Одна ночь на двоих (гет)

Библиотечная дверь закрылась за ней с глухим стуком, который в пустом коридоре третьего этажа прозвучал как выстрел.

Гермиона остановилась на секунду, прижимая к груди стопку книг — четыре тяжёлых тома по продвинутой трансфигурации, «Теория магических полей» и забытый кем-то экземпляр «Приключений Уильяма Сапфира». Она поправила ремешок сумки, впивавшийся в плечо, и посмотрела вдоль галереи.

Факелы горели вполнакала. Шесть штук на тридцать метров. Между ними — тени, такие густые, что можно резать ножом.

Она пошла. Шаг, второй, третий. Подошва школьных туфель скользнула по каменному полу, и Гермиона чертыхнулась сквозь зубы — тихо, чтобы никто не услышал. Надо было купить в Хогсмиде те ботинки с рифлёной подошвой, о которых говорила профессор Макгонагалл.

Мысли потянулись назад, в класс, где проходила пара по Заклинаниям. Три часа назад.

В голове всё ещё гудел голос профессора Флитвика: «Мистер Малфой, мисс Грейнджер, прекратите немедленно! Ещё одно слово — и оба на отработку!»

Она усмехнулась, шагая по знакомому маршруту. Как же он её достал. Этот напыщенный, скуластый, вечно ухмыляющийся…

— Ты врёшь, Грейнджер. Твоя хвалёная честность — это просто удобная маска, потому что правда всегда на твоей стороне. А что, если нет? Что, если правда сделает тебя такой же грязной, как твоё происхождение?

Она тогда не сдержалась. Слишком много ночей подряд не спала, готовясь к экзаменам, слишком много раз сглатывала его «грязнокровку» в Большом зале.

Она ответила — и ответила жёстко. Даже, возможно, слишком жёстко. Что-то про то, что он не отличит правду от лжи, даже если она выпьет сыворотку правды, и что-то про его отца, что сама от себя не ожидала. Флитвик охнул тогда. Малфой побелел. А потом сказал:

— Ты у меня ещё попляшешь, Грейнджер.

Обычная угроза. Ничего нового. Она тогда закатила глаза и отвернулась.

Сейчас, шагая по пустому коридору, она почти не думала об этом. Перед глазами стояла первая страница эссе по трансфигурации: неудачное введение. Формулировка недостаточно точная.

— Слишком много придаточных, — пробормотала она себе под нос. — Надо переписать.

Запах сырости и старых камней смешался с ароматом её духов — дешёвый маггловский флакон, мама подарила на день рождения. «Ландыш и древесный мускус». Рон говорил, что от этого запаха у него чешется нос. А Малфой вчера в библиотеке вдруг сказал: «Грейнджер, ты чем там надушилась? Как похоронное бюро».

Она тогда не ответила. Только посмотрела на него поверх книги.

Глупость.

Она повернула за угол, где факелов не было, и на секунду оказалась в полной темноте.

И в следующий миг— что-то огромное, грубое схватило её за плечи с такой силой, что лопатки хрустнули, а книги полетели на пол.

Она не успела вдохнуть.

Вторая рука — нет, вторая пара рук — обхватила талию, прижав её руки к бокам. Третья ладонь — потная, горячая — зажала рот, прижимая её голову к чьей-то груди.

Гермиона дрыгнулась — инстинктивно, бесполезно. Нога взметнулась в воздух, ударила по чему-то твёрдому — то ли колено, то ли косяк. Боль пронзила пальцы даже через туфлю.

— Тихо-тихо, зубрилка, — прохрипел голос справа. Низкий, с присвистом.

Гойл. Точно Гойл. От него пахло перегаром — откуда в школе алкоголь, какого чёрта? — и потом, застарелым, как от свитера, который не стирали месяцами.

Её потащили. Туфельки заскрежетали по камню, она пыталась нащупать опору, но ноги скользили. Сумка слетела с плеча, и Гермиона услышала, как где-то сзади хрустнула чернильница.

Мерлин, там же конспекты за полгода.

Глупая мысль. Паническая. Она заставила себя дышать через нос — заткнутый рот, воздух тонкой струйкой.

