Остаться в живых (джен)

То страх и тоска, то бессильная ярость,

то слезы и боль наполняют часы.

А волны бегут, презирая усталость,

и мчатся созвездья, как гончие псы.

Тол Мириам

Когда Дурсли наконец осознали, что произошло, спасать положение было уже слишком поздно. Яростный рев шторма утих, оставив после себя лишь тяжелый, мерный рокот волн, разбивающихся о скалы.

Великан увез мальчишку. Увез на их собственной лодке, лишив малейшего шанса выбраться.

Вернон Дурсль долго стоял на краю обрыва, всматриваясь в серую гладь. Горизонт был пуст. Внизу, у подножия утеса, о камни меланхолично бился прибой.

— Он забрал ее, — сиплым, чужим голосом произнес Вернон, оборачиваясь к замершей позади жене. — Этот ненормальный... Этот огромный урод увез мальчишку. На нашей лодке!

Петуния всплеснула руками, ее лицо побледнело до синевы, а губы задрожали.

— О, Вернон... Нет, нет, нет! — она подбежала к краю скалы, исступленно всматриваясь в море. — Как же мы?.. Как наш Дадлик?! Они оставили нас здесь погибать!

Дадли, все еще кутаясь в тонкое одеяло, испуганно шмыгнул носом и дернул мать за край влажного пальто.

— Мам, я хочу есть. Когда мы поплывем домой? — в его голосе уже закипали слезы.

Петуния не смогла ответить сыну. Страшное слово «никогда» повисло в воздухе, еще не осознанное разумом.

Ужас истинного положения доходил до семьи постепенно, сменяя оцепенение ледяным пониманием реальности. Они оказались полностью отрезаны от цивилизации на крошечном, продуваемом всеми ветрами каменистом островке. Из скудной растительности здесь встречался только жесткий мох, ютившийся в расщелинах меж валунами, — отвратительно горький на вкус.

По крайней мере, с водой проблем не предвиделось — откровенно говоря, ее вокруг было даже чересчур много. Она лилась с неба, пропитывала вещи и тяжелыми валами разбивалась у ног. Влага скапливалась в углублениях камней, заливала одежду и летела в лицо с каждым порывом ветра.

Брошенные в этом кошмаре, они едва не сошли с ума в первые двое суток. Только железная воля и упрямое нежелание погибать в глуши не позволили им впасть в окончательное отчаяние.

— Мы Дурсли, — хрипел Вернон на третий день, сжимая кулаки до белых костяшек и глядя в блеклое небо. — Мы не сдохнем на этой проклятой скале ради забавы каких-то ненормальных.

Дни начали неотвратимо сменять друг друга, сливаясь в сплошную полосу борьбы за существование. Постепенно, превозмогая голод и страх, они научились выживать.

Главной проблемой по-прежнему оставалось пропитание.

Чайки, кружившие над островом, на поверку оказались вовсе не безмозглыми тварями. Эти птицы были хитры, осторожны и близко к себе не подпускали. Однако Вернон, движимый упрямством и злостью, проявил неожиданную смекалку. Из обломков досок и старых веревок он соорудил силки. В ход шли камни, обрубки дерева и грубая физическая сила. Часами Вернон неподвижно лежал среди валунов, выжидая момент, пока одна из птиц не подлетит поближе.

— Попалась, паршивая тварь! — торжествующе вскрикнул Вернон, когда ему впервые удалось сбить одну из них. — Петуния, смотри! Мы не умрем здесь с голоду! У нас будет мясо!

Петуния, чьи некогда ухоженные руки теперь были покрыты ссадинами и солью, быстро сообразила, как использовать стихию во благо. Она придумала способ сбора чистой дождевой воды — благо кое-какая посуда в хижине нашлась.

— Дадли, милый, подставь этот плоский обломок сюда, под сток, — командовала она, расправляя куски старого брезента и выстраивая систему из глиняных черепков. — Следи, чтобы сосуды не переполнялись, нам важна каждая капля. Мы справимся, мы обязательно выберемся отсюда, — настойчиво повторяла она, вытирая липкий пот со лба сына.

Сам Дадли изменился сильнее всех. Избалованный мальчик, привыкший к горам подарков, быстро понял: здесь его капризы ничего не изменят. Голод заставил его повзрослеть. Он научился ловко лазать по скользким скалам, выискивая съедобную мелочь в расщелинах. Сколько бы Петуния ни сжимала зубы от страха за единственного сына, как бы ни умоляла быть осторожнее, Дадли упорно спускался по мокрым камням к самому краю кипящего прибоя.

— Дадли, вернись! Тебя смоет волной! — в ужасе звала Петуния, цепляясь за дверной косяк лачуги.

— Все нормально, мам, я держусь! — доносился снизу его возмужавший, хриплый голос. — Там, на нижнем уступе, этих ракушек полно! Я должен их достать!

И он упрямо соскребал их со скользкого валуна, пока ледяная пена обдавала ноги.

Так, цепляясь за жизнь вопреки всему, Дурсли учились выживать. Месяц на острове стер с них весь лоск Литтл Уингинга. Дорогой костюм Вернона превратился в грязные, пахнущие солью и птичьим пометом лохмотья. Его усы, некогда аккуратно подстриженные, теперь торчали дикой щетиной. Петуния, всегда боявшаяся малейшей пылинки на кухонном гарнитуре, теперь безжалостно потрошила птиц, которым муж сворачивал шеи голыми руками после долгих часов неподвижного ожидания. Ее идеальные когда-то ногти были содраны до мяса, а пальцы загрубели от ледяной воды.

Они больше не были Дурслями из дома номер четыре. Они стали племенем.