Образ ветра (джен)

Обычно ночью в стенах образовательного интерната Эмхет-4-067 почти совершенно тихо. Слышится размеренный шёпот вентиляции, дыхание соседей по комнате: два справа, три слева, шесть напротив.

Обычно ночью здесь совершенно темно: необходимо спать, а не рассматривать окружение. Чёрные рулонные экраны из плотной ткани закрывают высокие окна так, что в организованной ими тьме нельзя разглядеть даже собственные пальцы.

Сегодня — другой случай. Три дня назад вентиляция в здании сломалась, и её отключили. Сейчас лето, в комнатах жарко, поэтому воспитатели подняли экраны и открыли окна.

Первым сквозь прозрачную завесу проник свет. Неяркий, призрачный, синеватый. Он встал гипотенузой между полом и стеной и образовал красивый прямоугольный треугольник.

В коридоре за дверью пискнул счётчик на табло с календарём и часами: сменились сутки. Прошло два часа из семи отведённых на сон. Аненту нарушал распорядок. Он бесшумно вздохнул, улёгся поудобнее на правом боку, подложил руку под голову и продолжил смотреть.

Позади прямоугольного треугольника открывался ночной вид. Днём там было желтоватое поле, за ним — озеро, дальше — деревья и голубое здание биостанции, высокое и шестигранно-безупречное, похожее на карандаш, древний прибор для аналогового письма. Ночью Аненту никогда ничего из этого не видел. И вот сейчас ему открылось нечто совершенно новое.

Поле как будто исчезло. Теперь от линии подоконника и до дальних деревьев простиралась единая, неделимая, мягкая голубая гладь. Она тёрлась редкими волнами о чёрный берег, а на берегу качались от ветра такие же чёрные деревья. Над ними, сквозь них, вокруг них светились маленькие розовые точки — подсветка в теплицах, которую днём невозможно было увидеть с такого большого расстояния. Над розовыми же точками — выше, намного выше — сияли совсем уж крохотные, но куда более яркие белые точки — звёзды. Аненту впервые видел их вживую.

Девятнадцать лет десять месяцев и двадцать четыре дня. Почти ровно десять лет с первой даты, которую тоже стоило зафиксировать в памяти вопреки преподавательскому совету не забивать её нерациональными данными.

Когда счётчик пискнул ещё раз — час ночи, прошло три часа из отведённых на сон, — Аненту решил, что рассмотрел всё и теперь можно и нужно наконец заснуть. С утра в расписании стояла сдвоенная физика, процесс подготовки к выпускным экзаменам подходил к концу… Требовался ясный разум. За три неправильных ответа в день можно было лишиться права на вечернюю прогулку, а Аненту никак нельзя было её пропускать.

Он уже закрыл глаза, а мысли почти обрели странное неуправляемое течение, когда в тишину, нарушаемую лишь ветром снаружи и дыханием спящих в комнате, проник незнакомый звук.

Резкие, похожие на свист ветра порывы ворвались в окно, заставив Аненту затаить дыхание. В них чудилось нечто первобытно-зловещее, но вдруг порывы сменились чем-то другим — протяжным, неторопливым, успокаивающим… Звук, всё ещё похожий на ветер, кружился, вихрился, наверняка колыхал сухую траву в невидимом голубом поле… Бежал, летел, взвивался, увлекая за собой — далеко, через поле, за биостанцию, за пределы известной локации… В незнакомые степи, в пески, в небо…

Он снова замедлился, и Аненту рвано втянул воздух. Ему вдруг почудилось, что он стоит на высокой скале. Позади — залитое светом, шелестящее жёлтое поле, а впереди — обрыв. Обрыв, тёмные от послеполуденной тени скалы, между которых грохочет, клокочет, искрится чёрная вода. А дальше: за скалами, над скалами, на высоте — простирается небо. Небо! И вокруг, в целом мире, нет никого, только Аненту и ветер.

Но вот звук стал совсем медленным, тихим — и растворился в ночной синеве и еле слышном шорохе травы.

Аненту не спал всю ночь. Хотел бы, но почти против воли восстанавливал в голове образ ветра, звук ветра, настоящему ветру, впрочем, по определению не принадлежавший.

Неудивительно, что наутро он был непозволительно сонным. И разумеется, учитель Нел-Рей с самого начала урока подозрительно косился на него. Аненту пристально смотрел в ответ — изображал внимание в надежде, что не спросят. Спросили.

