Одна ночь на двоих (гет)

Библиотечная дверь закрылась за ней с глухим стуком, который в пустом коридоре третьего этажа прозвучал как выстрел.

Гермиона остановилась на секунду, прижимая к груди стопку книг — четыре тяжёлых тома по продвинутой трансфигурации, «Теория магических полей» и забытый кем-то экземпляр «Приключений Уильяма Сапфира». Она поправила ремешок сумки, впивавшийся в плечо, и посмотрела вдоль галереи.

Факелы горели вполнакала. Шесть штук на тридцать метров. Между ними — тени, такие густые, что можно резать ножом.

Она пошла. Шаг, второй, третий. Подошва школьных туфель скользнула по каменному полу, и Гермиона чертыхнулась сквозь зубы — тихо, чтобы никто не услышал. Надо было купить в Хогсмиде те ботинки с рифлёной подошвой, о которых говорила профессор Макгонагалл.

Мысли потянулись назад, в класс, где проходила пара по Заклинаниям. Три часа назад.

В голове всё ещё гудел голос профессора Флитвика: «Мистер Малфой, мисс Грейнджер, прекратите немедленно! Ещё одно слово — и оба на отработку!»

Она усмехнулась, шагая по знакомому маршруту. Как же он её достал. Этот напыщенный, скуластый, вечно ухмыляющийся…

— Ты врёшь, Грейнджер. Твоя хвалёная честность — это просто удобная маска, потому что правда всегда на твоей стороне. А что, если нет? Что, если правда сделает тебя такой же грязной, как твоё происхождение?

Она тогда не сдержалась. Слишком много ночей подряд не спала, готовясь к экзаменам, слишком много раз сглатывала его «грязнокровку» в Большом зале.

Она ответила — и ответила жёстко. Даже, возможно, слишком жёстко. Что-то про то, что он не отличит правду от лжи, даже если она выпьет сыворотку правды, и что-то про его отца, что сама от себя не ожидала. Флитвик охнул тогда. Малфой побелел. А потом сказал:

— Ты у меня ещё попляшешь, Грейнджер.

Обычная угроза. Ничего нового. Она тогда закатила глаза и отвернулась.

Сейчас, шагая по пустому коридору, она почти не думала об этом. Перед глазами стояла первая страница эссе по трансфигурации: неудачное введение. Формулировка недостаточно точная.

— Слишком много придаточных, — пробормотала она себе под нос. — Надо переписать.

Запах сырости и старых камней смешался с ароматом её духов — дешёвый маггловский флакон, мама подарила на день рождения. «Ландыш и древесный мускус». Рон говорил, что от этого запаха у него чешется нос. А Малфой вчера в библиотеке вдруг сказал: «Грейнджер, ты чем там надушилась? Как похоронное бюро».

Она тогда не ответила. Только посмотрела на него поверх книги.

Глупость.

Она повернула за угол, где факелов не было, и на секунду оказалась в полной темноте.

И в следующий миг— что-то огромное, грубое схватило её за плечи с такой силой, что лопатки хрустнули, а книги полетели на пол.

Она не успела вдохнуть.

Вторая рука — нет, вторая пара рук — обхватила талию, прижав её руки к бокам. Третья ладонь — потная, горячая — зажала рот, прижимая её голову к чьей-то груди.

Гермиона дрыгнулась — инстинктивно, бесполезно. Нога взметнулась в воздух, ударила по чему-то твёрдому — то ли колено, то ли косяк. Боль пронзила пальцы даже через туфлю.

— Тихо-тихо, зубрилка, — прохрипел голос справа. Низкий, с присвистом.

Гойл. Точно Гойл. От него пахло перегаром — откуда в школе алкоголь, какого чёрта? — и потом, застарелым, как от свитера, который не стирали месяцами.

Её потащили. Туфельки заскрежетали по камню, она пыталась нащупать опору, но ноги скользили. Сумка слетела с плеча, и Гермиона услышала, как где-то сзади хрустнула чернильница.

Мерлин, там же конспекты за полгода.

Глупая мысль. Паническая. Она заставила себя дышать через нос — заткнутый рот, воздух тонкой струйкой.

Её толкнули вперёд, в темноту. Локоть ударился о косяк — резкая боль до плеча. Она не закричала — не смогла, рот забит чужой ладонью, под пальцами солёный привкус его пота или чего-то другого. Она скривилась, еле проглотив слюну. Решила про себя, что если (когда!) это закончится, будет полоскать рот неделю без остановки.

Дверь, о существовании которой она не подозревала — узкая, скрытая за гобеленом с изображением пьяного тролля, — открылась, и Гермиону втолкнули внутрь.

Она упала на колени. Больно — каменный пол ударил по надколенникам, и по ногам пробежала судорога.

Вокруг было темно. Только одна свеча — восковая, оплывшая — горела на подоконнике, отбрасывая жёлтые блики на грубые стены.

Пахло пылью, старыми зельями (кто-то хранил здесь ингредиенты) и сладковатым, приторным запахом, от которого защипало в носу. Кажется, лаванда.

— Отпустите, скотины! — крикнула она, и голос сорвался — высоко, почти по-детски.

Ей стало стыдно за этот срыв.

Но хватка не ослабла. Крэбб — или Гойл? — дёрнул её за волосы, запрокидывая голову назад, так, что шея хрустнула. Другой прижал её руки к полу, наступив коленом на запястья.

— Пусти, больно!

— Сейчас не больно, потом будет, — буркнул один из них сзади.

А потом из тени, из угла, где свечной свет не доставал, вышел он.

Малфой.

Гермиона увидела сначала его ботинки — чёрная кожа, серебряные пряжки, идеально чистые. Потом брюки, мантию. Потом лицо.

Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё сверху вниз. С этой его кривой ухмылкой, от которой у неё внутри всё сжималось — то ли от ярости, то ли от чего-то другого, чего она не хотела называть.

— Привет, Грейнджер, — сказал он вкрадчиво, подходя ближе. — Ты сегодня была особенно красноречива. Я аж прослезился.

Она рванулась, но Крэбб дёрнул её за волосы сильнее.

— Отпусти её, — приказал Малфой, и, странно, хватка ослабла. Не полностью — но она смогла поднять голову и посмотреть ему в лицо.

— Ты псих, — выдохнула она. — Совсем больной, Малфой? За такое отчисляют.

— Отчисляют, — кивнул он и присел на корточки, так, что их лица оказались на одном уровне. — Если кто-то узнает. А никто не узнает.

Он вытащил из внутреннего кармана мантии маленький стеклянный флакон.

Гермиона узнала его мгновенно. Прозрачное стекло, резиновая пробка, внутри — прозрачная жидкость без цвета и запаха. Учебный Веритасерум. Концентрация — три капли на допрос. Слизнорт показывал им такой на прошлой неделе.

— Ты же у нас вся такая честная, справедливая, — протянул он, откупоривая пробку зубами. — Вот и проверим сейчас твою честность. Заодно и правду узнаем, какая же ты на самом деле грязная.

Гермиона забилась. Ногами, корпусом, даже пыталась укусить — но Гойл сжал её челюсть с такой силой, что зубы лязгнули.

— Не смей! — крик получился сдавленным, сквозь пальцы.

Малфой наклонился. Флакон коснулся её нижней губы — холодное стекло.

— Пей, Грейнджер. Это не больно.

Жидкость потекла по губам. Холодная, безвкусная, чуть маслянистая — как вода с примесью глицерина.

Первые капли попали в горло, она рефлекторно сглотнула. Потом у неё сработало что-то древнее, животное. Язык поднялся к нёбу, перекрывая гортань. Она не глотала больше — она не могла глотать сейчас, потому что мозг за секунду перебрал все варианты.

Веритасерум. Не смертельно. Но если она выпьет — скажет всё. Всё, что он хочет узнать. И то, что не хочет.

Про Гарри. Про Рона. Про то, как она смотрела на Малфоя на Святочном балу и думала: «А ему идёт смогинг».

Нет. Только не это.

Она держала жидкость под языком. Сжимала челюсти. Ей не хватало воздуха, она дышала через нос.

Малфой выпрямился, довольный.

— Всем молчать, — он оглядел Крэбба и Гойла, — Задвать вопросы буду я. А теперь, Крэбб, отпусти её. Пусть скажет нам что-нибудь честное.

На секунду — всего на секунду — хватка на её голове ослабла.

Она вырвала свои руки. Во рту было полно жидкой правды. Можно было выплюнуть. Можно было позвать на помощь.

А можно было сделать то, чего никто не ожидал.

Мысль пришла не как план. Она пришла как спазм — резкий, чистый, без формулировок.

Она вскочила.

Гойл охнул, потеряв равновесие. Крэбб дёрнулся, но не успел перехватить.

Гермиона бросилась на Малфоя.

Она ударила его корпусом — плечом в грудь, с разворота. Он не ожидал. Его ноги подкосились, он ударился спиной о стену, и в этот момент её руки вцепились ему в лицо.

Она обхватила его челюсть ладонями — горячую, с лёгкой щетиной. Её пальцы надавили на скулы, разжимая рот.

А потом она прижалась губами к его губам.

Это не было поцелуем. Она чувствовала его дыхание — резкое, сбитое, с привкусом кофе (он пил кофе на ужин? который час?). Она чувствовала, как дёрнулась его голова, как он попытался оттолкнуть её — ладонями в плечи, но она вцепилась мёртвой хваткой.

Она разжала его рот языком — грязно, неуклюже, как в маггловских фильмах, где шпионы передают яд поцелуем. И выплюнула всю сыворотку, что скопилась у неё под языком, прямо ему в горло.

Он сглотнул. Рефлекторно.

Гермиона отпрянула, когда его ладони наконец оттолкнули её.

Она отлетела на пару метров, чуть не потеряла равновесие, но устояла. Смотрела на него.

Малфой вытирал рот рукавом. Глаза у него были бешеные — расширенные зрачки, белки налились красным.

— Твою мать! — заорал он. — Грейнджер! Ты… ты что, с ума сошла?!

Он смотрел на неё расширенными глазами, в которых смешались отвращение, шок и что-то ещё — что-то, чего она не могла разобрать.

Она отступила на шаг, вытирая губы тыльной стороной ладони, и улыбнулась — той самой улыбкой, которой она улыбалась, когда решала сложное уравнение.

— Если уж падать в грязь лицом, Малфой, то только вместе с тобой.

Крэбб и Гойл застыли как изваяния, переводя взгляд с одного на другого. Воцарилась тишина, такая плотная, что было слышно, как где-то далеко завывает ветер.

Малфой стоял, прижав ладонь к губам, и смотрел на неё так, будто видел в первый раз. Лицо его медленно менялось — от ярости к осознанию, от осознания к ужасу. Потому что он знал, что это было. И знал, что сейчас начнёт действовать.

Зелье действовало быстро. Несколько минут — и ты не можешь солгать.

