О любви и прочих тараканах (гет)

Скрип кроватных пружин со второго этажа показался трубным ревом начавшего апокалипсиса, и Мирабель замерла, продолжая судорожно цепляться за спину Бруно, который тоже притих, держа руки на ее талии.

Пару секунд они мучительно вслушивались в звуки сверху, но не было шагов, ни открывшихся дверей, и Мирабель очень осторожно отодвинулась, не разжимая рук.

— Мы оба редкого ума люди, — шепотом признался Бруно, и ее пробило истерическим смешком. С трудом отпустив друг друга, они перебрались на кухню и Мирабель, пытаясь хотя бы выглядеть спокойной и невозмутимой, протерла очки футболкой и повернулась к шкафчику за банкой кофе… и уставилась на пробковую доску с приколотыми фотографиями их семьи. Одно фото было с ее кинсеаньеры: она в своем пышном и жутко неудобном, хоть и красивом, платье и с диадемой в волосах, стояла возле огромного трехъярусного торта. Торта, который папа и дядя Бруно везли через весь город, умудрившись не потревожить ни одну кремовую завитушку и не уронить ни одну сахарную жемчужинку. Ее замечательный и добрый дядя Бруно… которого она только что облапала за зад…ний карман штанов!

— О-о-ой, — вырвалось у нее. Мирабель показалось, что внутри у нее все перевернулось — да как ей теперь смотреть маме в глаза, как с абуэлой говорить… И, нет, как ей теперь вообще смотреть на Бруно?! Одно дело — сообщения в чате, или разговор по телефону в ночной тишине, а вот так, в реальности… А если это слишком, и теперь Бруно считает ее испорченной? Мирабель медленно, как заржавелый механизм, обернулась: дядя Бруно молча смотрел на пробковую доску и судя по его лицу, мечтал о быстрой смерти.

— Ты не знаешь, у нас есть из города есть прямой рейс до Австралии? — жалобным шепотом спросила Мирабель, и он отмер, переводя взгляд на нее. На долю секунды повисла тишина, а затем у Бруно вырвался сдавленный, хрюкающий смешок и он зажал рот ладонями, пока Мирабель точно так же хрюкала, надеясь, что они не перебудят всю семью своим близким к истерическому ржанием.

— Оставим Австралию на самый крайний случай. — Бруно, отсмеявшись, выдохнул, растирая глаза краем ладони. — Мирабель…

— Не вздумай отыгрывать назад, или я точно тебя укушу, и будешь потом оправдываться, что тебе среди ночи привезли очень злого хомяка! — выпалила Мирабель, стараясь не обращать внимания на внутреннюю панику. Она ведет себя слишком напористо? Так можно? Господи, да как же себя теперьвести, как с ним говорить… и как держаться перед семьей?! Вопросы рождались один за другим, молниями вспыхивали в голове и тут же гасли, уступая место следующей партии…

— Кроме шуток, но они и правда очень больно кусаются, — Бруно машинально покосился на свою руку и, встряхнув головой, вздохнул, садясь на табурет. — То есть… разумный вариант мы отметаем в сторону?

— Мне не кажется разумным тихо умирать внутри, — Мирабель, забыв про кофе, села напротив, нервным жестом переплетая пальцы под подбородком. Краем глаза она видела стрелки часов — еще полчаса, и проснутся родители, а ей самой нужно будет активно шевелиться и ехать в университет. — Бруно.

— Что, мое солнце? — он вопросительно приподнял брови, не сводя с нее напряженного и уставшего взгляда, и Мирабель, поколебавшись, все-таки прошептала:

— Мне страшно. Не из-за тебя! — тут же быстро добавила она, заметив тень в его глазах. — Мне страшно… из-за всего. Не из-за того, что мы с тобой…

Запутавшись в словах, она опустила голову на скрещенные пальцы. Ну насколько же проще говорить в чате!

— Я понимаю. Наверное. Но мне еще больше страшно из-за тебя, — тем же тихим шепотом ответил ей Бруно, и она подняла голову. — Ты же ведь… такая юная. Ты моя племянница. Я тебя должен беречь от всего мира на пару с Агустином, чтоб выдать замуж за приличного хорошего мальчика твоего возраста. А не… вот это все.