— Кадет 10-Б-27, к экрану, — скомандовал учитель. — Задача 1423.

Аненту по неясной причине недолюбливал официальные обозначения кадетов. Класс — успеваемость — порядковый номер в списке, отсортированном по возрасту. Кажется, вторая категория нравилась ему меньше всех. Б — хорошая успеваемость, но могла быть лучше. И перспективы могли быть лучше. И госпожу Семат эта Б немного огорчала, а огорчать её Аненту очень не любил. А значит, и задачу он был обязан решить без ошибок.

Он молча встал, вышел к интерактивному экрану и наставил стилус на указанную цифру. Вместо списка на экран выползла задача. «В плоскости, параллельной плоскости тонкой собирающей линзы, по окружности со скоростью пять четме⁽¹⁾ в секунду движется точечный источник света. Расстояние между плоскостями равно пятнадцати ичетме⁽²⁾. Центр окружности находится на главной оптической оси линзы. Фокусное расстояние линзы — десять ичетме. Найдите скорость движения изображения точечного источника света. Сделайте пояснительный чертёж, указав ход лучей в линзе».

Аненту облегчённо выдохнул. Из всех экзаменационных тем ему сегодня досталась оптика, близкая к нерационально любимой им геометрии. Это будет просто! Он включил функцию линейки и принялся вычерчивать на экране стройную пояснительную схему.

— Задача 1423. Делаем чертёж. Решение. Согласно формуле тонкой линзы, расстояние от предмета до линзы, расстояние от линзы до изображения и фокусное расстояние связаны следующим соотношением…

Под чертежом будто сами собой — рука работала быстрее языка — появлялись стройные ряды формул.

— …таким образом, скорость движения изображения точечного источника света составляет десять четме в секунду.

Учитель Нел-Рей одобрительно кивнул и вызвал следующего кадета — 10-А-16. Попавшуюся ему задачу по молекулярной физике Аненту бы не решил.

За сдвоенной физикой последовала геометрия, которая вместо закономерного опасения ошибок приносила удовольствие, за геометрией — обед. После ожидалась химия, которую Аненту не любил, но, благодаря госпоже Семат, знал неплохо. И наконец после химии можно было отправляться на прогулку.

Но это — после, а пока Аненту сидел в столовой на первом этаже учебного корпуса и смотрел в окно. Оно выходило примерно туда же, куда и окно жилой комнаты, но под другим углом. И то ли угол этот был неудачным, то ли винить стоило время суток, но вид показался Аненту совершенно непривлекательным. Ни мягкой голубой глади, ни чёрных деревьев, только выгоревшее под жарким солнцем поле и далёкая зелень под стеклом.

Почему-то Аненту вдруг подумалось, что идея биостанции в корне неправильна. Да, там выращивают разные полезные растения для нужд фармацевтики Нимерсанет, но эти растения никогда не чувствовали ветра! Всё, что было в их жизни — прозрачный купол, розовые лампы и питательный раствор. А у выгоревшей травы было поле… Ветер. С другой стороны, какая растениям разница?

— Это сиринга Терсиза! — вдруг выкрикнул кто-то.

Аненту обернулся. Крик — недостойное поведение, не отвечающее общественным нормам. Кто там, интересно, настолько непростительно эмоционален?

Оказалось, кадет 2-В-32, если верить знакам на его наручном интерфейсе. Мальчик со встрёпанными вопреки уставу белыми кудрями. Он стоял перед столом, который занимал десяток его ровесников, и воодушевлённо говорил:

— То, что мы слышали ночью, звучит в точности так, как описывают сирингу Терсиза! Это он!

Сиринга Терсиза?.. Сиринга… Аненту понадобилось около минуты, чтобы понять, о чём речь. Он слышал о сиринге ещё до определения в интернат, в воспитательном центре. Дети учились читать по простым текстам о Нерациональных периодах. В каком-то из них упоминались два брата, Терсиз и Энриз, владевшие инструментами со странными названиями «сиринга» и «арфа». Ни текст, ни воспитатель не поясняли, что это за инструменты и каковы их функции, но в тексте проговаривалось, что оба негативно влияют на разум и использовались против Нимерсанет. Когда Аненту распределили в интернат класса эмхет, где преподавались в том числе основы военной подготовки, он решил, что сиринга и арфа — древние виды оружия, и забыл о них, как о чём-то неважном. Были бы важны, про них рассказывали бы на занятиях.

