Правило приюта: Тень Сириуса Блэка (гет)

Глава 1. Гостья из Мэнора .

Лето казалось бесконечным, тянулось так неспешно, что я уже считал дни до августа. Тогда я смогу уехать к Гермионе. Сейчас я сидел на подоконнике в приюте Корам, обхватив колени руками, и смотрел сквозь пыльное, зарешеченное окно. Лондонское небо за ним было таким же серым, как и всё вокруг.

Внизу, на пыльном дворе, слышались крики мальчишек, гоняющих мяч, топот их босых ног и чей-то звонкий смех. А из спальни наверху доносился тихий, надрывный плач — кто-то снова не мог сдержать слёз. В приюте всегда было шумно, но я давно научился отгораживаться от этого, словно выключая звук в своей голове.

Глядя на бескрайнее небо, я погружался в мечты о Хогвартсе. Представлял его величественные башни, пронзающие облака, и коварные лестницы, меняющие направление в самый неподходящий момент. Вспоминал оживающие портреты, ведущие ночные беседы и замолкающие при приближении. В мыслях возникали образы Гермионы, всегда готовой отстаивать свою правоту, и Невилла, чья улыбка стала такой уверенной. Там, в стенах школы чародейства, я чувствовал себя своим. Здесь же, в приюте, я снова ощущал себя тем самым мальчиком, которого, казалось, никто не ждал.

Воспитатели, если вообще вспоминали о моём существовании, обращались ко мне по фамилии. А если и называли по имени, то делали это с такой неуверенностью, будто пытались вытащить из глубин памяти что-то давно забытое. Другие дети держались на расстоянии, и я не стремился к ним приблизиться. Давно привык, что каждый здесь сам за себя — иначе в приюте не выжить.

Единственное, что согревало меня в эти дни, была мысль о предстоящей поездке к Гермионе в августе. Письмо от её родителей, написанное аккуратным почерком миссис Грейнджер, было коротким, но таким тёплым. Они писали, что будут рады меня видеть, что комната на втором этаже уже готова и что Хэдвиг будет чувствовать себя как дома. Я перечитал его трижды: сначала быстро, проглатывая строки, затем вдумчиво, вникая в каждое слово, и, наконец, просто водил пальцем по буквам, словно боясь, что они исчезнут. Спрятав письмо под подушку, я достал его перед сном и в темноте, при свете луны, перечитал ещё раз.

-

Время текло незаметно, дни сливались в однообразную череду. Я нашёл себе убежище в общей комнате — единственном месте, где можно было хоть как-то уединиться, кроме своей спальни. Бледно-зелёная краска на стенах облупилась у батарей, а диваны просели так, что каждая пружина впивалась в спину. Я бездумно перелистывал страницы учебника по зельям, просто чтобы чем-то занять руки, смирившись с мыслью, что лето пройдёт без каких-либо перемен.

Внезапно тишину нарушили шаги. Лёгкие, уверенные, ритмичные — совсем не похожие на привычное шарканье миссис Харрисон. Затем послышался тихий шелест ткани. Я поднял голову.

На пороге стояла директриса приюта, миссис Харрисон. Она держалась прямо, руки спокойно сложены на животе, лицо оставалось непроницаемым. А за её спиной я увидел другую женщину.

В этом полумраке, где воздух казался густым от запаха пыли и чего-то затхлого, её появление было подобно вспышке света. Она выделялась так резко, что казалось, будто её сюда забросило неведомой силой из совершенно иного, более утончённого мира. Всё в ней кричало о другом статусе: безупречная ухоженность, абсолютная чистота, дороговизна, которая ощущалась даже в воздухе вокруг неё.

Высокая, с волосами цвета первого снега, собранными в строгий, безукоризненный узел, она была воплощением порядка. Чёрное платье, казалось, не знало складок, и даже мне, далёкому от мира моды, было очевидно, что его стоимость превосходит всё скромное убранство этого места. Её голубые глаза, холодные и проницательные, изучали всё вокруг с нескрываемым вниманием. На пальцах сверкали массивные, старинные кольца с камнями, тускло отражавшими скудный свет единственной лампы. Она держалась с такой прямотой, словно невидимая стальная нить натягивала её позвоночник, и в её взгляде читалось привычное ожидание, что мир сам собой расступится перед ней.