— У нас не восемнадцатый век, чтобы вы с папой мне женихов подыскивали! — моментально ощетинилась Мирабель, и Бруно тут же вскинул руки, сдаваясь. — Или что, скажешь, что тебе важнее идеальная картинка моей жизни? Чтоб я в свадебном платье рядом с каким-то абстрактным мальчиком, но главное — что все «как надо»?

Бруно, нахохлившись, машинально сложил руки на груди, опуская голову.

— Помнится, ты был против «любви на троих» и так далее, — Мирабель скопировала его позу, и Бруно сдавленно кашлянул, по-прежнему не поднимая головы. — Сказал, что консервативный собственник.

— И в этом, mi linda, корень проблемы. Я уже слишком хорошо знаю, что я хочу, — Бруно наконец поднял голову и Мирабель невольно покраснела. — Я сейчас не только про постель. Я вообще про свою жизнь. И я… разумно опасаюсь, что сломаю твою жизнь ради собственной.

— То есть, если бы вместо тебя я влюбилась в какого-нибудь абстрактного Хулио, у которого уже пять любовниц и я бы изнывала от ревности сутки напролет, твоя душа была бы спокойней? — возмутилась Мирабель, и Бруно поморщился:

— Ну у тебя же не может быть настолько кошмарного вкуса! Ты бы влюбилась в замеча… — он осекся, не договорив, и Мирабель с торжествующим видом хмыкнула. — Милая, это нечестно.

— Значит, ты веришь в то, что я не могу влюбиться в отъявленного мерзавца, — она принялась загибать пальцы. — И что если я влюблюсь, то это будет замечательный человек.

— Наш жизненный опыт… — заикнулся Бруно, и Мирабель сердито взмахнула рукой:

— Мне нужно идти и искать этого Хулио, чтоб стать его шестой любовницей?

— Нет!

Мирабель даже подпрыгнула от удивления — Бруно резко подался вперед, словно поверил, что она сейчас взаправду помчится искать себе проблемы. В голове словно взревели фанфары, и Мирабель потянулась через весь стол, целуя его в губы. Второй поцелуй получился немного более удачным — очки хотя бы не пострадали, но она, кажется, потянула мышцу в спине, потому что целоваться, перегнувшись через стол оказалось на редкость дурацкой идеей. Она издала слабый стон, который даже при всем желании нельзя было принять за звук страсти, и Бруно отшатнулся, испуганно глядя на нее:

— Мирабель?!

— Мышца-а-а… — прошипела она, выпрямляясь и падая обратно на стул. Бруно, выдохнув, поднялся со стула и, встав за ее спиной, отточенным и явно инквизиторским жестом ввинтил пальцы как раз под лопатку — Мирабель, издав придушенный писк, уронила голову на стол, кусая руку, чтоб не заголосить на весь дом.

— Вот, это все потому что ты вечно сидишь то за компьютером, то за швейной машинкой, — беззлобно проворчал Бруно, продолжая растирать заклинившую мышцу. Мирабель сдавленно захихикала и тут же снова застонала. — Гос-споди… Мирабель, пожалуйста. Я начинаю думать в неправильном направлении.

Мирабель снова издала булькающий полу-стон, честно пытаясь сдержаться, но ее разрывало на части абсолютно противоречивыми ощущениями и эмоциями — с одной стороны, ей было смешно от очевидной глупости ситуации, с другой — боль в спине отпускала, а с третьей стороны, черт побери, его ловкие и чуткие пальцы! Бруно судорожно втянул воздух сквозь зубы и… Мирабель вздрогнула, и на этот раз звук, который у нее вырвался, был не от боли — Бруно наклонился, целуя ее затылок и проводя языком по коже, моментально покрывшейся мурашками.

— Черт, — сдавленно выдохнула Мирабель. В голове ослепительной вспышкой молнии пронесся тот самый сон, и она стиснула бедра.

— Прости, — Бруно чуть переместился, теперь касаясь носом ее уха. — Прости меня.

— Я в университете сегодня точно не об учебе буду думать, — призналась она дрожащим голосом. Бруно тихо рассмеялся, почти касаясь губами ее уха и, задержав дыхание, выпрямился, заботливо похлопав ее по спине.