— Пшли нахуй, — сказал он вдруг, повернувшись к Крэббу и Гойлу. Голос его сорвался на хрип. — Оба. Нахуй. Из кабинета. Живо.

Крэбб открыл рот, чтобы что-то сказать, но Малфой схватил его за шиворот и толкнул к двери.

— Я сказал — пшли! — заорал он так, что стены задрожали.

Гойл подскочил, переступил через что-то на полу и вывалился в коридор. Крэбб — следом, бросив на Гермиону быстрый недоумённый взгляд.

Дверь захлопнулась.

Щёлкнул замок.

Они остались одни. В кабинете с гобеленом, где пахло зельями и их общим страхом.

Гермиона стояла у стены, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле, и ждала. Через несколько минут начнётся. Может быть, уже началось.

Малфой повернулся к ней. Лицо его было бледным, как пергамент, глаза — тёмные, бешеные, но в них уже проступала та странная беззащитность, которую невозможно подделать.

— Ты… — начал он, замялся, потёр лоб. — Ты понимаешь, что ты наделала? Блять, Грейнджер. Блять.

Она молчала, прислонившись спиной к холодной стене, и ждала.

Сейчас они заговорят.

По-настоящему.

Драко слышал, как за дверью грохнули шаги Крэбба и Гойла — два идиота, которые даже не поняли, что только что произошло. Потом шаги стихли.

Он снова обернулся к двери. Не хотел её видеть.

Тишина.

В кабинете пахло пылью, старой лавандой и её духами. Грейнджер. Этот приторно-сладкий запах ландыша, от которого у него всегда щипало в носу.

Он стоял, не оборачиваясь. Слышал её дыхание — прерывистое, с присвистом. Она не плакала. Не сопела. Просто дышала — быстро, как зверёк, которого загнали в угол.

Умница. Не сломалась.

Мысль пришла сама — холодная, отрезвляющая. Он тут же задавил её.

— Твою мать.

Он не понял, сказал это вслух или просто подумал. Голос не слушался. Горло сжалось, как перед приступом тошноты. Во рту до сих пор стоял привкус — её губ, её слюны, сыворотки. Металл, чернила и этот чёртов ландыш.

Драко передёрнуло.

Он провёл ладонью по лицу — резко, грубо, как будто пытался стереть с себя чужое прикосновение. Но оно не стиралось. Он помнил, как её пальцы вцепились ему в челюсть — жёстко, до хруста. Помнил, как её язык протолкнул жидкость ему в горло, как он сглотнул — рефлекторно, как последний идиот.

Она меня поцеловала. Грейнджер меня поцеловала.

Он хотел выругаться, но в горле застрял ком.

— Блять.

Теперь точно вслух. Голос прозвучал хрипло, чужим.

Он сжал челюсть так, что заныли зубы. Втянул воздух через нос — медленно, чтобы успокоить сердце. Не помогло. Пульс стучал в висках, под рёбрами, на шее. Он чувствовал каждую каплю крови, которая разносила по телу эту дрянь — Веритасерум.

Он знал, что это такое. Слышал от отца. Читал в учебниках. Прозрачная, безвкусная, без запаха. Растворяется в крови за несколько минут. И всё. Ты больше не врёшь. Ни себе, ни другим.

Нахуя я это затеял?

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло её лицо — тогда, в классе. Когда она сказала про отца. Не испугалась. Не опустила взгляд. Смотрела прямо на него, как будто он был пустым местом.

Он планировал унизить её. Заставить сказать правду — любую, самую грязную, чтобы потом бросить ей в лицо. «Видишь, Грейнджер? Ты такая же, как все. Тоже врёшь. Тоже боишься».

А она…

Он открыл глаза. Повернулся.

В кабинете было темно. Свеча на подоконнике почти догорела — жёлтый язычок дрожал, отбрасывая тени на грубые стены. Грейнджер сидела на полу у дальней стены, прижимая колени к груди. Он не смотрел на неё — видел краем глаза, боковым зрением. Волосы растрёпаны, на щеке чернильное пятно. Мантия порвана у ворота.

Она не плакала. Просто смотрела в пол.

Она не поддалась. Не закричала. Не позвала на помощь. Вскочила и влила мне в глотку эту дрянь. Какого хрена, Грейнджер?

Где-то внутри, под слоем паники и злости, шевельнулось что-то похожее на уважение. Сухое, неохотное.

У неё есть яйца. Надо признать.

Он тут же отбросил эту мысль.

— Не дождёшься, — пробормотал он себе под нос, не поняв, к чему это.

Тишина сгущалась. Секунды тянулись как сироп. Он слышал её дыхание — она пыталась дышать ровно, но выходило с перебоями. Один вдох — слишком глубокий, второй — слишком мелкий. Он знал этот паттерн. Сам так дышал, когда пытался не разреветься в десять лет после отцовской порки.

Сейчас она что-нибудь скажет. Начнёт задавать вопросы. Узнает…

Он не додумал. Страх был слишком вязким, чтобы облекать его в слова.

Он выпрямился, поправил манжет левой рукой — машинально, привычно. Потом правой. Потом одёрнул мантию. Мелкие жесты восстановления порядка. Если он будет выглядеть так, будто всё под контролем, значит, так оно и есть.

Он почти поверил в это.

— Что, Малфой?

Её голос разрезал тишину, как нож. Хриплый, с надрывом, но не сломленный.

Он медленно повернул голову. Она смотрела на него — из-под растрёпанной чёлки, прямая, как струна. Глаза блестели в свете свечи. Не от слёз — от злости.

— Чужие секреты легко раскрывать, а свои прячем даже от дружков?

Дружков. Она сказала «дружков». Про Крэбба и Гойла.

У него дёрнулась щека.

— Заткнись, Грейнджер! — вырвалось раньше, чем он успел подумать. Голос сорвался на крик — хриплый, сдавленный, не его. — Молчи!

Она усмехнулась — криво, одними уголками губ. И замолчала.

Но молчание стало другим. Давящим. Она ждала.

Драко отвернулся, уставился в стену. Камень, грубая кладка, пятна сырости. Он считал трещины, чтобы не думать. Раз, два, три…

Идиот. Какой же я идиот.

План был дерьмовый. С самого начала. Он хотел напугать её, заставить ошибиться, вытрясти какую-нибудь глупую тайну — про Поттера, про Уизли, про то, как она боится провалить экзамены. Просто чтобы посмотреть, как её «хвалёная честность» рассыплется в пыль.

А она взяла и перевернула доску.

Она поцеловала меня.

Опять. Воспоминание ударило под дых — горячие пальцы на скулах, влажный толчок языка, чужое дыхание в рот. Его передёрнуло снова, сильнее. По спине пробежал холод, а в затылке вспыхнуло что-то тёплое, липкое, чего он не хотел чувствовать.

Драко сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Не сейчас. Не думать об этом.

Он сделал глубокий вдох. Задержал дыхание на три секунды. Выдохнул медленно, через нос.

Ему нужно было взять контроль. Сейчас. Пока она не спросила что-то, на что он не захочет отвечать. Пока он сам не начал выбалтывать то, что прятал годами.

Атакуй первым.

Он повернулся к ней.

Грейнджер всё так же сидела у стены, обхватив колени. Но теперь она смотрела прямо на него — не отводила взгляд, не прятала глаза. В них не было страха. Было любопытство. И ожидание.

Это бесило.

— А у тебя есть яйца, Грейнджер, — сказал он. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Холодно. Почти спокойно.

Она не ответила. Только прищурилась.

Он сделал шаг вперёд — не к ней, а к центру комнаты, чтобы не стоять у двери, как загнанный зверёк. Остановился, засунул руки в карманы брюк. Спина прямая, плечи развёрнуты. Маска села на место.

— Оказывается, ты не такая уж и святая, как себя показываешь. — Он наклонил голову, глядя на неё сверху вниз. — Небось на своего дружка Уизли так же набрасываешься в гостиной?

Вопрос повис в воздухе.

Он ждал. Она смотрела на него — молча, не отводя взгляда. Свеча моргнула в последний раз и погасла.

В кабинете стало совсем темно.

Драко слышал её дыхание. Оно сбилось — всего на секунду. Потом выровнялось. Он вдруг понял, что не хочет знать ответа на этот вопрос. Что спросил просто, чтобы её подколоть.

Сейчас она скажет что-то, что я не хочу слышать.

Но отступать было поздно.

— Ну? — бросил он в темноту. — Чего молчишь? Или сыворотка ещё не дошла?

Гермиона сжала челюсть так, что заныли зубы. Она не хотела отвечать. Может, если промолчать — зелье отпустит? Глупо. Она читала о Веритасеруме. Он не отпускало. Проталкивало слова вперёд, как будто их тянуло без её воли.

— Я не хочу тебе ничего говорить! И зелье уже работает, — она помолчала, но долго молчать не получилось, — Я на него не набрасываюсь. У нас ничего нет. — выдавила она.

Голос прозвучал глухо, чужим. Она сама не узнала его.

В темноте его силуэт не двинулся.

— Ничего? — переспросил он. В голосе — усмешка. Знакомая, скользкая. — А я слышал другое.

— Мало ли что ты слышал, Малфой.

Она хотела отмолчаться, но не получалось.

— Почему ты нервничаешь, Грейнджер? — спросил он тихо.

Правда. Только правда. Она прикусила внутреннюю сторону щеки — резко, до металлического привкуса. Боль помогла не заорать.

— Потому что ты лезешь, — выпалила она. — Потому что ненавижу, когда ты меня допрашиваешь. Потому что я… — Она запнулась. Язык не слушался. — Потому что я не хочу тебе это рассказывать.

Последняя фраза вырвалась как стон. Слишком честно. Слишком открыто. Она замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Мерлин. Зачем я сказала «не хочу тебе»? Почему не «никому»? Почему выделила его?

— Что именно ты не хочешь мне рассказывать про вас с Уизли, Грейнджер? — спросил он. Голос сел, стал ниже.

Ирония в том, что она не могла не рассказывать. Зелье решило за неё.

— Был один поцелуй, — выплюнула она, и каждое слово царапало горло. — В прошлом году. На его день рождения. Я тогда выпила лишнего. И я об этом пожалела. Сразу же.

Она замолчала. В груди жгло. Она слышала, как колотится сердце — где-то в ушах, в висках, под рёбрами.

Он не усмехнулся. Не сказал ничего.

— И всё? — спросил он через несколько секунд. Голос ровный, но слишком быстрый для ровного.

— А что ещё? — она повысила голос, и сама испугалась этого повышения. — Что ты хочешь услышать? Что мы трахались в гостиной? Не дождёшься, Малфой. Это был один грёбаный поцелуй. По пьяни. И я даже не помню, как это было.

Слова лились сами, без фильтра. Она ненавидела каждое из них. Ненавидела, что говорит это ему. Ненавидела, что не может остановиться.