Я почувствовал, как внутри что-то напряглось. Не страх, скорее, предчувствие чего-то неизвестного, того, что могло изменить привычный ход вещей.

Её взгляд, обведя комнату, словно оценивая её жалкое состояние, наконец остановился на мне.

Я выпрямился, спрыгнул с подоконника. Холодный пол обжёг босые ступни.

— Мистер Поттер, — голос миссис Харрисон прозвучал у двери. — К вам посетительница.

Нарцисса шагнула вперёд, её туфли бесшумно коснулись линолеума. Миссис Харрисон, сложив руки на животе, осталась у проёма.

— Здравствуй, Гарри, — Нарцисса смотрела прямо на меня, склонив голову. Казалось, она пыталась прочесть что-то на моём лице. — Как ты себя чувствуешь?

Я пожал плечами. Странный вопрос. Никто никогда не спрашивал. Может, она имела в виду Тайную комнату? Василиска? То, как я чуть не умер?

— Нормально, — мой голос прозвучал глухо. Я не разговаривал несколько часов.

— Как прошёл учебный год? — спросила она. Голос был спокойным, без напора, словно мы были знакомы давно. — Слышала, вы многое пережили.

— Хорошо, — ответил я. «Хорошо» — глупое слово для года, когда находили окаменевших, а я сражался с чудовищем. Но что ещё я мог сказать?

— А как твои друзья? Гермиона и Невилл? — Нарцисса продолжала. — Слышала, в конце года вам пришлось нелегко.

— Они в порядке, — я смотрел на неё, пытаясь понять: она действительно хочет поговорить или просто выполняет долг? Убедилась, что я жив, и теперь тянет время перед уходом?

Нарцисса кивнула, помолчала. Её взгляд медленно скользнул по комнате, будто запоминая каждую трещину на стене, каждую царапину на полу.

— Гарри, а ты не покажешь мне свою комнату? — спросила она.

Я удивился. Зачем? Но спорить не стал.

— Конечно, — я направился к лестнице. Ступенька под ногой скрипнула. Она последовала за мной. Я слышал её лёгкие, почти бесшумные шаги, но старые половицы всё равно стонали под ними.

-

Спальня была тесной и унылой. Четыре железные кровати стояли так плотно, что между ними едва можно было протиснуться. Окно выходило на глухую стену, и солнечный свет сюда почти не проникал, лишь серая дымка, делающая всё вокруг ещё более тоскливым. На подоконнике сидела Хэдвиг. Она повернула голову, взглянула на Нарциссу жёлтыми глазами, но не угукнула. Лишь наклонила голову, словно оценивая гостью.

Нарцисса остановилась у порога, не входя. Её взгляд медленно скользил по железным спинкам кроватей, ободранным тумбочкам, серым, застиранным простыням. Она ничего не касалась, лишь смотрела.

Я стоял рядом, ожидая. Чувствовал неловкость, но не мог понять почему. Для меня эта комната была привычной. Одиннадцать лет жизни здесь не казались мне ужасными. Просто спальня. Просто кровати. Просто стены.

Я не понимал её выражения лица. В нём было что-то, чего я не мог прочитать: то ли горечь, то ли давняя, застарелая боль, которую она привыкла прятать под маской ледяного спокойствия. И вдруг я заметил, как её пальцы чуть сжали край сумочки — так, что побелели костяшки.

Наконец Нарцисса поджала губы. Она перевела взгляд на меня.

— Ты не против поехать к нам на лето, Гарри? — спросила она. — Здесь тебе не место.

Я посмотрел на неё. В её голосе не было приказа или жалости — лишь предложение. И это, возможно, впервые не вызвало во мне защитной реакции.