Её толкнули вперёд, в темноту. Локоть ударился о косяк — резкая боль до плеча. Она не закричала — не смогла, рот забит чужой ладонью, под пальцами солёный привкус его пота или чего-то другого. Она скривилась, еле проглотив слюну. Решила про себя, что если (когда!) это закончится, будет полоскать рот неделю без остановки.

Дверь, о существовании которой она не подозревала — узкая, скрытая за гобеленом с изображением пьяного тролля, — открылась, и Гермиону втолкнули внутрь.

Она упала на колени. Больно — каменный пол ударил по надколенникам, и по ногам пробежала судорога.

Вокруг было темно. Только одна свеча — восковая, оплывшая — горела на подоконнике, отбрасывая жёлтые блики на грубые стены.

Пахло пылью, старыми зельями (кто-то хранил здесь ингредиенты) и сладковатым, приторным запахом, от которого защипало в носу. Кажется, лаванда.

— Отпустите, скотины! — крикнула она, и голос сорвался — высоко, почти по-детски.

Ей стало стыдно за этот срыв.

Но хватка не ослабла. Крэбб — или Гойл? — дёрнул её за волосы, запрокидывая голову назад, так, что шея хрустнула. Другой прижал её руки к полу, наступив коленом на запястья.

— Пусти, больно!

— Сейчас не больно, потом будет, — буркнул один из них сзади.

А потом из тени, из угла, где свечной свет не доставал, вышел он.

Малфой.

Гермиона увидела сначала его ботинки — чёрная кожа, серебряные пряжки, идеально чистые. Потом брюки, мантию. Потом лицо.

Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё сверху вниз. С этой его кривой ухмылкой, от которой у неё внутри всё сжималось — то ли от ярости, то ли от чего-то другого, чего она не хотела называть.

— Привет, Грейнджер, — сказал он вкрадчиво, подходя ближе. — Ты сегодня была особенно красноречива. Я аж прослезился.

Она рванулась, но Крэбб дёрнул её за волосы сильнее.

— Отпусти её, — приказал Малфой, и, странно, хватка ослабла. Не полностью — но она смогла поднять голову и посмотреть ему в лицо.

— Ты псих, — выдохнула она. — Совсем больной, Малфой? За такое отчисляют.

— Отчисляют, — кивнул он и присел на корточки, так, что их лица оказались на одном уровне. — Если кто-то узнает. А никто не узнает.

Он вытащил из внутреннего кармана мантии маленький стеклянный флакон.

Гермиона узнала его мгновенно. Прозрачное стекло, резиновая пробка, внутри — прозрачная жидкость без цвета и запаха. Учебный Веритасерум. Концентрация — три капли на допрос. Слизнорт показывал им такой на прошлой неделе.

— Ты же у нас вся такая честная, справедливая, — протянул он, откупоривая пробку зубами. — Вот и проверим сейчас твою честность. Заодно и правду узнаем, какая же ты на самом деле грязная.

Гермиона забилась. Ногами, корпусом, даже пыталась укусить — но Гойл сжал её челюсть с такой силой, что зубы лязгнули.

— Не смей! — крик получился сдавленным, сквозь пальцы.

Малфой наклонился. Флакон коснулся её нижней губы — холодное стекло.

— Пей, Грейнджер. Это не больно.

Жидкость потекла по губам. Холодная, безвкусная, чуть маслянистая — как вода с примесью глицерина.

Первые капли попали в горло, она рефлекторно сглотнула. Потом у неё сработало что-то древнее, животное. Язык поднялся к нёбу, перекрывая гортань. Она не глотала больше — она не могла глотать сейчас, потому что мозг за секунду перебрал все варианты.

Веритасерум. Не смертельно. Но если она выпьет — скажет всё. Всё, что он хочет узнать. И то, что не хочет.

Про Гарри. Про Рона. Про то, как она смотрела на Малфоя на Святочном балу и думала: «А ему идёт смогинг».

Нет. Только не это.

Она держала жидкость под языком. Сжимала челюсти. Ей не хватало воздуха, она дышала через нос.