— Доволен? — её голос сорвался на хрип. — Приятно копаться в чужом дерьме?

Тишина.

Она не видела его лица. Только силуэт — он стоял, засунув руки в карманы, чуть наклонив голову. Не отвечал.

Гермиона уткнулась лбом в колени. Плечи дрожали. Она не плакала — только дышала часто, сбивчиво, как после долгого бега.

Какого дьявола я это сказала. Какого дьявола.

Драко дёрнул щекой.

Она замолчала.

Четыре. Он насчитал четыре.

Зелье ударило под дых. Он хотел заорать «заткнись», оттолкнуться от стены, выломать дверь — что угодно, лишь бы не отвечать. Но язык уже отклеился от нёба.

— Ничего, — выдавил он. Голос хриплый, чужой. — Я ничего не хочу слышать.

Это был ответ на первые два. Он уже пожалел, что спросил.

Она молчала. Смотрела — он чувствовал её взгляд даже в темноте.

— Я не знаю, чего я хочу. Я спросил — значит, наверное, хотел знать. А теперь — нет. Но если ты скажешь, что вы трахались… — Он запнулся. Язык не слушался. — Я не знаю, что я с этим сделаю.

Слово «трахались» ударило по губам, когда он его произнёс. Она никогда так не говорила. Он тоже. Но зелье не выбирало выражения.

Он провёл ладонью по лицу, сжал переносицу. В груди саднило.

— Я не доволен этим, — сказал он тише. Четвёртый вопрос. — Ни капли.

Правда выходила комками, как рвота. Он не был доволен. Было тошно. Было стыдно. Было зло — на неё, на себя, на этот грёбаный разговор, который он сам и затеял.

Она всхлипнула. Один раз, коротко.

Он услышал и замер.

— И нет, — сказал он, и голос сорвался. — Мне не приятно. Копаться в чужом дерьме не приятно. Особенно когда это дерьмо…

Он запнулся. Язык не слушался. Или слушался слишком хорошо?

Скажи. Скажи правду. Ты и так уже всё сказал.

— Когда это дерьмо оказалось моим.

Последнюю фразу он выплюнул, как кость. И сам испугался того, что сказал.

Потому что это была правда. Самая страшная. Он копался не в её секретах. Он копался в том, почему ему не всё равно. Почему этот её поцелуй с Уизли — которого он знать не знал — заставил его дышать чаще. Почему он вообще спросил про него. И про то, что было дальше.

Зелье не давало спрятаться.

Тишина стала вязкой. Он слышал её дыхание — прерывистое, с присвистом. Она не плакала. По крайней мере, вслух.

— Грейнджер, — сказал он хрипло. — Ты… — Он замолчал. Не мог подобрать слов.

Она не ответила.

Драко отвернулся к стене, упёрся лбом в холодный камень. Закрыл глаза.

Какого хрена я это сказал. Какого хрена.

Гермиона сидела у стены, прижавшись лопатками к холодному камню. Внутри всё кипело. Не от сыворотки — от него. От его голоса, от этих его вопросов, от того, как он вытягивал из неё правду, которую она ни за что не рассказала бы добровольно.

«Доволен? Приятно копаться в чужом дерьме?»

Она спросила. Он ответил. И теперь она злилась ещё сильнее. Потому что он не стал издеваться. Не съязвил. Сказал, что ему не приятно. Сказал, что это дерьмо — его.

Что это значит — «моё дерьмо»? С каких пор её прошлое с Роном стало его дерьмом?

Гермиона подняла голову. В темноте она почти не видела его — только силуэт у стены, ссутулившийся, как будто он пытался стать меньше. Она чувствовала его напряжение — оно висело в воздухе, тяжёлое, как перед грозой.

— Ты всегда был таким уёбком, Малфой? — спросила она.

Слово вырвалось само. Грубое, грязное, не её. Она никогда так не говорила — вслух. Но сейчас ей было плевать. На маску. На приличия. На то, что он подумает.

Она сама испугалась своего вопроса. Но не откатила назад.

В темноте его силуэт дёрнулся. Не шаг — скорее вздрогнул всем телом.

— Ты… — его голос сел. — Откуда ты знаешь такие слова?

Он удивился. Реально удивился. Она услышала это в его интонации — потерянной, почти детской. «Откуда ты знаешь такие слова» — как будто она была хрустальной вазой, которая вдруг заговорила матом.

Гермиона сжала челюсть. Она не хотела отвечать. Не хотела объяснять ему — или кому бы то ни было — почему в её лексиконе есть слово «уёбок». Это было унизительно. Слишком лично. Но зелье не дало ей оставить рот на замке.

— В библиотеке есть не только учебники. Я читаю всякое. И иногда, когда злюсь, я говорю эти слова. Наедине с собой. Потому что быть «святой Грейнджер» утомительно. А сейчас мне плевать на маску.

Она замолчала, тяжело дыша. В груди жгло. Ей хотелось спрятаться, стать маленькой, невидимой. Но он видел её. Стоял в трёх шагах и смотрел.

Она видела, как он провёл рукой по лицу — резко, как будто пытался стереть что-то липкое. Он тяжело выдохнул. Потом заговорил — медленно, с паузами, как будто каждое слово выдирали клещами.

— Нет. Я стал уёбком не сразу. Где-то после того, как понял, что для отца я не сын, а проект.

Он замолчал.

Гермиона смотрела на него, не моргая. Она видела, как напряглись его плечи. Как он сжал челюсть. И поняла — он пожалел, что сказал это. Прямо сейчас, в эту секунду, он хотел бы забрать слова обратно. Но зелье не дало ему выбора.

В груди кольнуло. Не жалость — она не хотела его жалеть. Что-то другое. Тёплое, липкое, от чего хотелось зажмуриться.

Она не успела разобрать.

— Почему тебе это интересно? — его голос стал резче, выше. Он говорил быстро, как будто догонял убегающий поезд. — Зачем ты спрашиваешь? Я и так уже слишком много сказал.

Он паниковал. Она видела это по тому, как он дёрнул головой, как сделал полшага назад — к стене, как будто хотел сквозь неё провалиться. Он не контролировал себя. Впервые за всё время.

И это зрелище — его паника — ударило сильнее, чем любой его сарказм.

— Потому что я хочу понять, кто ты на самом деле, — сказала она.

Голос прозвучал ровно. Она не узнавала его — спокойный, почти ласковый. Это пугало её саму.

— Без этой твоей дурацкой маски.

Она замолчала. Тишина повисла тяжёлая, как мокрая мантия.

Она слышала его дыхание — частое, с хрипом. Он не отвечал. Простоял так несколько секунд, потом отвернулся к стене. Прижался лбом к камню.

Он замер. Как зверь, который понял, что попал в капкан, и перестал дёргаться.

Гермиона опустила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали. Она сцепила их в замок.

Зачем я это сказала. Зачем.

Он молчал.

Гермиона сидела у стены, обхватив колени, и смотрела в пол. Малфой теперь стоял у окна, упёршись лбом в холодное стекло. В кабинете было тихо — только их дыхание, разное: её прерывистое, его тяжелое. Где-то за стеной скреблась мышь. Свет из-под двери почти погас.

Она заговорила первой.

— Тебе нравится меня унижать, Малфой? — голос у неё был ровный, без надрыва. Усталый. — Зачем ты это сделал?

Драко не повернулся. Стоял у окна, лбом к холодному стеклу. За окном — ничего. Тьма, редкие звёзды, где-то внизу мокрая трава.

Он ждал этого вопроса. Знал, что он придёт. И всё равно не был готов.

Зелье сжало горло. Можно было ответить коротко: «Потому что». Или «не твоё дело». Но это была бы ложь.

— Нет, — сказал он тихо. — Мне не нравится тебя унижать. Мне от себя противно. Блять.

Правда вышла сухой, как песок.

— Но я думал, что станет легче, если я тебя унижу. — Он сглотнул. — Не стало.

Он замолчал. Провёл рукой по лицу.

— Ты сказала о моём отце..., — выдавил он. Голос глухой, неживой. — Правду.

Твою мать.

Он выдохнул. Медленно, с хрипом. Стыд обжёг затылок. Ему хотелось провалиться сквозь этот чёртов пол.

— И я не мог так просто тебе это спустить с рук. Ты меня унизила. Перед всем классом.

Он наконец повернулся. В темноте её лица было не разглядеть — только силуэт, сжатый комок у стены. Но он знал, что она смотрит.

— Я этого не выношу, — сказал он тихо.

Последние слова он выплюнул, как будто они жгли язык. И сам испугался своей честности.

Твою мать. Твою мать, зачем я это сказал.

Он отвернулся обратно к окну. Лоб прижался к стеклу — холод отрезвил, но ненадолго.

Тишина.

Она не ответила. Молчала так долго, что он начал слышать биение собственной крови в висках.

Потом:

— И что ты собирался сделать? — спросила она. Голос тихий, без эмоций. — На что ты вообще рассчитывал?

Она сделала паузу. Он услышал, как она сглотнула.

— Что ты хотел спросить?

Последний вопрос прозвучал странно. Как будто она сама не хотела его задавать. И когда он бросил быстрый взгляд в её сторону, он понял — она пожалела. Сразу же, как произнесла.

Поздно, Грейнджер. Зелье не откатить назад.

Он сжал челюсть. Ответы скапливались на языке, как желчь. Он не хотел их произносить. Не хотел, чтобы она знала.

Зелье не спрашивало.

— Я собирался напугать тебя, — сказал он, глядя в стекло. — Притащить сюда, влить эту дрянь. Посмотреть, как ты будешь паниковать.

Он замолчал. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

— На что рассчитывал? — он усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Что ты испугаешься. Что ты заплачешь. Что я увижу тебя слабой и мне станет легче.

Его голос сел на последних словах. Потому что это была правда. Самая тупая, самая позорная правда.

— И я хотел спросить… — Он запнулся. Горло перехватило. Он не хотел этого говорить. Не хотел, чтобы она знала.

Скажи. Всё равно уже ничего не скрыть.

Он сжал челюсть. Зелье выдавило:

— Я собирался спросить, сколько раз Поттер нарушал правила в этом месяце. И как ты собираешься сдавать ЖАБА по зельям, если не можешь сварить оборотное зелье без ошибок. И боишься ли ты провалиться. — Он замолчал, сглатывая. — Глупое дерьмо. Чтобы унизить тебя.

Он ненавидел себя за этот ответ. За то, каким жалким он звучал.

А потом, после паузы, уже тише, добавил то, что вылезло само:

— А теперь я хочу спросить другое. Не потому что планировал. Потому что ты... — Он запнулся. — Потому что после всего этого разговора мне нужно знать, почему тебе на меня насрать.

Тишина стала ватной. Он слышал, как она дышит — спокойно, размеренно.

— Ты хотел… — начала она и замолкла.

