Остаться в живых (джен)

То страх и тоска, то бессильная ярость,

то слезы и боль наполняют часы.

А волны бегут, презирая усталость,

и мчатся созвездья, как гончие псы.

Тол Мириам

Когда Дурсли наконец осознали, что произошло, спасать положение было уже слишком поздно. Яростный рев шторма утих, оставив после себя лишь тяжелый, мерный рокот волн, разбивающихся о скалы.

Великан увез мальчишку. Увез на их собственной лодке, лишив малейшего шанса выбраться.

Вернон Дурсль долго стоял на краю обрыва, всматриваясь в серую гладь. Горизонт был пуст. Внизу, у подножия утеса, о камни меланхолично бился прибой.

— Он забрал ее, — сиплым, чужим голосом произнес Вернон, оборачиваясь к замершей позади жене. — Этот ненормальный... Этот огромный урод увез мальчишку. На нашей лодке!

Петуния всплеснула руками, ее лицо побледнело до синевы, а губы задрожали.

— О, Вернон... Нет, нет, нет! — она подбежала к краю скалы, исступленно всматриваясь в море. — Как же мы?.. Как наш Дадлик?! Они оставили нас здесь погибать!

Дадли, все еще кутаясь в тонкое одеяло, испуганно шмыгнул носом и дернул мать за край влажного пальто.

— Мам, я хочу есть. Когда мы поплывем домой? — в его голосе уже закипали слезы.

Петуния не смогла ответить сыну. Страшное слово «никогда» повисло в воздухе, еще не осознанное разумом.

Ужас истинного положения доходил до семьи постепенно, сменяя оцепенение ледяным пониманием реальности. Они оказались полностью отрезаны от цивилизации на крошечном, продуваемом всеми ветрами каменистом островке. Из скудной растительности здесь встречался только жесткий мох, ютившийся в расщелинах меж валунами, — отвратительно горький на вкус.

По крайней мере, с водой проблем не предвиделось — откровенно говоря, ее вокруг было даже чересчур много. Она лилась с неба, пропитывала вещи и тяжелыми валами разбивалась у ног. Влага скапливалась в углублениях камней, заливала одежду и летела в лицо с каждым порывом ветра.

Брошенные в этом кошмаре, они едва не сошли с ума в первые двое суток. Только железная воля и упрямое нежелание погибать в глуши не позволили им впасть в окончательное отчаяние.

— Мы Дурсли, — хрипел Вернон на третий день, сжимая кулаки до белых костяшек и глядя в блеклое небо. — Мы не сдохнем на этой проклятой скале ради забавы каких-то ненормальных.

Дни начали неотвратимо сменять друг друга, сливаясь в сплошную полосу борьбы за существование. Постепенно, превозмогая голод и страх, они научились выживать.

Главной проблемой по-прежнему оставалось пропитание.

Чайки, кружившие над островом, на поверку оказались вовсе не безмозглыми тварями. Эти птицы были хитры, осторожны и близко к себе не подпускали. Однако Вернон, движимый упрямством и злостью, проявил неожиданную смекалку. Из обломков досок и старых веревок он соорудил силки. В ход шли камни, обрубки дерева и грубая физическая сила. Часами Вернон неподвижно лежал среди валунов, выжидая момент, пока одна из птиц не подлетит поближе.

— Попалась, паршивая тварь! — торжествующе вскрикнул Вернон, когда ему впервые удалось сбить одну из них. — Петуния, смотри! Мы не умрем здесь с голоду! У нас будет мясо!

Петуния, чьи некогда ухоженные руки теперь были покрыты ссадинами и солью, быстро сообразила, как использовать стихию во благо. Она придумала способ сбора чистой дождевой воды — благо кое-какая посуда в хижине нашлась.

— Дадли, милый, подставь этот плоский обломок сюда, под сток, — командовала она, расправляя куски старого брезента и выстраивая систему из глиняных черепков. — Следи, чтобы сосуды не переполнялись, нам важна каждая капля. Мы справимся, мы обязательно выберемся отсюда, — настойчиво повторяла она, вытирая липкий пот со лба сына.

Сам Дадли изменился сильнее всех. Избалованный мальчик, привыкший к горам подарков, быстро понял: здесь его капризы ничего не изменят. Голод заставил его повзрослеть. Он научился ловко лазать по скользким скалам, выискивая съедобную мелочь в расщелинах. Сколько бы Петуния ни сжимала зубы от страха за единственного сына, как бы ни умоляла быть осторожнее, Дадли упорно спускался по мокрым камням к самому краю кипящего прибоя.

— Дадли, вернись! Тебя смоет волной! — в ужасе звала Петуния, цепляясь за дверной косяк лачуги.

— Все нормально, мам, я держусь! — доносился снизу его возмужавший, хриплый голос. — Там, на нижнем уступе, этих ракушек полно! Я должен их достать!

И он упрямо соскребал их со скользкого валуна, пока ледяная пена обдавала ноги.

Так, цепляясь за жизнь вопреки всему, Дурсли учились выживать. Месяц на острове стер с них весь лоск Литтл Уингинга. Дорогой костюм Вернона превратился в грязные, пахнущие солью и птичьим пометом лохмотья. Его усы, некогда аккуратно подстриженные, теперь торчали дикой щетиной. Петуния, всегда боявшаяся малейшей пылинки на кухонном гарнитуре, теперь безжалостно потрошила птиц, которым муж сворачивал шеи голыми руками после долгих часов неподвижного ожидания. Ее идеальные когда-то ногти были содраны до мяса, а пальцы загрубели от ледяной воды.

Они больше не были Дурслями из дома номер четыре. Они стали племенем.

— Обратите внимание, товарищи! Справа вы видите развалины замка царицы Тамары. Слева поселился живой человек. Как туда попал и чем живёт — неизвестно. Видите справа живого человека?