— Уже не больно? — поинтересовался он, и Мирабель с немым возмущением задрала голову, глядя в его абсолютно довольное лицо. Со второго этажа донеслись звуки шагов и Мирабель, сообразив, как она выглядит: раскрасневшаяся, невыспавшаяся, да еще с этими трясущимися ногами, — молнией метнулась к раковине, задев табуретку. Бруно с деловым видом открыл холодильник, рассматривая его содержимое с таким интересом, будто там таился ответ на все вопросы жизни и Вселенной.

К тому моменту, как на кухню зашла зевающая Хульета, Мирабель уже стояла у плиты с кастрюлькой воды для кофе, а Бруно с глубокомысленным видом подъедал из контейнера остатки риса с овощами и индейкой.

— Хоть бы разогрел, — беззлобно проворчала мама, потрепав его за голову, и Бруно, подавившись, раскашлялся. — Мира, а ты что так рано вскочила?

— Не спалось, — Мирабель была уверена, что мама, со своим острым взглядом, точно заметит что ее румянец, что губы, которые абсолютно точно еще горели от поцелуев, что трясущиеся ноги… Но мама только взяла миску для теста и пакет кукурузной муки для ареп. Бруно, доев рис, подошел к раковине, открывая воду, и Мирабель показалось что она все-таки попала в ад при жизни: с одной стороны Бруно, с другой — мама… Она бросила панический взгляд в его сторону, столкнувшись с такой же растерянностью и замешательством в глазах у Бруно, что и у нее самой.

— Я спать. А то с ног валюсь, — Бруно, поставив контейнер в сушилку, ретировался с кухни, и Мирабель, выдохнув, перелила кофе в кофейник. Слава Богу, ей уже пора собираться в университет!

Адреналинового запала хватило на одну пару, и к середине второй лекции Мирабель поняла, что начинает засыпать с открытыми глазами. Дождавшись перерыва, она вытащила мобильный из сумки, заходя в Ватсапп:

Мира-БУУ: я чуть не уснула в середине лекции о работе с лекалами. Мне срочно нужно вставить спички между век, чтобы дожить до конца занятий!

Бруно ответил меньше, чем через минуту, и Мирабель приподняла брови, удивляясь тому, что он бодрствует:

Дядя Бруно: вот поэтому все судьбоносные разговоры и решения нужно планировать ближе к выходным, чтобы успеть выспаться.

Мира-БУУ: я думала, ты сейчас именно этим и занимаешься — то есть, спишь.

Дядя Бруно: не могу. Слишком много мыслей в голове. Пробовал считать капибар, но дошел до четырехсот тысяч пятидесяти пяти и сдался.

Дядя Бруно: подумываю совершить подвиг и все-таки перебрать все свои справочники, расставив их в алфавитном порядке.

Мира-БУУ: думаешь, это поможет? У меня лекция начинается, телефон убираю.

Дядя Бруно: надежда умирает последней. Держись, мое солнце, ты сможешь выдержать этот день.

Мирабель со вздохом спрятала телефон обратно в сумку, пытаясь сосредоточиться на учебе… хотя голова была забита совсем не тканями, типами швов и сыпучестью края.

Им придется сказать о себе. И лучше раньше, чем позже, она прекрасно это понимала, но в то же время, в глубине души Мирабель протестовала против такого безусловно взрослого и взвешенного решения. Если бы она влюбилась не в Бруно, а в того самого абстрактного «правильного» мальчика — стала бы она рассказывать об этом маме и папе? Нет. Во всяком случае, первое время — точно нет. Но Бруно не был абстрактным и тем более — посторонним. Он был и оставался братом ее мамы, сыном ее абуэлы, и это значило, что их любовь касалась не только их, но и всей семьи.

Мирабель раздраженно потерла гудящую от усталости голову, слабо представляя, как вообще сделать такое объявление. «Мама и папа, я хочу вас познакомить с мужчиной, в которого влюбилась, с которым мы уже дважды целовались и пока сами не понимаем, станет ли это началом чего-то большего, так вот — это дядя Бруно, вы все его знаете» — так что ли?! Черт возьми, ни Луиза, ни Исабелла не спешили отчитываться о своей личной жизни, хотя Мирабель была подписана на их тайные профили в Инстаграмме и точно знала, что эта самая жизнь у них есть!