К разошедшемуся оратору тем временем приблизился воспитатель — капитан Рау-Бат. Он вцепился мальчику в плечо и отчеканил:

— Кадет 2-В-32, вы нарушили дисциплину в третий раз за неделю. Количество дисциплинарных нарушений за месяц составляет одиннадцать. Ваша категория успеваемости понижается до Г.

Интерфейс кадета тут же мигнул красным, и надпись на нём изменилась. Аненту подумал, что в этом кроется ещё одна причина его нелюбви к таким обозначениям. Любой воспитатель или учитель может запросто изменить их — в соответствии с заслугами и проступками, но всё же. А вот их собственные имена, сокращённые, как полагается эмхет, всегда неизменны, независимо от обстоятельств.

Аненту отвернулся к окну. Г — это плохо. Ещё три взыскания или ошибки, и мальчика вышвырнут из класса эмхет. Отправят в рабочий интернат осваивать какую-нибудь рабочую профессию вроде смотрителя канализационных систем. Будет безвылазно сидеть под землёй и либо утонет, либо окажется убит случайно забредшим туда протоумфитом. Может, ему повезёт больше, но протоумфиты из канализации ещё с воспитательного центра были главным показательным примером на тему «Если ты будешь плохо учиться».

В сравнении с подобной перспективой категория Б выглядела вполне прилично и даже приятно. Да, путь в Академию Вселениума окажется закрыт, но можно будет получить распределение в пустынный или небесный флот, чтобы служить на пользу Нимерсанет… и расстраивать госпожу Семат дальше, до конца её или своей жизни.

Спустя почти два часа, когда химия была побеждена, Аненту вышел с территории интерната и направился на заслуженную прогулку. Он легко пробежал по исчерна-серой дорожке вдоль поля, всем своим видом показывая, что рационально использует свободное время для внеочередной тренировки, и нырнул в высокие дикие кусты. В таких могли бы прятаться дикие ишеммет, но их, в отличие от диких кустов, давно уже не существовало.

Под прикрытием мелких рыжих листьев Аненту прошёл несколько сотен четме мимо биостанции, спустился с холма по щербатой лестнице и уселся на её нижнюю ступень. Шершавый камень в цвет выгоревшей травы нагрелся за день и, казалось, медленно испарялся. Аненту любил запах горячего камня и солнца в траве, как его называла госпожа Семат.

Вот и она: сзади послышался несвойственный степи шорох, а следом за ним сбоку возникла струящаяся тень. Госпожа Семат носила белое платье с накидкой и всегда появлялась с венком на голове. Говорила, что это вполне рациональный способ отслеживать, как ведут себя срезанные растения, которые позже идут на переработку. Сегодня она изучала что-то яркое: крупные, плотные красные цветы пушили тёмные листья, почти полностью закрывая её светло-русые волосы, обрезанные ровной линией чуть выше уровня ключиц.

— Как прошёл месяц?

Они никогда не тратили времени на приветствия — почему-то так сложилось. На самом деле Аненту просто трудно было начать говорить: он слишком сосредотачивался на рассматривании её лица, цветов и содержимого сумки. Пара термосов, два пластиковых контейнера, две вилки. Всё это встало между ней и Аненту на квадратное бледно-жёлтое полотенце.

— В подготовке. Всё ещё Б. А у тебя?

Госпожа Семат почему-то рассмеялась. Аненту смотрел на безупречно белые зубы, на округлившиеся щёки и беспричинно думал о солнце. Оно висело где-то за спиной, за холмом, но было притягательно близко.

— Всё ещё А, с безальтернативной десяткой по фармацевтике. Вселениум поставил доктора Семат Сурит на пятую позицию в списке самых квалифицированных учёных в этой области.

Произносить подобные характеристики полагалось чуть более гордо и уж точно менее грустно, чем у неё получилось.

— Это ведь… хорошо? — неуверенно уточнил Аненту.

Госпожа Семат покачала головой и протянула руку к его лицу. Отвела за ухо выбившиеся волосы, более светлые, почти в цвет лестничного камня. Из общего у них были только глаза: серые, с густыми тёмными ресницами.