Малфой выпрямился, довольный.

— Всем молчать, — он оглядел Крэбба и Гойла, — Задвать вопросы буду я. А теперь, Крэбб, отпусти её. Пусть скажет нам что-нибудь честное.

На секунду — всего на секунду — хватка на её голове ослабла.

Она вырвала свои руки. Во рту было полно жидкой правды. Можно было выплюнуть. Можно было позвать на помощь.

А можно было сделать то, чего никто не ожидал.

Мысль пришла не как план. Она пришла как спазм — резкий, чистый, без формулировок.

Она вскочила.

Гойл охнул, потеряв равновесие. Крэбб дёрнулся, но не успел перехватить.

Гермиона бросилась на Малфоя.

Она ударила его корпусом — плечом в грудь, с разворота. Он не ожидал. Его ноги подкосились, он ударился спиной о стену, и в этот момент её руки вцепились ему в лицо.

Она обхватила его челюсть ладонями — горячую, с лёгкой щетиной. Её пальцы надавили на скулы, разжимая рот.

А потом она прижалась губами к его губам.

Это не было поцелуем. Она чувствовала его дыхание — резкое, сбитое, с привкусом кофе (он пил кофе на ужин? который час?). Она чувствовала, как дёрнулась его голова, как он попытался оттолкнуть её — ладонями в плечи, но она вцепилась мёртвой хваткой.

Она разжала его рот языком — грязно, неуклюже, как в маггловских фильмах, где шпионы передают яд поцелуем. И выплюнула всю сыворотку, что скопилась у неё под языком, прямо ему в горло.

Он сглотнул. Рефлекторно.

Гермиона отпрянула, когда его ладони наконец оттолкнули её.

Она отлетела на пару метров, чуть не потеряла равновесие, но устояла. Смотрела на него.

Малфой вытирал рот рукавом. Глаза у него были бешеные — расширенные зрачки, белки налились красным.

— Твою мать! — заорал он. — Грейнджер! Ты… ты что, с ума сошла?!

Он смотрел на неё расширенными глазами, в которых смешались отвращение, шок и что-то ещё — что-то, чего она не могла разобрать.

Она отступила на шаг, вытирая губы тыльной стороной ладони, и улыбнулась — той самой улыбкой, которой она улыбалась, когда решала сложное уравнение.

— Если уж падать в грязь лицом, Малфой, то только вместе с тобой.

Крэбб и Гойл застыли как изваяния, переводя взгляд с одного на другого. Воцарилась тишина, такая плотная, что было слышно, как где-то далеко завывает ветер.

Малфой стоял, прижав ладонь к губам, и смотрел на неё так, будто видел в первый раз. Лицо его медленно менялось — от ярости к осознанию, от осознания к ужасу. Потому что он знал, что это было. И знал, что сейчас начнёт действовать.

Зелье действовало быстро. Несколько минут — и ты не можешь солгать.

— Пшли нахуй, — сказал он вдруг, повернувшись к Крэббу и Гойлу. Голос его сорвался на хрип. — Оба. Нахуй. Из кабинета. Живо.

Крэбб открыл рот, чтобы что-то сказать, но Малфой схватил его за шиворот и толкнул к двери.

— Я сказал — пшли! — заорал он так, что стены задрожали.

Гойл подскочил, переступил через что-то на полу и вывалился в коридор. Крэбб — следом, бросив на Гермиону быстрый недоумённый взгляд.

Дверь захлопнулась.

Щёлкнул замок.

Они остались одни. В кабинете с гобеленом, где пахло зельями и их общим страхом.

Гермиона стояла у стены, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле, и ждала. Через несколько минут начнётся. Может быть, уже началось.

Малфой повернулся к ней. Лицо его было бледным, как пергамент, глаза — тёмные, бешеные, но в них уже проступала та странная беззащитность, которую невозможно подделать.

— Ты… — начал он, замялся, потёр лоб. — Ты понимаешь, что ты наделала? Блять, Грейнджер. Блять.

Она молчала, прислонившись спиной к холодной стене, и ждала.

Сейчас они заговорят.

По-настоящему.