— И дикий же народ!

— Да. Дети гор!

(«12 стульев») ⁽¹⁾

Сенсация, ненадолго потрясшая старую добрую Англию, быстро сошла на нет в национальных масштабах, но сама собой превратилась в любимую достопримечательность для заезжих ротозеев и личную, весьма стабильную статью дохода для Джеремеи Скимпола.

Когда чудаковатая семья с двумя пацанами арендовала у него на неопределенный срок домик на скалистом острове, да еще в самую штормовую погоду, старик отнесся к этому философски. Подобная причуда явно свидетельствовала о полной деградации разума постояльцев, но Джеремея принимал любую руку, которая протягивала ему банкноты.

Истинные странности начались на следующее утро после бури. Выйдя на берег, Скимпол обнаружил свою лодку, которую он также сдал в аренду этой странной семье. Судно мирно покачивалось на волнах, привязанное к кнехту, словно вернулось само по себе. Вопреки обострившемуся ревматизму, скверному настроению и легкому похмелью, Джеремея добросовестно залез в лодку и отправился проверять хижину на предмет очередных туристических художеств. За годы сдачи этого клочка земли он чего только не находил после жильцов! Однажды заезжий турист умудрился засунуть в дымоход надувную женщину. Джеремея ее тогда вытащил и сохранил... Да. Кхм. В хозяйстве все пригодится.

На острове его ждал сюрприз, поначалу показавшийся крайне неприятным. Семья Дурслей — как он выяснил впоследствии — почему-то в полном составе находилась на скале, хотя лодка качалась у материка. Причем одного мальчишки среди них явно не хватало, зато оставшееся семейство пребывало в глубочайшей прострации.

Все попытки договориться или хотя бы прояснить ситуацию они величественно игнорировали. Дурсли словно упивались своей экзистенциальной тоской, бесцельно слоняясь по острову и с невыразимой болью глядя на далекие берега матушки Англии.

— Эй! Уважаемые! — кричал Скимпол, сложив ладони рупором и перешагивая через лужи. — Вы вообще меня слышите? Как вы вернули лодку и почему сами не уплыли? Какого черта вы тут делаете? Вы мне за лишние сутки платить собираетесь?!

Но на его крики постояльцы совершенно не реагировали, погруженные в свои грандиозные страдания. Они выглядели как актеры трагического театра, потерявшие сценарий. Когда Джеремее это окончательно надоело и он, потеряв терпение, перешел к прямым угрозам вызвать береговую охрану и вышвырнуть вещи в море, крупный усатый мужчина внезапно впал в дикое неистовство.

Он схватил Скимпола за грудки с такой силой, что едва не скинул несчастного старика в кипящий прибой. С трудом вырвавшись из лап сумасшедшего жильца, Джеремея в ужасе добежал до лодки и позорно дезертировал на большую землю.

Озадаченный и слегка напуганный Скимпол заглянул в паб и за пинтой эля поведал эту историю старому другу — редактору местной газеты. На следующий же день статейка о «безумных отшельниках со скалы» произвела настоящий фурор.

И Джеремея разбогател. Ну как разбогател: теперь к его ежедневному хлебу прилагалось хорошее масло, а к стакану — приличный виски.

* * *

— Обратите внимание, это та самая так называемая семья диких Дурслей, — с явным удовольствием вещала дама-экскурсовод в соломенном канотье, картинно взмахивая рукой в сторону скал. — Старший представитель мужской половины — справа.

Группа из десятка человек дружно накренилась к борту катера, щелкая затворами фотоаппаратов.

Вернон, демонстративно игнорируя глазеющую толпу, хмуро поправил пояс старого махрового халата, натянутого поверх утепленного спортивного костюма. Ветер безжалостно трепал полы его наряда.

— Слева — его супруга... — продолжала гид, указывая на худую женскую фигуру.

— А почему они в таком странном виде? — бесцеремонно спросил один из приезжих, пока остальные экскурсанты оживленно перешептывались, разглядывая обитателей острова.

— Из-за климата на острове весьма прохладно, и семья существует исключительно на пожертвования туристов и волонтеров, — охотно пояснила женщина, расплываясь в профессиональной улыбке. — Не беспокойтесь: им также привозят дрова и продукты. Вы тоже можете внести вклад в быт дикой семьи, леди и джентльмены! Это сделает вашу поездку незабываемой.

— А правда, что они каннибалы? — жадно спросил тощий мальчишка с крысиным личиком, вытягивая шею и не обращая внимания на возмущенное шиканье матери.

— Это было официально опровергнуто, — с достоинством ответила гид, даже не моргнув глазом.

— А я слышал, у них пропал племянник, — с сомнением протянул бородатый мужчина в пестром свитере, недоверчиво разглядывая угрюмого Дадли.

— Мальчик жив и здоров, — заверила его гид с лучезарной улыбкой, сделав успокаивающий жест. — В данный момент он учится в закрытой частной школе. А сейчас мы с вами взглянем на быт современных дикарей... Пожалуйста, пройдемте ближе к хижине. Господа, я убедительно прошу вас не трогать личные вещи руками, Дурсли от этого сильно нервничают...

Зеваки, переговариваясь, потянулись гуськом по узкой каменистой тропинке, уводящей вглубь острова. А Вернон, Петуния и Дадли даже не повернули головы в их сторону.

Они стояли плечом к плечу на самом краю утеса и с невыразимой тоской смотрели мимо толпы — туда, где на горизонте смутно угадывался далекий, недостижимый берег родной Англии.

И оттуда, как зов цивилизации, до них донесся глубокий, печальный звук колокола.

Бом-бом.

Бом-бом.

1) Версия Марка Захарова.

Вернуться к тексту