— Мне десять лет удавалось избегать переводов, но не в этот раз. Я вернулась забрать вещи, мой хороший. — Она замолчала и вдруг резким движением подтолкнула к Аненту один из контейнеров. — Ты ешь… Специально ведь принесла.

В контейнере оказалось что-то незнакомое, ничем не похожее на еду из интерната и, как подозревал Аненту, с биостанции тоже. Лёгкое ноздреватое тесто, из которого, если вонзить внутрь вилку, вылезала густая красноватая масса. Поначалу Аненту опасался есть такие штуки, но за десять лет привык. Госпожа Семат никогда не пыталась его отравить, максимум содержимое контейнера оказывалось невкусным, но последние года три такого уже не случалось.

Некоторое время они сидели молча. Аненту ел неизвестное угощение и смотрел вперёд, в поле. Там шуршал и изредка посвистывал ветер, наклонялась жёлтая трава и кружил, как низкоходный военный корабль, огромный зелёный жук.

— Это насекомое вида 114256, — сказала госпожа Семат. — В Нерациональные периоды его называли жужелица желтоватая.

Название жука жужжало, и Аненту счёл это забавным. Но жук был зелёным. Сталкиваясь с подобными проявлениями Нерациональных периодов, Аненту отчётливо понимал, почему они были нерациональны. Искажали объективную реальность, если цитировать курс истории.

Жук улетел, пустой контейнер был отставлен в сторону. Оставалось только полтермоса травяного чая, собранного из самых полезных диких трав. Трогать культурные растения для личных нужд на биостанции запрещалось. Только для работы и науки. Дикие травы, кажется, запрещалось трогать в принципе.

— Я слышал сирингу, — невпопад сказал Аненту. Почему-то старое название жука 114256 напомнило ему о ночных звуках. — То есть… кадет 2-Г-32 считает, что это сиринга Терсиза. Я бы сказал, что это… ветер? Что-то, что создаёт… образ ветра? Как будто ты где-то в другом месте, а он — ветер — вокруг тебя.

С каждым следующим словом Аненту чувствовал себя всё более глупо. Сиринга Терсиза, образ ветра… Нерациональные глупости, за которыми наверняка стоит какой-нибудь закон физики или нейро… нейро-чего-нибудь. Психологии, например. Всё в мире имеет научное объяснение. Однако госпожа Семат слушала его с лёгкой улыбкой, подавшись вперёд и подставив руку под подбородок, и Аненту был готов говорить какие угодно глупости, лишь бы видеть эту улыбку подольше.

— На самом деле вы оба правы, — медленно произнесла госпожа Семат, когда Аненту закончил. — Это сиринга, но она прекрасно справляется с… созданием образа ветра — мне нравится этот термин. Ты ведь не знаешь, что такое сиринга?

Аненту покачал головой. Почему-то он испытал прилив гордости от того, что она оценила термин. Похожие чувства всегда вызывали её «правильно» и «молодец», когда он верно решал очередную задачку по химии.

— Предполагаю, древнее оружие, — произнёс Аненту после пары секунд раздумий.

Госпожа Семат фыркнула и покачала головой.

— Если кто-то тебе враждебен (а все источники утверждают, что Терсиз был опасен для Нимерсанет), это вовсе не означает, что любой предмет в его руках — оружие.

— А как же негативное воздействие на мозг?

— Оно не подтверждено научными исследованиями. По крайней мере, мне таких не попадалось. — Она разочарованно вздохнула, словно исследования, никак не связанные с её работой, были ей жизненно необходимы. — Сиринга — инструмент для извлечения звука. Музыки, как сказали бы в Нерациональный период.

— Музыки?..

Музыка была запрещена ещё в Третий Нерациональный период, в самом его конце. Аненту даже не знал, что это такое. «Извлечение звуков с целью оказания влияния на психическое и эмоциональное состояние слушателя» — как-то так она определялась в списке запретов, на строчку выше немедицинских наркотических веществ.

— Вообще-то, упоминание сиринги — без Терсиза — попалось мне в старом научном труде про тростник, — уточнила госпожа Семат, неловко дёрнув головой. Красные цветы в её венке качнулись и вдруг показались Аненту опасно хрупкими. Упадут — и разлетятся по ветру на ломкие лепестки. — Я уже захожу на запретную территорию.

— Ты увидела упоминание чего-то неизвестного и начала исследование, — констатировал Аненту. — Это плохо?