— Заткнись, — сказал он, но без злости. Просто устало. — Не заставляй меня повторять.

Он провёл рукой по лицу. Потом опустил.

И вдруг понял.

Её вопрос — «Что ты хотел спросить?» — она задала его не просто так. Она думала, что он собирался спрашивать о чём-то грязном. О её теле. О Уизли. О том, что делают в закрытых комнатах.

Драко медленно повернулся к ней. В темноте её силуэт казался маленьким, сжавшимся.

— Мерлин, Грейнджер, — сказал он тихо. — Ты думала, что я настолько уебан, что буду спрашивать у тебя что-то подобное?

Она молчала.

Зелье не давало ей молчать.

Он видел, как дёрнулись её плечи — она силилась не отвечать, давилась словами. Но через несколько секунд выдохнула.

— Да, — сказала она. Голос сорванный, чужой. — Я думала, что ты уебан, Малфой. До того как мы начали разговаривать.

Она замолчала. Потом добавила тише:

— Но ты всё равно спросил. Зачем? Мне пришлось тебе отвечать.

Последняя фраза повисла в воздухе — ни то обида, ни то упрёк.

Она замолчала. Но он видел — по тому, как напряглись её плечи, как она вцепилась пальцами в колени, — она поняла. Поняла, что снова задала вопрос. Тот, на который не хотела знать ответ.

«Зачем?» — спросила она. И он знал, что она имела в виду не его тайные мотивы. Она спросила про другое. Про тот его «А что ещё?» после её слов о поцелуе.

Драко прижался лбом к стеклу. Холод проник в кожу, в кости, но не помог.

— Твою мать, Грейнджер, — сказал он глухо. — Ты хочешь из меня всю душу вытрясти?

Он попытался замолчать. Сжать зубы, проглотить слова. Зелье ударило под дых.

— Потому что мне было интересно, что у тебя с Уизли, — выплюнул он. Каждое слово выдирало горло. — Довольна?

Он не смотрел на неё. Боялся увидеть её лицо.

Она усмехнулась. Коротко, сухо.

— Да, я хочу вытрясти всю твою душу, Малфой, — сказала она прямо. Голос ровный, без усмешки. — Раз уж мы здесь сегодня собрались.

Она помолчала секунду, потом сказала:

— И да, я довольна. Наконец-то ты можешь быть честен. — Пауза. — Только не ври, что тебе это не нравится.

Он молчал. Не потому, что не мог ответить — потому что не хотел. Она не задала вопроса, и зелье не давило. Но он знал, что сейчас она спросит. Что-то ещё. Что-то, что заставит его раздеться догола.

— Грейнджер, только не… — начал он.

— Нравится быть честным, Малфой? — перебила она.

Он замер. Слова застряли в горле. Он не хотел отвечать. Не хотел признаваться даже себе.

Зелье не спрашивало.

— Я… ещё не понял, — выдавил он. Голос срывался. — Мне нравится, что я наконец могу сказать всё, что думаю. Но это… чертовски меня пугает.

Он замолчал. Пальцы сами собой сжались в кулаки. В груди саднило.

Он сказал слишком много. Опять. Слишком откровенно, слишком близко к тому, что прятал годами.

Драко резко выдохнул, развернулся к ней. В полутьме её лица было не разглядеть, но он чувствовал — она смотрит.

— А тебе? — спросил он. Парировал, как удар. — Нравится врать себе, что ты не хочешь этого разговора?

Она молчала несколько секунд. Потом ответила — тихо:

— Нет, — сказала она. — Мне не нравится быть честной. Мне страшно. Потому что ты можешь это использовать против меня.

Пауза.

— И нет, мне не нравится врать себе. Я хочу этого разговора. Сама не знаю, зачем. — Она выдохнула, резко. — Но хочу.

Тишина.

Она не добавила больше ничего. Не спросила. Просто замолчала.

Драко смотрел на неё. На её силуэт у стены — расслабленный, наконец-то переставший дрожать. Она больше не сжимала колени, не вцеплялась в них пальцами. Просто сидела, прислонившись к камню, и смотрела в потолок.

Он отвернулся к окну. Закрыл глаза.

В кабинете стало тихо. Не давяще — пусто. Как в комнате, из которой выпустили пар.

Она спросила — не глядя на него, в пол:

— Ты презираешь меня, Малфой? За то, что у меня не такая кровь, как у тебя?

Драко замер у окна. Лоб всё ещё прижат к холодному стеклу. Вопрос ударил в спину.

— Я… — начал он и запнулся.

Хотел сказать: «нет, мне на тебя плевать». Классика. Отмазка. Но зелье сжало горло, и ложь не прошла. Он выдохнул, шумно, как перед прыжком в холодную воду.

— Я не презираю тебя, — выдавил он. — Я тебе завидую. Блять.

Последнее слово вырвалось ругательством — не на неё, на себя. Он дёрнул плечом, как от удара. И добавил, не оборачиваясь:

— Нахуя ты спросила? Меня всю жизнь учили, что маглорождённые — низший сорт. Конечно, я тебя презирал. Вначале.

Пальцы сами собой сжались в кулак.

— А потом увидел, что ты умнее меня. И делал это просто по привычке. Потому что не могу признать, что все догмы, которыми я жил, и вся идеология отца — это чушь полная.

Он замолк. Слишком много сказал. Опять.

Рубашка под мышкой промокла — от напряжения, от стыда. Он поправил манжет левой рукой. Потом правой. Потом просто опустил руки и уставился в одну точку на стекле.

Гермиона моргнула.

Слова Малфоя повисли в воздухе — тяжёлые, липкие. Она не ожидала зависти. Не ожидала, что он признается в этом.

Пальцы сцеплены на коленях. Она разжала их, сжала снова.

— Я спросила, потому что мне важно знать, — сказала она. Голос прозвучал глухо, но ровно. — Я не хочу, чтобы моя кровь определяла меня как человека. Я не выбирала, кем рождаться.

Она замолчала. До неё дошло — она только что сказала правду. Ту самую, которую обычно прятала за книгами и оценками.

Ну и ладно.

Она усмехнулась — невесело, краешком губ.

— Ну вот, ты и признался, Малфой. Легче?

Драко не ответил сразу. Поправил воротник — пальцы скользнули по ткани, машинально. Потом провёл ладонью по волосам.

Зелье всё ещё давило. И он не мог соврать.

— Да, — сказал он. Голос сел, стал ниже. — Вообще-то да. Мне легче.

Он повернулся к ней. На секунду встретился взглядом — и тут же отвёл глаза.

— Спасибо, блять, что освободила меня от этой ноши.

Он отошёл от окна, сел за стол — напротив неё, но так, чтобы смотреть в столешницу. Ладони на столе, пальцы растопырены. Он чувствовал каждую царапину на дереве кончиками пальцев.

— Ты можешь просто… не спрашивать ничего, ладно?

Это прозвучало не как приказ. Как просьба. Слабым голосом, с хрипотцой.

Гермиона видела, как он сидит — напряжённый, сжатый, как пружина. И поняла, что эта просьба — не маска. Он правда боится следующего вопроса.

Зелье сжало горло. Она не могла сказать «да» — это была бы ложь.

— Могу, — ответила она. — Но не хочу.

Она сама удивилась тому, как спокойно это прозвучало.

— Мне интересно узнать тебя настоящего.

Он поднял голову. Смотрел на неё исподлобья, не отрываясь.

— Почему?

Вопрос. Она не могла не ответить.

— Потому что я всегда видела, что ты носишь маску, — сказала она. И сжала пальцы — чтобы не дрожали. — А теперь ты её снимаешь. И это интригующе.

Последнее слово вырвалось само. Она покраснела. В темноте он вряд ли заметил — но она почувствовала жар на щеках.

Драко услышал «интригующе» — и его передёрнуло.

— Интригующе, Грейнджер? — Голос стал выше, с ноткой истерики. — Нравится мою душу выворачивать наизнанку?

Он сам не понял, почему это прозвучало так остро. Может быть, потому что слово «интригующе» звучало слишком… тепло. Слишком близко к тому, чего он боялся.

Он ждал её ответа. И знал — она скажет правду.

Гермиона не отвела взгляда.

— Да, — сказала она. — Нравится.

Он дёрнулся, но она продолжила — быстрее, чтобы не дать ему перебить:

— А что? Ты собирался со мной сделать то же самое! — Её голос окреп, в нём появились злые нотки. — Или думаешь, что тебе одному здесь всё можно?

Она замолчала, тяжело дыша. Кулаки сжаты, пальцы впились в ладони.

Сказала. Всё. Правильно.

Драко ухмыльнулся — криво, одними уголками губ.

— Вообще-то да, — сказал он. Голос ровный, без защиты. — Я так думал.

Он смотрел на неё — в темноте различал только силуэт, но знал, что она смотрит в ответ.

— Но ты меня переиграла.

Ухмылка сползла. Он просто выдохнул.

Умная. Какая же она, блять, умная.

Она усмехнулась — он услышал этот короткий выдох. Не насмешку — усталое признание.

Прежде чем она успела открыть рот, он заговорил:

— За каждый твой вопрос, Грейнджер, я буду задавать свой.

Его голос стал твёрже. Он подался вперёд, положил локти на стол.

— Это факт. Не обсуждается.

Он ждал. Она молчала несколько секунд — он слышал, как она дышит. Потом:

— Принимается, — сказала она.

Тишина опустилась на кабинет, как тяжёлое одеяло. Драко сидел за столом, не глядя на неё, и крутил на пальце кольцо — механически, раз за разом.

Гермиона прислонилась к стене, закрыла глаза и слушала, как стучит её сердце — всё ещё слишком громко, но уже ровнее. Где-то в коридоре скрипнула половица, и звук растворился в темноте, оставив их вдвоём — на грани между правдой и тем, что будет дальше.

Она молчала.

Он молчал.

Тишина в кабинете стала другой — не давящей, не колючей. Просто тягучей. Гермиона сидела у стены, прижавшись лопатками к холодному камню, и смотрела в потолок. Там, в темноте, ничего не было — только её мысли, которые ползли медленно, с остановками.

Они уже столько всего наговорили. Про его отца. Про поцелуй с Роном. Про его план — «хотел напугать, унизить, увидеть слабой». И много всего другого.

Кажется, они вывернули друг перед другом всё, что можно было вывернуть за один разговор. Но нет. Гермиона чувствовала — осталось ещё. Самое главное. Самое страшное.

Она не знала, хочет ли задавать вопросы дальше.

С одной стороны — зелье всё ещё действовало. Оно не спрашивало, хочет ли она говорить правду. Оно заставляло. Но задавать вопросы — это другое. Это её выбор. Она может молчать. И он будет молчать. И они просидят так до утра, а потом разойдутся, и никто никогда не узнает, что было в этом кабинете.

С другой стороны — она никогда не умела молчать, когда что-то было неясно. А сейчас было неясно всё.

