разумный план, план, который обеспечил бы мне стабильное будущее без всяких рисков и авантюр. Я бы встретил симпатичную девушку, мы бы поженились, я бы стал уважаемым профессором физики в колледже. У нас были бы дети, которых бы мы взрастили с любовью. Они бы покинули родительский дом навстречу своей жизни. А мы бы с супругой состарились в покое и умиротворении, зная, что прожили прекрасные годы, взбунтовав яркой жизнью против абсурда существования сущего.

Не, херня какая-то.

Всё моё существо тянулось совсем не к этому. Оно тянулось к той самой искре в груди, к тому загадочному ядру, что пульсировало где-то в районе солнечного сплетения. Кто я такой? Что со мной произошло? Мутант из комиксов Marvel, о которых я смутно помнил, кажется, там были какие-то люди со сверхспособностями, которые назывались мутантами, и их боялись и ненавидели обычные люди? Или, может быть, я открыл в себе способность манипулировать энергией Ци, как описывалось в восточных трактатах по даосизму и боевым искусствам? Может быть, я каким-то образом стал обладателем такого дара? Или же я результат какого-то эксперимента, правительственного или частного? Ответов не было, и каждое новое предположение казалось одновременно и возможным, и совершенно безумным. Я твердо решил посвятить предстоящие выходные поиску информации и глубоким, изнурительным медитациям. Мне нужно было понять природу моей силы. Мне нужно было узнать, кто я такой.

Настроение было приподнятым после получения денег, и на углу улицы, ведущей к автобусной остановке, я увидел небольшой киоск, торгующий выпечкой и горячими напитками. Запах свежих булочек, смешанный с ароматом кофе, ударил в нос, и я решил позволить себе маленькую радость: настоящую, теплую, заслуженную. Я купил пару свежих булочек с повидлом, которые продавец ловко достал щипцами из-под стеклянного колпака, и пластиковый стакан обжигающего черного кофе, от которого поднимался пар, немедленно растворяющийся в холодном воздухе. Перед тем как подойти к продавцу, я максимально «свернул» свое поле, буквально вдавив энергию внутрь ядра, все-таки я не хотел, чтобы мои способности как-то влияли на технику обычных людей, даже таким незначительным, подсознательным образом.

— Погода сегодня дрянь, не находите? — бросил продавец, поправляя свой полосатый фартук и поглядывая на серое небо. Это был мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и добрыми глазами, какие часто бывают у людей, привыкших работать с публикой.

— В Манчестере другой не бывает, — отозвался я нейтральным тоном, принимая сдачу мелкими монетами и пересчитывая их на ладони. — Как дела в городе? Всё еще бастуют?

Продавец махнул рукой с тем специфическим выражением фатализма, которое свойственно жителям промышленных городов, привыкшим к экономическим потрясениям.

— Бастуют, митингуют... толку-то, — он вздохнул и начал протирать прилавок тряпкой. — Работы нет, цены растут. Каждый день одно и то же, по телевизору обещают, что скоро все наладится, а на деле только хуже становится. Мой шурин работал на текстильной фабрике, так ее закрыли в прошлом месяце, и теперь он тут сидит без дела. Хорошо хоть футбол по выходным радует. «Юнайтед» в этом сезоне неплохо идут, не находите?

Я кивнул, хотя почти ничего не знал о текущем положении дел в манчестерском футбольном клубе, хоть кажется и был знаком с историей клуба в прошлой жизни. В памяти всплывали только обрывки информации, и я решил, что стоит при случае изучить этот вопрос. В конце концов, футбол в Британии почти всегда был универсальной темой для разговоров. Я отхлебнул кофе, чувствуя, как обжигающая жидкость спускается в желудок и разливается теплом по всему телу, и решил пройтись пешком до следующей остановки, чтобы немного размяться и насладиться моментом спокойствия перед автобусной поездкой. Одиночество длинных городских улиц было мне сейчас необходимо, оно давало возможность подумать.

Город, если смотреть на него сквозь призму моего уникального восприятия, выглядел совершенно иначе, чем для обычных людей. Здания, эти бесконечные ряды кирпичных коробок, составляющих архитектурное лицо Манчестера, казались нагромождением серых теней, лишенных деталей и объема. Где-то марево энергии казалось гуще, где-то реже и тусклее, и я совершенно не понимал закономерностей. Я шел, закусывая булочкой, и наслаждался моментом спокойствия, глядя на этот скрытый от посторонних глаз мир энергий. Вокруг меня текла своя жизнь: редкие прохожие спешили по своим делам, подняв воротники против ветра, где-то вдалеке гудел мотор автобуса, из открытого окна паба доносились приглушенные звуки разговора и звон бокалов. Манчестер жил своей обычной жизнью, и я был частью этой жизни: одновременно и ее наблюдателем, и ее участником.

И тут это произошло.

Нечто, что заставило меня застыть на месте так резко, что я едва не поперхнулся горячим кофе. Жидкость плеснулась в стакане и обожгла мне пальцы, но я даже не заметил этого. Все мое внимание было приковано к небу. К серому, манчестерскому, безнадежно унылому небу, над которым парило нечто совершенно невозможное. Над улицей, лавируя между кирпичными трубами старых домов, словно играя в какую-то одному ей ведомую игру, летела птица. Но в моем спектре восприятия, том самом, что раскрывал передо мной скрытую энергетическую картину мира, она не была просто птицей. Она сияла. И это было не то рассеянное, фоновое свечение, которое я привык наблюдать в живых существах и городской инфраструктуре. Это был плотный, структурированный кокон силы, который буквально пульсировал в такт взмахам крыльев.

Более того, в лапах птицы был зажат некий предмет. И, что поразило меня еще больше, этот предмет светился также ярко, как и сама птица. Это был концентрированный сгусток энергии, теплый в моем восприятии, заключенный в какую-то материальную оболочку. Птица снизилась, пролетая всего в нескольких метрах над моей головой, словно специально давая мне возможность рассмотреть её в деталях. Словно она знала, что я здесь, словно она хотела, чтобы я ее увидел. Я едва не выронил пластиковый стакан, из которого продолжал тонкой струйкой вытекать кофе, прожигая мне пальцы.

Это была сова. Крупная, серая сова. Ее широкая голова с характерными «ушками» из перьев поворачивалась из стороны в сторону, желтые глаза осматривали улицу с выражением почти человеческого интеллекта. И в ее мощных когтях, покрытых чешуйчатой кожей, был зажат плотный тубус из тяжелой желтоватой бумаги, запечатанный чем-то, что в моем энергетическом зрении выглядело как капля раскаленного сургуча, пульсирующая алым, почти рубиновым светом. Сургучная печать! Настоящая сургучная печать, какие использовали в позапрошлом веке!

— Какого хрена?! — прошептал я одними губами, глядя вслед улетающей птице.