— То, что запрещено, исследовать… тоже запрещено.

— Но ты начала рассказывать.

— Мне хотелось с кем-то поделиться, а ты вдруг заговорил о ней…

— …потому что её услышал!

Аненту прекрасно понимал, что госпожа Семат права: интерес к запретному наказуем. Но всё же ему было до крайности обидно, что от него что-то скрывают, что она — она! — что-то от него скрывает. Как если бы десять лет назад она только мелькнула рядом, проявилась — и тут же ушла навсегда.

Госпожа Семат тяжело вздохнула и потянулась руками к траве. Провела кончиками пальцев по острым высушенным стеблям и наконец выдохнула:

— Последнее, чего бы мне хотелось, это навредить тебе.

Аненту вдруг увидел её иначе. Госпожа Семат всегда представлялась ему своего рода богиней из пресловутых Нерациональных периодов: прекрасным, всеведающим существом, которое снисходит до простых смертных из каких-то высших побуждений. Это представление было даже смешно: древние люди зачем-то возводили вокруг своих богов сложные, лишённые всякого смысла системы ритуалов в надежде на милость, которая вопреки здравому смыслу поможет им решить любые проблемы; Аненту же ритуалами служили вкусная еда и помощь с химией. Сейчас его личная богиня вдруг оказалась человеком. Это же люди, как бы оно ни порицалось, сначала делают, а потом думают, почему не надо было делать?

— Хотя бы расскажи, в чём логическая связь сиринги и тростника, — попросил он.

Госпожа Семат улыбнулась. Ветер перечеркнул её лицо парой прядей, но тут же вернул их обратно к уху.

— Всё просто! Сиринга — это несколько стеблей тростника, склеенных воском. Двенадцать, пятнадцать… Кажется, сколько захочешь, главное, чтобы они укорачивались от одного края к другому. С одной стороны ровная линия, с другой — скос. Нужно поднести сирингу ровной стороной к губам и просто дуть в стебли тростника, чтобы получить музыку. — Она вдруг фыркнула и попросила: — Только не говори никому, что твоя мать шарится в запрещённой литературе и рассказывает тебе о найденном.

— Для этого мне сначала придётся сознаться собеседнику, что у меня вообще есть мать, — напомнил Аненту.

— Да… верно. Не сознавайся.

Аненту не был уверен, что в такой ситуации уместно выразительно моргать одним глазом, но предположил, что этот жест необходимо скопировать. Наверное, не получилось: госпожа Семат рассмеялась — звонко, до брызнувших из глаз слёз — и прижала его к себе. Аненту замер. Люди не прикасаются друг к другу без веской причины: это удел животных, — но отстраняться он не стал. Так казалось правильнее.

Впрочем, что в их положении значило «правильнее», если оно было неправильным изначально? В Рациональный период в Нимерсанет воспитанием и образованием детей занимается государство. Человек — самодостаточная единица, свободная от личных связей. Вселениум анализирует генофонд и находит идеальные пары. Подобранные люди никогда не пересекаются. Система удобна, рациональна и не требует от человека ежедневно отвлекаться на общественную категорию «семья».

Очевидно, госпожа Семат имела на этот счёт иное мнение. Десять лет назад она приехала на биостанцию города Канейет в Четвёртой провинции, хотя её квалификация позволяла работать в любой из ведущих лабораторий страны. Аненту тогда как раз получил право на самостоятельные прогулки и встретил госпожу Семат во время третьей из них. Она просто подошла к нему и предложила помочь с уроками. Это было настолько внезапно, что Аненту, десятилетний мальчишка, привыкший, что взрослые ведут себя рационально, не нашёлся, что ей возразить. Так и повелось: госпожа Семат возникала рядом, помогала решать задачи и улыбалась. До этого Аненту почти не видел, чтобы взрослые улыбались. Потом она начала приносить что-то съедобное, потом — когда разрешённое время для прогулок увеличилось — они стали уходить в поле. Госпожа Семат рассказывала про растения и жуков, про города, в которых бывала, про реку Анечет с фиолетовой водой… О многом Аненту уже знал, но её всё равно мог слушать бесконечно.

Очередная их встреча совпала с датой рождения Аненту, и госпожа Семат откуда-то это знала: отметила, что ему исполнилось четырнадцать. «Такое не забывается», — заявила она тогда. Аненту её до сих пор, наверно, не вполне понимал, но… Видимо, женщина чисто физиологически не может забыть, что у неё есть ребёнок. Звучало наукообразно, но по-дурацки.