Она перебирала в голове то, что он сказал. Про Рона. Его «а что ещё?» — это была не просто издёвка, она теперь понимала. Он спросил не потому, что хотел унизить. Он спросил, потому что не мог не спросить. Потому что ему было интересно. Почему?

Глупая мысль пришла и тут же ушла: «Может, он задирал меня всё это время, потому что я ему нравилась?»

Гермиона мысленно сплюнула. Чушь. Какая ещё симпатия? Он презирал её происхождение, её друзей, её манеру поднимать руку на уроках. Он называл её грязнокровкой. Это не похоже на симпатию. Это похоже на ненависть.

Но тогда — почему ему не всё равно? Почему он спросил про Рона? Почему признался, что ему интересно?

Может, это просто человеческое любопытство. Может, он хотел знать, насколько далеко зашла «самая правильная девочка школы» с «рыжим нищим». Унизить. Да, точно. Даже сейчас, когда маска слетела, где-то внутри он остаётся Малфоем, которому нужно её задеть.

Но она слышала его голос, когда он отвечал. Он не задевал. Он… боялся.

«Я тебе завидую».

Завидует. Не презирает. Завидует.

Гермиона закрыла глаза. В голове было пусто и шумно одновременно.

Она думала о том, чтобы спросить про отца. «Что он с тобой делал? Как ты живёшь с этим?» Ей правда было интересно. Не из жалости — из желания понять механизм. Как можно жить с человеком, который смотрит на тебя как на проект? Как это сломало его? Как он вообще не сошёл с ума?

Но это слишком откровенно. Слишком глубоко.

Если она спросит об этом, он спросит что-то такое же глубокое в ответ. Про неё. Про её родителей, про её страхи, про то, почему она так отчаянно старается быть лучшей. А она не хотела ему отвечать. Не сейчас. Может, никогда.

Она сама не знала, что к нему чувствует. Презрение? Да, к его прошлым поступкам. Отвращение? К его ухмылкам, к его манере смотреть свысока. Но после этого разговора она увидела другое — того, кто под маской. Запуганного мальчишку, который хотел её унизить, потому что думал, что от этого ему будет легче.

И это открытие пугало её больше, чем любой его вопрос.

Гермиона открыла глаза. В кабинете было по-прежнему темно. Он сидел за столом, она видела только его силуэт — ссутулившийся, уставший. Он не двигался. Ждал.

Она могла бы промолчать. Могла бы ничего не спрашивать.

Но она знала — если она промолчит сейчас, то никогда не узнает того, что хотела узнать. А она хотела. Но не знала, готова ли спросить.

— Не знаешь, что спросить, Грейнджер?

Драко дёрнул плечом — и тут же понял, что подписал себе смертный приговор.

Он надеялся, что она больше не задаст вопросов. Или наоборот, ждал, пока она начнёт расспрашивать о всякой ерунде. Но она молчала. Его сарказм сыграл с ним злую шутку. Он собирался задать риторический вопрос, сродни «почему ты молчишь?», но спросил так, что ей теперь придётся отвечать. Задавать ему вопросы.

Блять.

Гермиона подняла на него глаза.

— Мерлин, Малфой, ты правда такой идиот или притворяешься?

Она помолчала, но зелье не дало молчать.

— Я знаю, что хочу спросить. — Голос ровный, почти спокойный. — Ты боишься своего отца или уважаешь?

Она сжала пальцы на коленях. Вопрос про отца был тяжёлым, но она его задала. А теперь нужно было задать второй. Тот, который она не хотела произносить.

— И ещё, — добавила она с усилием, сквозь зубы. — Я хотела спросить… почему тебе интересно, что ещё у меня было с Роном.

Драко повёл плечом.

Вот чёрт. Снова эта тема. И ещё одна. Три вопроса за раз.

— Грейнджер, блять, ты издеваешься? — вырвалось у него.

Он понял, что слова слетают с языка, и он не может их удержать.

— Да, — сказал он глухо. — Мне иногда кажется, что я действительно идиот.

Он усмехнулся. А потом начал смеяться — истерично, с надрывом, сам не понимая почему. Смех выходил сухим, хриплым, и он не мог остановиться. Потом смех прекратился так же резко, как и начался.

Ответ про отца уже рвался наружу, и он даже не пытался его удержать.

— Боюсь ли я отца? — переспросил он. Голос сел, стал тише. — Неужели не очевидно? Я только и делаю, что пытаюсь избегать встречи с ним. Когда он приходит и смотрит на меня, мне хочется провалиться сквозь землю.

Он замолчал на секунду, сглотнул.

— Он влиятельный человек. И я напрямую завишу от него. Он сильный, хотя мне сложно это признавать. — Драко выдохнул, шумно, как после бега. — Поэтому да, я уважаю его, Грейнджер. Уважаю и боюсь.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Зелье всё ещё давило — второй вопрос требовал ответа.

— Тебе интересно, почему я спросил про тебя и Уизли. — он посмотрел в пол. — Наверное, это просто человеческое любопытство, Грейнджер. Ещё один повод для сплетен.

Он хотел остановиться на этом. Но зелье не дало.

— Потому что у меня никого не было, — продолжил он, и голос стал тише, почти без интонации. — Чтобы по-серьёзному. И мне, наверное, хотелось себя помучить знанием о том, что кто-то на этой грёбаной планете может быть счастлив.

Он замолчал. В голове пронеслось: «Блять, даже я этого не знал про себя. Ебучее зелье».

Гермиона слушала, не перебивая. В груди снова кольнуло — не жалость, что-то другое. Она не стала разбирать.

— Он тебя бьёт? — спросила она прямо.

Пауза.

— И я думала, ты с Пэнси, — добавила она. Это было не вопросом, просто утверждением.

Драко усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.

— Мерлин, Грейнджер, ты понимаешь, что потом моя очередь задавать вопросы?

Он замолчал, надеясь, что зелье не сработает. Но оно не давало молчать.

— Раньше бил, — сказал он. Голос ровный, без интонации. — Ещё до прошлого года. Редко, но так, чтобы я запомнил.

Он посмотрел в пол.

— Сейчас мне иногда кажется, что он готов поднять на меня руку. Но мать постоянно вмешивается. И мне почти восемнадцать, так что… наверное, он уже понял, что я не маленький для таких методов.

Он замолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону:

— А с Пэнси… я не с ней. Это она со мной. Просто я позволяю ей это для того, чтобы другие отстали.

Он дёрнул плечом, понимая, что она не задавала вопроса, а он всё равно сказал. Зелье не разбирало, вопрос или нет — правда вылезала сама.

— Блять, — выдохнул он.

— Я понимаю, что дальше твоя очередь. И я не задавала вопроса, — сказала она тихо.

Он усмехнулся — устало, без огня.

— Да какая разница? Уже наплевать.

Он выпрямился на стуле, провёл рукой по лицу.

— А теперь хватит, Грейнджер. — Голос стал твёрже. — Ты мне должна уже три вопроса. Засчитаем один тот, что про Пэнси.

Он посмотрел на неё — в темноте не разглядеть лица, но он чувствовал, что она не отводит взгляд.

Тишина повисла снова. Но теперь — другая. Он чувствовал её взгляд даже в темноте. Ждал. Знал, что должна быть его очередь. Правило: за каждый её вопрос — его. Он должен задать свои.

Драко сидел за столом, упёршись локтями в столешницу, и смотрел в никуда. Пальцы крутили кольцо на мизинце — гладкое, серебряное, с родовым гербом. Отец подарил. Тогда ещё не было больно.

Что спросить?

Он перебирал варианты, как чётки. И каждый раз спотыкался об одно и то же. Любой вопрос, который ему действительно хотелось задать, звучал так, будто ему не всё равно. Будто она для него — не просто Грейнджер, враг, грязнокровка. Будто он ждал этого разговора. Будто…

Он не додумал.

Можно было спросить про её родителей. Про то, как это — когда тебя любят без условий. Но тогда она спросит про его. А он уже и так вывалил ей про отца слишком много. Больше не хотел. Не мог.

Можно было спросить про Поттера. Про то, почему она терпит его идиотские выходки, его геройство, его вечное «я должен спасти мир». Но это прозвучало бы как ревность. А он не ревновал. Просто… не понимал. Почему она выбрала их? Почему не…

Стоп. Не надо.

Он отогнал мысль.

Оставался третий вариант. Тот, который он боялся даже прокручивать в голове. Он касался её взгляда. Того, как она смотрит на него. Всегда — как на врага. Как на пустое место. Никогда — просто как на человека. И ему хотелось спросить… нет, не спросить. Он хотел знать, видела ли она в нём когда-нибудь кого-то, кого не нужно ненавидеть.

Глупо. Стыдно. По-детски.

Он сжал челюсть. Пальцы вцепились в край стола.

Я не могу. Не могу спросить. Пусть она молчит. Пусть мы просидим так до утра. Всё, что угодно, только не это.

— Что ты хочешь спросить, Малфой? — её голос разрезал тишину.

Он вздрогнул. Поднял голову.

Твою мать.

Зелье сжало горло.

— Чёрт, Грейнджер, — сказал он хрипло. — Ты хочешь меня уничтожить моим же идиотизмом? Жестоко с твоей стороны.

Она молчала. Ждала.

Драко выдохнул, медленно, как перед прыжком в ледяную воду.

Скажи. Всё равно уже ничего не скрыть.

И зелье не даст скрывать.

— Скажи, Грейнджер, — начал он, и голос сел. — Теперь, когда ты знаешь, какой я жалкий… ты будешь смотреть на меня с жалостью? Или так и продолжишь игнорировать?

Первый вопрос. Самый безопасный. С сарказмом, с защитой. Но подтекст в нём был таким отчаянным, что Драко захотелось провалиться сквозь пол.

Он не смотрел на неё. Уставился в столешницу, на свои пальцы, которые вдруг перестали крутить кольцо и замерли.

Блять. Что я несу.

Гермиона не ответила сразу. Внутри что-то дёрнулось — не жалость, не злость. Что-то другое. Он спросил не о том, что она делает, а о том, как она на него смотрит. Ей это показалось странным. Она никогда не думала о своём взгляде как об оружии или награде.

Она посмотрела на его силуэт за столом — ссутулившийся, застывший. Он ждал. Боялся ответа.

— Я не хочу тебя уничтожить, Малфой, — сказала она, и голос прозвучал ровно. — Просто я хотела, чтобы ты был со мной честен в своих вопросах. Потому что ты вынудил меня быть честной.

Она сделала паузу. Потом ответила на его вопрос — прямо, без прикрас.

— Смореть с жалостью? Нет. Не буду. — Она покачала головой, хотя в темноте он вряд ли видел. — Жалость унижает того, кто её чувствует, и того, на кого её направляют. Я не хочу тебя жалеть.

Она замолчала на секунду.

