Soulmate (гет)

Сумерки в Лондоне всегда наступали внезапно — серые, тягучие, они стекали по стёклам зачарованного окна, как расплавленный воск, и проникали в каждый уголок дома. В комнате было почти темно, и только редкие вспышки уличных фонарей выхватывали из мрака очертания кресел, массивного дубового стола и двух фигур, слившихся в одну рядом с ним.

Его пальцы запутались в её волосах — светлых, почти белых в этом сумраке, стянутых в небрежный пучок, который она так и не успела распустить. Пряди выскользнули из заколки и теперь падали ему на запястья, щекоча кожу, а он прижимал её к себе с такой силой, словно боялся, что она растворится, исчезнет, станет частью этих лондонских сумерек.

Она отвечала — горячо, жадно, страстно. Её руки скользнули под его свитер — тёплый, пахнущий дымом камина и чем-то ещё, чем-то неуловимо родным, отчего внутри у неё всё сжималось в тугой узел, и ей не хватало воздуха, чтобы дышать. Она чувствовала под пальцами его кожу, его спину, напряжённые мышцы, и каждый сантиметр этой спины казался ей запретным плодом, который она не имела права пробовать, и это сводило её с ума.

— Тише, — выдохнула она, дрожа. — Тише, нас могут...

Она не договорила — он зажал ей рот поцелуем, заглушая все разумные доводы. Какая разница? Какая к чёрту разница, кто там может услышать, войти, хлопнуть дверью, зажечь свет?.. Сейчас существовали только её губы, её руки, её сбившееся дыхание, её тело, которое он прижимал к себе, и больше ничего его не интересовало.

Его ладонь легла ей на талию, и он притянул её ближе, так близко, как только мог, а потом посадил на стол и прижался к ней — возбуждённый, страстный, почти одержимый. Между ними не осталось расстояния — ни физического, ни морального — только тонкий слой одежды, ставший вдруг невыносимо плотным.

— Я не могу... — прошептал он, отрываясь от неё на секунду, чтобы взглянуть в глаза. — Я схожу с ума...

— Я знаю, — глухо ответила она — голос сел, сорвался на хрип, перешедший в стон. — Я тоже.

Её ладонь скользнула выше — сначала по его груди, потом к шее, затем к затылку — она сжала его рыжие волосы, и он застонал от предвкушения, запрокидывая голову назад. Она притянула его к себе — властно, требовательно, не спрашивая разрешения, потому что чувствовала, что он хочет продолжения так же, как и она, видела это по выражению его лица, по тому, как его руки сжимали её бедра, и потянулась к ширинке его брюк, намереваясь её расстегнуть... И в этот момент где-то внизу оглушительно хлопнула дверь.

Сначала она не поняла, что произошло — просто почувствовала, как напряглось его тело, как он замер, прислушиваясь — а потом она тоже услышала то, что уже слышал он: шаги. Лёгкие, быстрые, уверенные — кто-то — о Мерлин, они знали, кто именно это был — шёл по коридору, направляясь к их комнате, и они ничего не могли с этим поделать, потому что даже не заперли дверь.

Они замерли, задыхаясь и молясь про себя: только не сюда, только не сейчас, только не открывай эту дверь, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Он прижимал её к себе, готовый защищать — от этих шагов, от того, что последует за открывшейся дверью, от любых взглядов, любых слов, любых действий...

Но шаги стихли — дверь соседней комнаты открылась и закрылась с тихим скрипом, и тот, кто мог бы их обнаружить, словно растворился где-то в глубине дома — а они остались незамеченными.

Она резко выдохнула, как будто всё это время совсем не дышала, уткнулась лицом в его плечо, и он почувствовал, как дрожит её тело — не только от страха, но и от напряжения, которое никак не находило выхода, и понял, что точно так же дрожит сам.

— Нам нельзя, — прошептала она горько, но её руки по-прежнему сжимали его свитер, не отпуская.

— Знаю, — сказал он глухо. — Знаю.

Он поцеловал её в висок, в скулу, в уголок губ — легко, невесомо, нежно, а потом она подняла голову, и их взгляды встретились. В темноте её глаза казались огромными, влажными, полными света, которого не было в комнате, и такими печальными, что у него заныло сердце.

— Я люблю тебя, — прошептала она, и это прозвучало так же беспомощно, как признание на эшафоте — когда ты уже понимаешь, что изменить ничего нельзя, но всё равно на что-то надеешься. Он не ответил — не мог: вместо этого снова прижался губами к её губам, в последний раз, перед тем как отступить, уйти в тень, стать просто немым силуэтом у окна.

Свет уличного фонаря мигнул, на мгновение выхватив из мрака его лицо — худое, с рыжей щетиной, с глазами, в которых горел пожар, способный сжечь дотла весь этот город. Он прислонился к подоконнику, пытаясь отдышаться — и она соскользнула со стола, снова подошла к нему, помедлила — а потом, встав на цыпочки, прижалась своими губами к его губам, и тьма снова сомкнулась над ними. Они оба понимали — барьеры, которые они так старательно возводили всё это время, рухнули, и обратной дороги уже не было.

...Джордж Уизли целовал жену своего брата — и больше не планировал держать себя в руках.