Домой она вернулась раздраженная, как шершень, мучаясь от несправедливости жизни и мечтая рухнуть в кровать и проспать как минимум два дня подряд. Мрачный и усталый вид Бруно не то, чтобы сильно ее обрадовал, но стал чем-то вроде слабого утешения: она оба в одной лодке. За ужином Мирабель пришлось подпереть голову рукой, чтобы не уснуть прямо в тарелке с ахияко. Зажужжал мобильный, разбивая обычную семейную беседу и дядя Бруно быстро ответил, поднимаясь с места:

— Да, сеньор Нуньес… Так, кровь у него в стуле прожилками или сгустками? — Бруно вышел из столовой, и абуэла с мученическим видом поморщилась, а Камило, брезгливо скривившись, отодвинул тарелку:

— Да уж, спасибо дяде Бруно. И тебе тоже приятного аппетита! — чуть повысив голос крикнул он, отклонившись в сторону коридора, и Мирабель, не выдержав, пнула его стул. — Эй, ты чего?

— Хватит устраивать театр одного актера, — огрызнулась она. Камило демонстративно вскинул брови:

— Ты чего такая колючая? Что, пмс атакует?

— Камило, хватит, — одернула его тетя Пепа, а абуэла негромко откашлялась — Камило, смолкнув, надулся, сидя на стуле. Бруно вернулся в столовую, и абуэла со вздохом спросила:

— Сынок, ты не мог бы не портить нам ужин своими разговорами?

— Я не могу не отвечать на рабочие звонки, — сухо ответил Бруно, но Мирабель заметила как напряглись его плечи.

— Для рабочих звонков существует рабочее время. Ты не единственный ветеринар в нашем городе, — упрекнула его абуэла.

— А если бы он был врачом для людей? — резко спросила Мирабель и просто физически ощутила, как взгляды всей семьи скрестились на ней, как снайперские прицелы.

— Я бы не смог стать врачом для людей, я для этого слишком нервный, — ответил Бруно, не дав абуэле даже рот раскрыть. — Я храбрый только когда мне нужно проверить зубы у какого-нибудь добродушного лабрадора, а с человеческими болезнями я сразу впадаю в ступор.

— Давайте закроем эту тему, — вздохнула абуэла, потерев лоб кончиками пальцев. — Просто, Брунито, будь добр… не порть аппетит всей семье своими рабочими моментами.

— Обязательно. Придумаю красивые эвфемизмы вроде бабочек и радужных блесток, — бесстрастно согласился он, снова возвращаясь к ужину.

Мирабель честно пыталась уснуть, понимая, что еще одна бессонная ночь ее доконает, но в глаза, которые слипались на лекциях, будто и вправду кто-то вставил распорки! Помучившись минут десять, она взяла телефон, находя Бруно.

Мира-БУУ: ты спишь?

Дядя Бруно: не могу. Подумываю залепить глаза скотчем.

Мира-БУУ: встретимся на кухне?

Дождавшись одобрительного смайлика, Мирабель на цыпочках вышла из спальни, спускаясь вниз. Бруно присоединился к ней через минуту и они оба, замявшись на секунду, шагнули друг к другу — только уже не целуясь. Мирабель обхватила его спину (и на этот раз — без каких-либо неприличных поползновений), позволяя себе просто чувствовать его тепло и его тело так близко.

— Я думаю, как нам об этом рассказать, — негромко произнес Бруно, и Мирабель только вздохнула:

— У дураков мысли сходятся. Я тоже весь день об этом думаю. И… меня это бесит! — выпалила она свистящим шепотом, тихо притопнув. — Это нечестно, что мы просто все сразу должны рассказывать, когда… Ох, боже, я просто не могу!

Она, отстранившись, сердито встряхнула руками в воздухе.

— Почему мы не можем дать себе время просто для… для того, чтобы побыть вместе? Может, нам еще простыню после первой официальной ночи вывесить? — Мирабель раздраженно выдохнула сквозь зубы. Бруно, подавившись воздухом, раскашлялся, нервно растирая затылок.

— Боже, иногда твои идеи меня убивают…

— А что, скажешь, что я не права? — Мирабель в отчаянии обернулась к нему и Бруно со вздохом притянул ее к себе, прижимаясь щекой к щеке.