— Игнорировать? — она вздохнула. — Раньше я тебя игнорировала. Потому что ты был просто Малфоем, придурком, которого я научилась не замечать. Но после этого разговора… — Она запнулась, подбирая слова. — Я не смогу тебя игнорировать. Потому что теперь я знаю, что у тебя внутри. Даже если захочу — не получится.

Она замолчала. Пальцы сжались на коленях.

Сказала. Всё. Пусть теперь думает.

Драко услышал её ответ.

«Не буду жалеть. Не смогу игнорировать».

Он замер. Пальцы, крутившие кольцо, остановились. В груди стало тесно — то ли от облегчения, то ли от чего-то нового, чего он не умел называть.

Она не будет смотреть на него с жалостью. Уже легче. И не сможет игнорировать — это… это он понял. Но зелье не отступало. Оно требовало продолжения. Ведь он сказал не всё.

Он чертыхнулся про себя. «Блять. Надо было молчать». Но язык уже не слушался.

— Грейнджер, — начал он, и голос сел. — Ты… — он запнулся, сглотнул. — Ты когда-нибудь смотрела на меня и не хотела ненавидеть? Хоть на секунду?

Вопрос вырвался тише, чем он планировал. Он ненавидел себя за то, как это прозвучало. Слишком открыто. Слишком по-детски.

Он уставился в столешницу, не глядя на неё.

Всё. Сказал. Теперь жди ответа.

Гермиона замерла. Пальцы, сцепленные на коленях, сжались сильнее. Она не хотела отвечать. Не хотела признаваться даже себе. Но зелье не спрашивало.

— Да, — сказала она тихо. — Несколько раз. И каждый раз я себя за это ненавидела. Потому что если я бы перестала ненавидеть, то непотяно, что тогда останется.

Потом добавила, и голос сорвался почти на шёпот:

— И сейчас… сейчас я не ненавижу тебя... Драко.

Она произнесла его имя. Впервые вживую — до этого не говорила даже мысленно. А сейчас сказала. Вслух. В темноту, ему. И сама ужаснулась тому, что сделала. Но по-другому она не могла.

Мерлин. Зря я сказала его имя? Что он подумает?

Она замолчала, прикусив губу. Сердце колотилось где-то в горле.

Драко услышал от неё своё имя.

Она произнесла его так тихо, что он подумал — послышалось. Но нет. Слово повисло в воздухе, чужое, неожиданное, как пощёчина. Или как прикосновение. Он не понял.

Он замер. Пальцы, лежащие на столе, перестали двигаться. Он не дышал несколько секунд — грудную клетку сдавило, рёбра не разгибались. В голове стало пусто, как в вымороженном зале Малфой-мэнора. А потом пустоту заполнил один вопрос, который вырвался раньше, чем он успел подумать.

— Почему ты назвала меня по имени? — спросил он.

Голос вышел хриплым, чужим. Он не узнал его. Внутри всё перевернулось — не от злости, не от страха. От растерянности. Она нарушила правило. Она перешла черту, о существовании которой он даже не подозревал.

Он смотрел на неё. Из щели между шторами упала полоска луны. И он увидел её лицо. Бледное, с блестящими глазами, с губами, которые она прикусывала.

Она горько усмехнулась.

— Это твой третий вопрос? — спросила она.

Голос дрожал. Но усмешка была настоящей.

Драко не ответил. Просто смотрел, как её лицо меняется. Усмешка сползла. Она отвела взгляд, посмотрела в пол. Помолчала. Потом заговорила — медленно, как будто собирала слова из осколков.

— Потому что, наверное, я решила, что тебе это сейчас нужно.

Она произнесла это и замолчала. Не добавила ничего.

Драко молчал. В горле пересохло. Он не знал, что ответить. Спасибо? Не стоило? Ты права, мне это нужно? — нет, никогда. Он просто сидел, глядя на неё, и чувствовал, как под рёбрами разливается тепло. Он ненавидел это тепло.

Но нужно было отвечать. Она спросила: «Это твой третий вопрос?»

— Нет, — сказал он наконец. Голос сел, стал ниже. — Мой вопрос был другим.

Он замолчал. Потом задал следующий. Тот, который вертелся на языке ещё до того, как она произнесла его имя.

— Ты вообще чего-нибудь боишься? — спросил он. — Не экзаменов, не того, что о тебе подумают. По-настоящему. Есть у тебя такое?

Вопрос повис в воздухе. Он смотрел на неё, не отрываясь. Ждал.

Ему нужно было знать. Не одна ли он такая тварь, которая просыпается в три часа ночи и смотрит в потолок, потому что страшно закрыть глаза. Не один ли он.

Она молчала. Он ждал.

Скажи, Грейнджер. Скажи, что ты такая же.

Гермиона замерла. Вопрос попал туда, куда никто никогда не заглядывал. Она сама избегала заглядывать в эту щель.

Она хотела отшутиться. Сказать «троллей» или «Снейпа». Но зелье уже сжало горло.

— Да, — сказала она тихо. — Боюсь.

Она замолчала, собираясь с силами. Пальцы вцепились в колени.

— Я боюсь, что если однажды ошибусь — по-настоящему, а не на контрольной, — то всё рухнет.

Голос дрожал. Она не смотрела на него. Смотрела в пол.

— Что я окажусь недостаточно умной, чтобы меня уважали. Что мои родители увидят, что я не та идеальная дочь, которую они отправили в Хогвартс. Что Гарри и Рон поймут — со мной слишком сложно, и найдут кого-то проще.

Она сглотнула. В горле пересохло.

— Я боюсь остаться одна. Не в комнате — в жизни. Когда никто не смотрит на меня как на «Грейнджер, которая всё знает», а видит просто… меня.

Она подняла глаза. В полутьме она не видела его лица, но знала — он смотрит.

— Потому что я не знаю, что тогда останется, — закончила она шёпотом.

И замолчала. Сердце колотилось где-то в горле. Она ненавидела себя за каждое произнесённое слово. Но зелье не дало ей спрятаться.

Драко замер.

Слова, которые она сказала, ещё висели в воздухе. Он не повторял их про себя — не мог. Внутри всё оборвалось. Не больно — глухо, как будто кто-то выключил звук. А потом включил снова, и он услышал, как колотится его собственное сердце.

Она такая же.

Мысль пришла не как озарение — как удар под дых. Она боится того же, чего боится он. Остаться без маски. Быть никем. Не заслужить любовь, а только достижения. Потерять тех, кто рядом, потому что с ней «слишком сложно».

Он провёл рукой по лицу. Ладонь скользнула по лбу, по глазам, по губам — как будто он пытался стереть с себя оцепенение.

Я думал, она — другая. Сильная. Цельная. У неё есть друзья, семья, будущее. Она знает, кто она. А она… она так же боится пустоты. Так же не знает, что останется, если снять всё, что на неё навешано.

В груди стало тесно. Не от жалости — от узнавания. Он увидел её. Настоящую. Такой, какой она не показывала никому. И в этом узнавании было что-то страшное. Потому что теперь он не сможет смотреть на неё как прежде. Не сможет называть «Грейнджер» и отгораживаться фамилией.

Она стала для него — не врагом, не грязнокровкой, не умницей. Она стала… такой же, как он. Одинокой внутри своей брони.

И это чертовски пугало.

Потому что если она такая же — значит, он не один. А если он не один — значит, у них есть что-то общее. А если есть что-то общее… он не знал, что с этим делать. И не хотел знать.

Он опустил руку. Сжал челюсть. Сглотнул — в горле было сухо, как в пустыне.

Не сейчас. Не думай об этом.

Но мысль уже вползла, свернулась где-то под рёбрами. И он знал — от неё не избавиться.

Он уже задал свои три вопроса. Ещё один задавать было нечестно. Или — ждать, что она задаст встречный. Но он не мог не спросить. Не после всего.

— У меня есть ещё один вопрос, — сказал он и посмотрел в её сторону, как бы спрашивая разрешения.

Она махнула рукой. Ничего не сказала. «Валяй».

Он сглотнул.

— Что ты обо мне думаешь после всего, что здесь было?

Вопрос повис в воздухе. Драко выдохнул — медленно, шумно, как будто выдувал из себя остатки защиты. Он уже и так шагнул в пропасть очень давно. Может быть, в тот момент, когда влил в неё сыворотку. А может, когда она поцеловала его. А может, ещё раньше — когда впервые заметил, что у неё густые волосы и она не боится смотреть ему в глаза.

Теперь оставалось только ждать.

Он не смотрел на неё. Уставился в столешницу, на свои пальцы, которые снова крутили кольцо.

Гермиона не удивилась. Не испугалась. Не обрадовалась. Внутри была пустота — не выжженная, а выдохнувшаяся. Как после долгой болезни, когда температура падает и понимаешь, что жить будешь, но сил нет даже на радость.

Она уже сказала самое страшное. Свой страх. Его имя. Своё «не ненавижу тебя». Зелье взяло всё, что можно было взять. Сопротивляться было нечем. И незачем.

Гермиона подняла глаза. В полутьме она видела его силуэт — ссутулившийся, застывший. Он ждал. Боялся, наверное. Так же, как она боялась минуту назад.

Она подумала: «А ведь мы одинаковые. Оба притворялись, что нам всё равно. Оба боялись, что под маской ничего нет. И оба ошиблись».

Она не знала, что он теперь для неё. Не враг — точно. Не друг — вряд ли. Что-то среднее, новое, для чего в её словаре не было названия. Может быть, просто человек, который сумел её удивить. Который увидел её страхи и не стал смеяться. Который назвал себя жалким и спросил, будет ли она его жалеть.

Она выдохнула.

— Я думаю, — начала она, и голос прозвучал ровно, без дрожи, — что ты — не тот, кем хочешь казаться.

Она замолчала на секунду.

— Я думаю, что ты устал притворяться. Что тебе надоело быть Малфоем, врагом, злодеем. Что ты хочешь, чтобы тебя увидели. По-настоящему.

Она смотрела на него, не отводя взгляда.

— И я думаю, что я тоже устала. От ненависти. От вражды. От того, что мы всё делим на чёрное и белое. Ты не чёрный. Я не белая. Мы просто… люди, которые оказались по разные стороны баррикад и вдруг поняли, что баррикады эти — дурацкие.

Она усмехнулась — беззлобно, устало.

— Что я о тебе думаю, Малфой? — переспросила она. — Я думаю, что ты — одинокий мальчишка, которого никогда не любили просто так. И что я, наверное, первая, кто сказал тебе правду. Не чтобы унизить — чтобы ты знал.

Она замолчала. Потом добавила тише:

— И я не знаю, что мне с этим делать. Честно.

Она откинула голову к стене, закрыла глаза. Она поняла, что честность не может быть односторонней — если он узнал её наизнанку, то и она имеет право узнать, кем теперь для него стала. И она задала свой вопрос.

— А ты? Что ты теперь обо мне думаешь?