— Ты сказала, что уезжаешь.

У Аненту оставалось ещё минут двадцать, прежде чем он должен будет встать и пойти обратно в интернат, и он вернулся к первой теме разговора.

— Да. Вероятно, это наша последняя встреча.

Госпожа Семат всё ещё прижимала его к себе, и Аненту не мог видеть её лица. Зато он чувствовал её голос — тёплый ветер на виске, лёгкий, почти незаметный.

— Если я вдруг сдам выпускные экзамены на категорию А, то попробую стать химиком, — пообещал Аненту.

Не получится. Аненту не дурак, но пять из восьми экзаменов на десятки он не сдаст, как и все восемь не ниже семёрки. Всегда найдётся какая-нибудь нерешаемая задача по физике. Да и в химии он недостаточно хорош, чтобы получить нужное распределение…

— А если попадёшь в категорию Б, — подхватила госпожа Семат, ни слова не сказав о вероятности его планов, — постарайся получить распределение на юг, в провинции с Шестнадцатой по Восемнадцатую. Если мы окажемся в одном городе, я тебя найду.

— А Вселениум не заподозрит странного, если заметит, что ты регулярно смотришь списки населения? — с сомнением спросил Аненту. — Могу ошибаться, но это закрытая информация.

— Я их по работе регулярно просматриваю, — отмахнулась она. — Не заподозрит.

— Военные меняют имена. Сокращают.

— Зная полное имя, можно без труда узнать его в кратком. А я твоё имя не просто знаю, я тебе его дала!

Значит, возможно, встреча всё-таки не последняя. Когда-нибудь они увидятся снова. Не здесь, в сухом жёлтом поле, а далеко на юге, где река Хетису разделяется на рукава и ветер колышет не выжженную траву, а яркую, сочную зелень. А ещё там, если Аненту правильно помнил, растёт тростник.

Он ушёл в начале двадцать первой минуты. Ярко-голубые секунды на наручном интерфейсе ползли вперёд, минуты угрожающе стояли на месте, а Аненту шёл вверх и вверх по горячей каменной лестнице и старательно не смотрел назад.

Он оглянулся только на самом верху. Перед ним, ничем не ограниченные, с трёх сторон открывались поля. Вечернее небо ржавело и покрывало траву ровным оранжевым светом. Солнце стояло сзади, и холм с щербатой лестницей тонул в коричневой тени, от которой тонкой стрелкой тянулась вдаль тень самого Аненту. Тянулась, и тянулась, и тянулась… Всего лишь оптика, физика света — однако ему казалось, что этой тенью он простирается на весь мир. Видит всё — даже за пределами человеческого зрения.

А госпожа Семат стояла внизу, на последней ступени, и на таком расстоянии казалась маленькой, словно белая бабочка. Её платье, странно голубевшее в окружении ржавых теней, колыхалось, рисуя физические контуры ветра. Круглые красные цветы — Аненту знал это, хоть и не видел, — кивали в такт, словно слышали звук. Музыку, музыку ветра. И Аненту тоже будто бы слышал: в движении трав, в голубом цвете платья, в форме облаков…

На территорию интерната он вошёл за тридцать две секунды до конца отведённого на прогулку времени. Большую часть пути ему пришлось бежать.

Ужин прошёл мимо Аненту, как и остаток вечера, потраченный на решение пары дополнительных задач по физике или, если быть с собой честным, на рассматривание мира за окном. В учебном зале для самоподготовки оно выходило на стену жилого корпуса. К этой стене примыкали лестницы и лифты, поэтому встречных окон не наблюдалось, только гладкая, ровная стена бледно-голубого цвета. Небольшое расстояние — около трёх четме, не больше — и отсутствие окон оставляли гнетущее ощущение безжизненности. Аненту знал, что внизу проходит бетонная дорожка, ведущая во внутренний двор, на плац, а этажом выше и немного левее находится крытый переход из корпуса в корпус. Однако даже с этим знанием голубая стена напротив напоминала не то шахту лифта, не то стенку бассейна. Последнюю, пожалуй, даже больше: шахта лифта не заставляла тебя думать, что ты тонешь в пустоте, если тебя угораздило неудачно повернуться в нырке и потерять ориентацию.