— Я не против, — ответил я. — Но не на всё лето. В августе я еду к Гермионе.

— Хорошо, — кивнула Нарцисса. — Тогда до августа.

Она не стала расспрашивать о причинах моего визита к Грейнджерам или уговаривать. Просто приняла мои слова. В этом была какая-то странная, усталая мудрость.

Через час я сидел на заднем сиденье большого чёрного автомобиля. Мягкое кожаное сиденье казалось почти липким от жары. В салоне витал аромат кожи и чего-то сладковатого — вероятно, духов Нарциссы.

Я смотрел в окно. Машина неслась по лондонским улицам, мимо серых домов, витрин магазинов, спешащих прохожих. Затем мы свернули на шоссе, а потом — на узкую дорогу между полями. Город остался позади, уступая место зелёным лугам, лесам и редким домам.

В салоне царила тишина, нарушаемая лишь шуршанием шин и моим дыханием. Нарцисса молчала. Я тоже. Не знал, о чём с ней говорить.

— Долго ещё? — спросил я, чтобы прервать молчание.

— Скоро, — ответила она, не оборачиваясь.

Я смотрел на пролетающие деревья и размышлял. Думал о том, что моя жизнь снова меняется. К лучшему или к худшему — не знал.

Наконец машина свернула на длинную аллею. По обеим сторонам тянулись старые дубы — огромные, с толстыми стволами, их ветви смыкались над головой, создавая подобие зелёного тоннеля. В конце показались кованые железные ворота. Чёрные, с серебряными завитками, они издали напоминали ползущих змей. Ворота открылись сами, бесшумно разъехавшись в стороны.

Я увидел Малфой-Мэнор.

Замок был огромным и мрачным, возвышаясь на холме, окружённый густым парком. Стены из тёмного камня, высокие узкие окна, острые шпили. Местами камень был оплетён плющом.

Я вышел из машины. В лицо ударил свежий ветер — не городской, не пыльный, а чистый, пахнущий травой и листвой. Где-то вдалеке каркнул ворон.

Я посмотрел на замок и вспомнил прошлогодний визит. Тогда мне было не по себе. Сейчас — тоже. Но, по крайней мере, я знал, чего ожидать.

Внутри царила прохлада и тишина — такая непривычная для приюта, она не давила, а скорее окутывала плотным, почти осязаемым покровом. Полы из тёмного дерева отливали блеском, а на стенах, между старинными гобеленами с тусклыми сценами охоты, мерно отсчитывали время высокие напольные часы.

Я шёл по длинному коридору, мимо галереи портретов. Их взгляды, строгие и надменные, словно провожали меня. Один из портретов, с длинной седой бородой, будто приоткрыл глаз, когда я проходил мимо, и тут же снова закрыл. Я поёжился, будто по спине провели ледяной иглой, и ускорил шаг.

Нарцисса привела меня в гостиную. Просторная, с высоким потолком, она была затянута тяжёлыми шторами. Массивная мебель из тёмного дерева казалась частью самой истории этого места. В центре, на каменных плитах, плясал огонь в камине, отбрасывая причудливые тени на стены. Над очагом висел портрет мужчины с острыми чертами лица и светлыми волосами.

Я узнал его. Люциус Малфой.

Портрет Люциуса будто смотрел на меня, хотя глаза были закрыты. На секунду мне показалось, что под веками дрогнул зрачок — или это просто тень от огня скользнула по холсту. Я поёжился.

Нарцисса тоже подняла глаза на портрет. Всего на мгновение. Её лицо оставалось непроницаемым — привычная маска, которую она носила, как доспехи. Но пальцы на сумочке сжались чуть сильнее. Точно так же, как тогда в приюте. И в этой маленькой, почти незаметной детали я вдруг увидел, что она не так спокойна, как хочет казаться.

А потом она опустила взгляд и, не оборачиваясь ко мне, тихо сказала:

— Драко сейчас спустится.

В этот момент с лестницы послышались шаги.