Драко услышал её голос. Тихий, почти без интонации. Вопрос, который она задала, повис в воздухе, и он не мог сделать вид, что не расслышал.

Он не ответил сразу. Внутри всё ещё дрожал осадок от её предыдущих слов — тех, где она назвала его одиноким мальчишкой, которого никогда не любили просто так. Она видела. Насквозь. Без жалости, без презрения. Просто видела.

Он подумал: «А я? Что я о ней думаю?»

Мысль пришла не как формулировка — как тяжесть в груди. Она — та, кто сломала его стену. Та, кто не побоялась плюнуть ему в лицо сывороткой через поцелуй. Та, кто сказала свой самый страшный страх и не сломалась. Та, кто назвала его по имени — и сделала это не для того, чтобы ранить, а потому что решила, что ему это нужно.

Он ненавидел её за это. И одновременно — не мог ненавидеть. Потому что она была права. Ему это было нужно.

— Я думаю, — сказал он, и голос сел, — что ты — самая честная зануда, которую я встречал.

Она не открыла глаз, но уголок её губ дёрнулся. Он продолжил, глядя в стену:

— Я думаю, что ты не боишься быть собой. Даже когда страшно. Даже когда больно. И я… завидую тебе. По-хорошему. Потому что ты живёшь, а я всё это время просто выживал.

Он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле.

— И я думаю, что после сегодняшней ночи… я не смогу называть тебя «Грейнджер». И не смогу ненавидеть. Потому что ты видишь меня. А никто никогда не видел.

Тишина. Она открыла глаза. Он не смотрел на неё — уставился в столешницу, на свои пальцы, которые крутили кольцо.

Всё. Сказал.

Прошло несколько минут. Молчание стало другим — не давящим, а каким-то выдохнутым.

Она пошевелилась, разминая затекшие ноги. Поднялась, прошлась вдоль стены, потом села за стол — напротив него.

Драко не поднял головы, но краем глаза следил за её движениями.

— Сколько у нас ещё осталось времени? — Она спросила — просто, устало, будто речь шла о погоде:

Он усмехнулся. Уголок губ дёрнулся сам собой. Сыворотка ещё не отпустила, и слова вылетели без фильтра:

— Ну, учитывая, что ты полфлакона в меня влила и сама столько же проглотила, можно молить Мерлина, чтобы хотя бы до начала первой пары отпустило.

Он сказал — и тут же пожалел. Потому что «влила» — это про поцелуй. Про её язык у него во рту. Про это грёбаное тепло, которое он до сих пор помнил.

Она улыбнулась. Еле-еле, краешком губ.

— Кстати, об этом. Тебе, наверное, было неприятно. Извини.

Он опешил. Вот так просто? Он влил в неё сыворотку, притащил сюда, хотел унизить — а она извиняется? Сначала — имя, теперь — извинение. С ума сойти.

Но зелье не давало врать.

— Мне не было… — начал он и запнулся. — Чёрт.

Пауза. Он боролся с собой, с языком, который норовил выдать всё.

— Я не… да твою ж мать…

Ещё пауза. Он сжал челюсть, выдохнул. Получилось выдавить только:

— Это было неожиданно.

Она молчала, смотрела. Он добавил, уже тише:

— Я растерялся.

Всё. Это максимум, на что он был способен, чтобы не сказать «мне понравилось» или «я хочу ещё». Боролся как мог. Но она всё равно поняла — по глазам, по тому, как дёрнулись её ресницы.

Гермиона поняла. Всё. Его «неожиданно» и «растерялся» говорили больше, чем любые слова. Сердце пропустило удар, но она взяла себя в руки.

— Этого больше не повторится, — сказала она ровно.

— Жаль, — вырвалось у него.

Драко опешил. Слово повисло в тишине, и он не мог его забрать.

— Что? — спросила она быстро.

— Что? — переспросил он, тупо, не зная, куда девать глаза.

Он отвёл взгляд, провёл ладонью по лицу. Стыд накрыл с головой.

— Блять… Грейнджер… зачем подняла эту тему? — Он замолчал, сжимая рукой лицо. — Я не хотел ничего говорить.

И тут же понял, что снова задал вопрос.

— Твою мать…

Гермиона не хотела отвечать. Зелье сжало горло. Прокляла себя за то, что вообще начала эту тему.

Но ответ пришлось выдавить.

— Я подняла эту тему, чтобы сказать, — она посмотрела на него, увидела, как он застыл, не убирая руки от лица, — что этого не повторится, если ты сам не захочешь.

Сказала — как отрезала.

Драко сглотнул. Сердце ушло в пятки. Он покраснел — чувствовал, как лицо горит. Снова спрятал лицо, только и смог выдавить:

— Твою мать, Грейнджер… ты ступила на территорию, куда не надо было ступать. Сама-то поняла, что сделала?

Вопрос слетел с языка — опять. Он не мог остановиться.

Гермиона обречённо смотрела куда-то вдаль, в темноту кабинета.

— Ага, — сказала тихо. — Поняла. И теперь себя за это ненавижу.

Она призналась. Не прямо, но так, что всё стало ясно. Она не против. Если он захочет — она не против.

Тишина. Гнетущая.

Прошло несколько минут. Он всё ещё сидел с закрытым лицом. Гермиона смотрела в стол. Потом подала голос — нейтрально, будто переключая тему:

— Где ты взял сыворотку?

Драко не убрал руку от лица, но ответил, куда деваться:

— В кабинете зельеварения.

Она ахнула — он услышал.

— Малфой! Ты её украл?

— Да, украл, — он наконец опустил руку, посмотрел на неё. — Я заплачу.

Сказал, чтобы успокоить её гнев. Сам понимал, что вся его затея — бред.

Гермиона не сдержала усмешки:

— Да неужели? И как ты это себе представляешь?

Она начала имитировать его голос — чуть выше, с растяжкой гласных:

— «Профессор, я тут взял сыворотку правды из вашего кабинета и распил её напополам с Грейнджер. Вы не против, если я сейчас вам за неё заплачу?»

Драко усмехнулся. Несмотря ни на что.

— Я не знаю, — сказал он. — Я ничего не представлял. Просто взял. И даже не думал, что будет потом. — Пауза. — И я не так разговариваю.

Улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. И они посмотрели друг на друга — с какой-то странной, новой теплотой. Всего пару секунд. Потом он смутился и отвёл глаза.

И тут же выпалил то, о чём сразу пожалел:

— Ну… эм… что будем делать?

Голос был неловким. Он имел в виду: сидеть тут дальше, общаться, молчать? Или разойтись по разным углам? Но вдруг она скажет то, чего он боится услышать? Или, наоборот, то, что он надеялся услышать?

Блять, нахуя я спросил? Что она теперь скажет?

Драко смотрел на неё, не отрываясь. Она сидела напротив, за столом, устало привалившись к стене. Глаза полузакрыты. Она не ответила сразу. Потом медленно подняла голову.

— Не знаю, — сказала она тихо. — Можно вернуться в…

— Вернуться в гостиные? — перебил он, и голос вышел резче, чем он хотел. — Ты в своём уме, Грейнджер?

Она дёрнулась. Он понял, что нагрубил. Снова. Старая привычка — защищаться через укус.

— Прости, — выпалил он.

И сам опешил. Извинился. Перед Грейнджер. Добровольно. Под зельем? Нет, это было не зелье. Это был он. Дурак.

Она смотрела на него не мигая. Он сглотнул, поправил манжет, не зная, куда деть руки.

— Я хотел сказать, что… если тебя кто-то поймает и спросит, что ты делала, ты сразу скажешь: «Я пила сыворотку с Малфоем, и мы обсуждали его секреты всю ночь».

Он замолчал. Пожалел, что сказал. Но зелье не дало бы смолчать — это была правда. Он боялся. За себя — за то, что она не сможет врать, если её спросят. И тогда всё это станет известно. Отцу. Пэнси. Поттеру. Всем.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Усталым, почти безразличным.

— Я уже не уверена, что я в своём уме после всего этого, — сказала она спокойно. — И не ты один свои секреты выложил. Я тоже много чего сказала.

Драко хотел ответить, но осекся. Она права. Она рисковала не меньше. А он всё ещё пытался её уколоть. Идиот.

— Ты, кажется, задавала больше вопросов, чем я, — сказал он — не зло, скорее констатируя факт.

Она не ответила. Только посмотрела на него. Взгляд был красноречивее любых слов: «Да неужели, Малфой? После всего, что ты спросил?»

Он отвёл глаза. На несколько секунд повисла тишина.

Потом она заговорила снова, уже тише:

— В любом случае, нам до утра тут сидеть, видимо. Если ты не возражаешь, я бы поспала.

Не дожидаясь ответа, она поднялась, отошла в дальний конец кабинета, села за парту, сложила руки на столе и уронила на них голову.

Драко смотрел на неё. На её растрёпанные волосы, на бледную шею, на плечи, которые медленно расслаблялись. Она не ждала его согласия. Она просто сделала то, что было нужно.

Он вздохнул. Она не спросила про «них». Не сказала «что теперь между нами?» или «мы будем общаться?». Просто отвернулась и закрыла глаза.

Драко выдохнул. С облегчением? Или с горечью? Он не понял. Она не потребовала ответа. Не заставила его объяснять, готов ли он называть её по имени при всех, готов ли сидеть с ней за одним столом в Большом зале. Она просто… ушла в сон. Оставила его одного с его мыслями.

«Может, это и к лучшему», — подумал он. — «Завтра всё вернётся на круги своя. Она будет с Поттером и Уизли. Я — с Пэнси и Блейзом. И никто никогда не узнает, что здесь было».

Но он сам не верил в это. Потому что знал — теперь он не сможет смотреть на неё как раньше. И она, наверное, тоже.

«Перспектива утром быть обнаруженным с ней в одном кабинете кем-то из профессоров — это ещё хуже, чем сегодняшний разговор», — подумал он.

Он вытащил палочку. Взмахнул. Шёпотом наложил заклинание на свою правую руку — будильник на два часа. Тот самый, которым пользовался обычно, чтобы не проспать. Через два часа он проверит, действует ли ещё зелье. И не даст им проспать до рассвета.

Он убрал палочку, откинулся на стуле и закрыл глаза.

Она спала. Он не спал. Слушал её дыхание — ровное, спокойное. И думал о том, что завтра, когда всё это закончится, он не сможет просто пройти мимо неё в коридоре.

А она, наверное, сможет.

И это было хуже всего.

Палочка завибрировала в руке — глухо, настойчиво, и этот толчок отозвался прямо в мозг, вырвав Драко из липкой полудрёмы. Он открыл глаза.

В кабинете было серо. Сквозь узкую щель между шторами пробивался молочный рассветный свет. Где-то за окном чирикнула птица — раз, другой, потом замолкла.

Палочка снова дёрнулась. Он отключил заклинание.