Тонуть Аненту не хотел. Он свернул проекцию задачника и направился в жилой корпус. До отбоя оставалось минут пятнадцать — как раз хватит времени дойти и принять душ.

Систему вентиляции ещё не починили, окно было открыто, и ночью Аненту вновь услышал сирингу. Не то чтобы он ждал (больше, наверное, опасался её влияния), однако почему-то был рад ей.

Всё снова началось со свиста ветра — плавного, влекущего, мягкого. Это был тот же ветер, что днём колыхал траву в поле. Он нёсся над землёй и ночью, взбивая облака, закручивая в спирали, доставая до звёзд… Аненту осознавал, что это невозможно, но всё же ему рисовались синие спирали-облака на фоне черноты космоса, освещённые блеском луны. А звёзды… звёзды подрагивали от движения ветра, как подрагивали бы их отражения в воде. Казалось, до каждой звезды можно достать рукой, если взбежать вверх по облачной спирали.

Аненту повернулся на спину, раскинул руки и уставился в потолок. Он улыбался — хотелось верить, так же, как его мать. Едва ли. Он сравнивал её образ с собственным отражением в зеркале и не находил сходств. Видимо, гены, отвечающие за внешность, достались ему преимущественно от отца — только цвет глаз принадлежал матери. Серый, как небо в сезон дождей. Наверное, можно будет считать его напоминанием, если… Если — что?

Человек должен быть самодостаточен и свободен от личных связей. Аненту вполне мог назвать себя самодостаточным, но вот свободным… Личные связи должны были определить его дальнейшую жизнь. Он не мог сказать, что это плохо, но система распределения работала по другим принципам.

Окна закрыли ночью. Сквозь сон Аненту слышал жужжание работающего механизма, а утром вместо рыжеватого утреннего солнца включились белые лампы. Позже чёрный экран всё-таки поднимется — таймер сработает около восьми утра, — но кадеты вернутся в комнату, когда стемнеет и он снова будет опущен.

Следующий день начинался с географии. Экзамен по ней должен был быть прост: ответить на два вопроса и показать на карте десять объектов. Аненту был готов сдать хоть сейчас, а потому думал совсем не о предмете.

Кто такой Терсиз? Почему в Нимерсанет довольно много знают про несуществующих богов, но ничего, кроме имени, не знают о вроде бы реальном человеке? Или сиринга всё же может использоваться как оружие, поэтому её и её изобретателя засекретили? И Энриза с его арфой тоже.

После урока Аненту спросил об этом учителя. Больше бы подошёл, наверно, учитель истории, но его ещё надо было найти. Учитель географии, впрочем, тоже знал ответ хотя бы в общих чертах.

— По основной версии, Терсиз и Энриз — злокозненные мифические существа из тех времён, когда людям было свойственно иррационально-сверхъествественное мировоззрение.

— А по не основной?

— А не основные версии, кадет 10-Б-27, изучают на историческом факультете Академии Вселениума, куда вы, — он особо выделил последнее слово, — по определению не пройдёте.

«Значит, и знать этого вам не полагается», — мысленно закончил Аненту и, попрощавшись с учителем, покинул его кабинет.

Всё-таки он был прав: информация засекречена. Вероятно, даже не каждый историк имеет к ней доступ.

Больше Аненту к сиринге не возвращался. Через четыре дня начались экзамены, и он полностью сосредоточился на том, чтобы сдать их на максимально высокий балл. Не для госпожи Семат, для себя.

Что-то получалось: математика и физическая подготовка — десять. Что-то он сдал достойно: информационные технологии — восемь. В чём-то он был отвратителен — физику сдал на пять.

Категория Б, как и предполагалось. Высшее образование доступно, но только в классе эмхет. Система распределения рекомендовала пустынный флот, и Аненту последовал рекомендации.

Он уехал из Четвёртой провинции с её полями и сухой травой в Седьмую, где вместо травы песок. Там не было места ни прогулкам, ни голубому свету в окне, ни разговорам о жуках и музыке.

Однако пять лет спустя, стоя у края пустыни накануне выпуска и нового распределения, курсант Ан-Су слышал сирингу в шёпоте песка и видел во взлетающих в воздух песчинках новый, незнакомый ему образ ветра.

1) 1 четме — 1 метр

Вернуться к тексту

2) 1 ичетме — 1 сантиметр

Вернуться к тексту