Драко спускался неторопливо, без спешки. На нём была простая тёмная рубашка, руки покоились в карманах. Увидев меня, он замер на нижней ступеньке. В его глазах мелькнуло удивление.

— Мама, — произнёс он, переводя взгляд с меня на Нарциссу. — Я думал… ты только навестить его поехала.

— Передумала, — спокойно ответила Нарцисса. — Он остаётся у нас до августа.

Драко снова посмотрел на меня и на секунду замер, будто пытался решить уравнение, где вместо чисел — наши имена. Потом кивнул, и в этом кивке было больше любопытства, чем раздражения — и куда больше осторожности.

— Это хорошо, — сказал он. — Я покажу ему комнату.

Нарцисса кивнула.

— Устраивайся, Гарри, — сказала она, глядя на меня. — Если что-то понадобится — скажешь Драко.

Она ушла. Я остался с Драко. Мы стояли в гостиной, погружённые в молчание. Портрет Люциуса за моей спиной будто бы прислушивался. Я почти физически ощущал его незримое присутствие, хотя не мог бы объяснить почему.

— Идём, — Драко направился к лестнице, не оборачиваясь.

Я поднялся следом. Мы шли по коридору, и между нами повисла та особенная тишина, когда оба знают, что могли бы сказать что-то, но не говорят. Драко по-прежнему не оборачивался.

— Как доехал? — спросил он, не глядя на меня.

— Нормально, — ответил я.

— Мама сказала, ты только до августа? — его голос звучал ровно, без любопытства, скорее как констатация факта.

— Да, — подтвердил я. — Потом к Гермионе.

Он кивнул. Я не видел его лица, но почувствовал, как он чуть замедлил шаг. Потом спросил — слишком небрежно, слишком буднично:

— Грейнджер… она тоже приедет?

Я заметил, как он провёл пальцем по краю картинной рамы в коридоре — туда-сюда, туда-сюда, словно стирая невидимую пыль, хотя там не было ни пылинки.

— Нет, — ответил я. — Она с родителями уехала на конференцию.

Драко помолчал. Секунду. Другую. Я ждал, что он спросит о сроках или месте, но он промолчал. Потом пожал плечами — слишком легко, слишком нарочито.

— Жаль, — произнёс он, и в этом слове мне послышалось что-то, чего я не ожидал. Но он уже взял себя в руки. — Если что, я в конце коридора. Не стесняйся обращаться.

Он развернулся и ушёл. Я смотрел ему вслед. Мы не были друзьями. Но и врагами тоже. Просто двое мальчишек под одной крышей — и у каждого за плечами уже была своя маленькая война.

Я остался один в новой комнате.

Она была просторной, не такой, как в прошлом году. Кровать с балдахином, письменный стол у окна, кресло у камина. Стены — тёмные деревянные панели. Пол — толстый, мягкий ковёр, в котором утопали ноги.

Хэдвиг уже обследовала комнату и устроилась на высокой спинке кровати, откуда открывался вид на всё помещение. Она выглядела довольной.

Я подошёл к окну. Внизу раскинулся ухоженный парк с высокими деревьями и извилистыми дорожками. Солнце садилось, золотя верхушки дубов. Вдалеке блестело озеро, словно зеркало. Здесь было действительно красиво — по-своему, холодной, величественной красотой.

Я сел на кровать. Пружины не скрипнули — здесь вообще ничего не скрипело. Я провёл рукой по гладкому, холодному покрывалу, к которому не привык.

Я думал о приюте и о том, как легко согласился уехать. О том, что проведу часть лета здесь, в Мэноре. Чужие стены. Чужая мебель. Чужая тишина.

Я лёг на спину, уставившись в высокий потолок с лепниной по краям — не то что приютские трещины. Я смотрел на него и не мог уснуть.

За окном темнело. Где-то в замке глухо пробили часы. Хэдвиг угукнула и спрятала голову под крыло.

Я закрыл глаза. Завтра начнётся новый день в Малфой-Мэноре. Что он принесёт — я не знал. Но впервые за долгое время мне было не всё равно.