Прошло шесть часов. Или больше. Он сбился со счёта.

Драко осторожно выпрямился на стуле, разминая затекшую шею. Позвоночник хрустнул. Он спал — нет, не спал, он просто сидел с закрытыми глазами, проваливаясь в серую пустоту и снова выныривая. Трижды за эту ночь он просыпался полностью, чтобы проверить, действует ли ещё зелье.

Первый раз — около часу ночи. Он хотел сказать: «Меня зовут Гарри Поттер». Язык не повернулся. Правда была сильнее. «Чёрт», — выдохнул он тогда и снова закрыл глаза.

Второй раз — около трёх. Он спросил себя шёпотом: «Я боюсь отца?» И попытался ответить «нет». Не смог. Выдавил: «Да. Боюсь». И сжал зубы от злости на самоё себя.

Третий раз — за пол часа до этого. Проверил ещё раз, уже механически: «Меня зовут Драко Малфой?». Попытался соврать — не вышло. «Мне нравится, когда она на меня смотрит?». Тут же ответ — «да», даже не успел подумать. Он чертыхнулся про себя и отключил контроль. «Мне всё равно на Грейнджер?» И попытался соврать. Сказать «да, всё равно». Не получилось.

Он тогда замер. Сердце стукнуло раз, другой. Потом он выдохнул — медленно, без звука.

Хотя бы перестал врать сам себе.

В перерывах между этими проверками он смотрел на неё.

Она спала. Всё так же сидела за партой в дальнем углу, уронив голову на сложенные руки. Одна рука свесилась вниз, пальцы висели в воздухе. Лицо было распластано по столешнице, волосы разметались по дереву, открывая бледную шею. Она дышала ровно, глубоко, без всхлипов.

И он поймал себя на мысли, что это зрелище — спящая Грейнджер, беззащитная, с расслабленными плечами — не вызывает в нём желания насмехаться. Наоборот. Ему захотелось подойти, поправить её руку, подложить что-то под голову, чтобы ей было удобнее.

Он сам ужаснулся этой мысли и отвернулся. Но через минуту снова посмотрел. И снова. И снова.

«Как она может спать? — подумал он. — После всего, что было? Или она не спит, а просто притворяется?»

Он прислушался. Её дыхание было мерным, чуть свистящим на выдохе. Никто не мог так ровно дышать притворно. Она действительно спала.

Видимо, она утомилась больше, чем я.

Он усмехнулся про себя — невесело, уголком губ.

С каких пор меня это заботит?

Ответ пришёл сам, без зелья, без принуждения.

С тех пор, как она сказала всё, что сказала.

Он вызвал палочкой циферблат — бледные зелёные цифры зависли в воздухе: 5:07. Утро. Сыворотка должна была отпустить.

Он хотел сказать: «Меня зовут Гермиона Грейнджер». Не получилось. Вылетело «Меня зовут Драко Малфой». Он повторил: «Мне нравится, когда Пэнси целует меня в щёку?». Попытался сказать «да», но язык не повернулся. Сказал «нет» — и это было правдой. Вздохнул. Посмотрел в её сторону. Она спала. Он сказал себе, ещё тише, чем обычно:«Я боюсь, что после сегодняшней ночи мы никогда больше не заговорим?» Попытался солгать «Нет, не боюсь». Получилось. Сказал. Зелье кончилось.

Драко убрал палочку.

Она всё ещё спала. Скоро начнут просыпаться замки, зашумят коридоры, эльфы побегут на кухню. Им нужно было уходить, пока кто-нибудь не нашёл их здесь.

Он не знал, как её позвать. «Грейнджер»? После всего, что было — после его имени, после её «не ненавижу», после того, как она сказала, что он — не тот, кем хочет казаться. «Грейнджер» звучало как пощёчина. Как возврат к стене, которую они оба снесли.

Гермиона.

Имя само всплыло в голове. Тёплое, непривычное. Он не произносил его никогда. Даже мысленно.

— Гермиона, — сказал он тихо. — Просыпайся.

Она не шевельнулась.

— Гермиона, — повторил он чуть громче.

И замер, боясь, что она откроет глаза и спросит, почему он назвал её так, а не иначе.

Он позвал её по имени. Дважды. Тишина. Потом она шевельнулась.

— Мгм… — Гермиона медленно подняла голову, сонно моргая. Волосы слиплись с одной стороны, на щеке отпечатался край столешницы. Она посмотрела на него мутным взглядом, потом моргнула, сфокусировалась.

— Драко? — голос хриплый, сонный. — Ты чего? Мне послышалось, или ты меня звал?

Он сглотнул. Внутри всё сжалось — от того, как его имя прозвучало с её губ. Просто, без подкола, без страха. Как будто она всегда его так называла.

— Не послышалось, — сказал он. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Зелье уже не действует. Я проверил. Можно идти.

Она уставилась на него на несколько секунд, потом выдохнула, потянулась — сначала руками вверх, потом откинулась на стуле, выгибая спину. Рубашка натянулась на груди, открывая полоску живота. Он быстро отвернулся к стене, сцепив челюсть.

Не смотри. Только не смотри.

Он услышал, как она встала, зашуршала мантией.

— Ты смотрел, как я сплю? — спросила она.

В голосе сквозила лёгкая усмешка. Он обернулся — слишком быстро, тут же пожалел об этом, потому что она стояла в двух шагах, улыбаясь краем губ.

— Нет! — выпалил он.

По лицу, наверное, было видно всё. Она прищурилась, и он понял — она не верит.

— Проверяешь меня, Грейнджер? — спросил он, и фамилия прозвучала не как дистанция, а почти что ласково. — Решила убедиться, что зелье кончилось?

Она усмехнулась.

— Надо быть уверенной.

Он хотел ответить, но взгляд упал на её ноги — точнее, на голени под подолом мантии. Синяки. Фиолетовые, жёлтые по краям, свежие — один, два, три.

Внутри кольнуло. Он вспомнил, как Крэбб и Гойл приволокли её в кабинет — грубо, небрежно, хотя он сказал «просто приведите, без рукоприкладства». Идиоты. Он пожалел, что вообще это затеял. Хотел извиниться, сказать, что зря. Но слова застревали в горле.

Она заметила его взгляд. Посмотрела на свои синяки, потом на него.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — спросила она спокойно.

Она знала, что зелья уже нет. И что он может соврать. Он выдохнул.

— Да, — сказал он и замолчал. — Извини меня. — Пауза. Он чувствовал, что нужно продолжать, раз начал. — За это всё. И за то, что хотел тебя опоить сывороткой. Я им сказал просто привести тебя. Без рукоприкладства. А они идиоты. И я идиот. — Он замолчал на секунду. Потом кивнул на её ноги. — Тебе больно?

Она посмотрела на него долгим взглядом, усмехнулась. Потом покачала головой.

— Уже не очень. Заживёт. Но спасибо, что спросил.

Он не поверил, но спорить не стал.

— Ладно, — сказал он. — Надо идти.

Она кивнула, поправила мантию, одёрнула рукава. Он подошёл к двери, прислушался. Тихо. Где-то далеко — шаги, но не здесь.

— Пошли, — прошептал он.

Они выскользнули в коридор. Рассветное солнце ещё не поднялось, но серый свет уже заливал галереи, делая тени мягкими, почти незаметными. Птицы за окнами щебетали громче, чем в кабинете.

Драко сделал несколько шагов и остановился. У стены, там, где всё началось, валялись её вещи. Сумка на боку, книги веером, разбитая чернильница — фиолетовая лужа давно засохла, оставив тёмное пятно на камне.

— Какого чёрта… — пробормотал он.

Гермиона опустилась на колени, молча собирая растрёпанные тетради. Драко присел рядом, помогая подобрать книги. Его пальцы коснулись её, она не отдёрнула руку.

Она вытащила чернильницу — потрескавшуюся, почти развалившуюся. Заглянула в сумку. Вздохнула — тяжело, с надрывом.

— Всё залито, — сказала она тихо. — Конспекты за полгода… почти не читаются.

Она подняла на него глаза. Не обвиняющие. Усталые.

Драко почувствовал, как внутри сжалось. Виновато. Стыдно.

— Извини, — сказал он. — За это. И за них. Я… — он замолчал. И так уже много сказал.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на разбитую чернильницу.

— Конспекты — не самое страшное, — сказала она. — Я попробую очистить их магией. Если не получится — перепишу.

— Я могу помочь, — сказал он и тут же пожалел об этом.

Она чуть улыбнулась. Уголком губ, но настоящей улыбкой. Кивнула. Драко выдохнул, не заметив, что задерживал дыхание.

Дальше они пошли молча. Его гостиная — в подземельях, её — в башне Гриффиндора. Им было по пути только до большой лестницы. Драко старался не смотреть на неё, но боковым зрением видел, как она идёт — чуть впереди, прямая, сосредоточенная, но без прежней напряжённости.

Молчание не давило. Оно было усталым, почти домашним.

Они дошли до развилки. Он остановился.

— Ну… что ж… — начал он и запнулся. — Спокойной ночи…или утра... Гермиона?

Внутри всё оборвалось. Он просто произнёс имя. И испугался. Что она скажет «не называй меня так», или закатит глаза, или просто уйдёт.

Она улыбнулась — мягко, без насмешки.

— Ты можешь меня так называть, если хочешь. Драко. — Она сделала паузу, посмотрела на него. — Но только не при всех! — добавила быстро. Потом подумала и добавила, чуть тише, почти шёпотом: — Пока что.

И снова улыбнулась. Уже шире.

Он выдохнул. В груди стало теплее.

— Я понял, — сказал он. — Тогда… до встречи?

Она кивнула.

— До встречи.

Он передал её книги, которые нёс. На пару секунд их пальцы снова соприкоснулись. Он сделал вид, что ничего такого не происходит. Что это обычное дело — просто Малфой помогает Грейнджер с книгами. Ничего особенного. Но внутри всё перевернулось.

Она повернулась, зашагала в сторону башни Гриффиндора. Её шаги звучали по камню — ровно, неспешно.

Драко остался стоять на месте, глядя ей вслед. Она не обернулась. Он ждал. Секунду. Другую. Потом развернулся, чтобы уйти в подземелья. Сделал два шага — и замер.

Обернись. Просто обернись.

Он медленно повернул голову.

В конце коридора, у поворота на лестницу, она стояла и смотрела на него. Их взгляды встретились. На секунду — короткую, как вздох.

Она чуть приподняла руку, будто махнула. Или показалось. Потом скрылась за углом.

Драко остался один. Рассветный свет тянул оранжевые полосы по каменному полу. Где-то за окном заливалась птица.

Он стоял и смотрел на пустой угол, где она только что была. И улыбался — не криво, не насмешливо, а по-настоящему. В первый раз за много лет.

До встречи, Гермиона.

Он повернулся и пошёл вниз, к подземельям, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует её улыбка.