— Права. Просто… я боюсь, что чем дольше мы будем тянуть, тем скорее наши… отношения, — его голос дрогнул, и Мирабель чутко прислушалась, замирая в его руках, — превратятся в драму ради драмы. Знаешь, это очень… хреновый вариант, когда все, на чем держатся отношения — адреналиновые качели из стороны в сторону. Из них очень быстро уходит все хорошее, что было или могло быть, оставляя только один оголенный нерв на двоих.

Мирабель осторожно погладила его затылок, медленно отстраняясь и вопросительно заглядывая в лицо, и Бруно кивнул:

— Да. Я это говорю исходя из своего жизненного опыта. И поверь, когда этот нерв наконец-то рвется, то боль зашкаливает.

— Это… тогда ты уехал в Эквадор, в заповедник лам? — осторожно, будто шагая на цыпочках по минному полю, спросила Мирабель, и Бруно растерянно уставился на нее на секунду, а потом покачал головой:

— Нет. После этого я записался в программу «Волонтеры Амазонки». Заповедник лам был в другой раз. Уже как отработанная схема по избавлению от боли.

Мирабель молчала, чувствуя, что ее язык превратился в старый пыльный дверной коврик. Она поняла, что сейчас видит еще одно, третье лицо Бруно: уже не ее дядя, уже не иронизирующий и романтичный Оскар, а кто-то новый, тот, кто несколько раз разбивал себе сердце вдребезги.

— Но на самом деле, я не только из-за своей личной жизни езжу волонтерить. Ездил раньше, — искусственно-веселым голосом добавил Бруно, глядя в сторону. — Просто, мне нравится думать, что я могу создать лучшее будущее для мира. Пусть это и песчинка в пустыне…

Мирабель молча обняла его, и Бруно тяжело вздохнул, на мгновение коснувшись губами ее виска:

— Я не хочу, чтобы ты несла на своих плечах груз моих проблем. Или, тем более, переживала из-за меня, тащила как чемодан без ручки, опасаясь, что я все-таки улечу в Африку, — уже не пытаясь давить из себя веселье, продолжил Бруно, и она чувствовала, как с каждым словом его мышцы каменели все больше. — Я не знаю, какое тут может быть хорошее решение, потому что они все плохие, но я могу тебе поклясться, что я не удеру в другую страну или на другую планету, когда мы расстанемся или когда ты решишь это все прекратить…

Мирабель закрыла глаза, борясь с раздражением. «Когда». Не «если», а жестокое, давящее «когда», от которого ей хотелось рвать и метать.

— Ты все-таки считаешь меня вертихвосткой? — она резко отодвинулась, и Бруно осекся на полуслове. — Нет, я сейчас серьезно. Ты уже заранее спланировал наше расставание, когда мы еще толком даже не начали встречаться. Думаешь, это так быстро закончится? Что я вот так легко, за один день, перестану тебя любить?.. Мне кажется, или ты занимаешься самосаботажем?

Бруно осекся на полуслове, растерянно глядя на нее, и спустя пару секунд молчания, от которых все внутренности у Мирабель словно связало в узелок колючей проволокой, в его глазах промелькнул огонек понимания:

— О. Знаешь, это… интересная мысль, — он потер подбородок, и Мирабель с облегчением поняла, что Бруно больше не выглядит окаменевшим истуканом. — Я опять убегаю, да?

Мирабель кивнула, боясь нарушить какой-то безусловно полезный мысленный процесс неосторожным словом или даже звуком. Бруно рассеянно оглянулся и, взяв стакан, налил себе сок.

— Прости, — наконец, сказал он, сделав пару глотков. — Я просто… Это уже как условный рефлекс. Знаешь, мы не будем ошарашивать нашу семью с утра заявлением, что мы любим друг друга.

Мирабель сглотнула кислую слюну, на всякий случай придерживаясь мизинцем за стол.

— Я думаю, нам нужно… как минимум несколько просто… чего-то вроде свиданий? — Бруно задумчиво уставился на стакан сока, словно тот мог ему подсказать нужные слова. — Разобраться в себе и… друг в друге?..

— Свиданий? — ее голос превратился в какой-то мышиный писк, и Мирабель требовательно протянула руку к стакану.

— Да. Относительных, конечно, меня в этом городе знает каждая собака… буквально, — он издал сухой смешок, передав ей сок. — Мы вряд ли сможем обниматься и целоваться посреди улицы. Но мы сможем просто… выходить в парк. Разговаривать.

— Мы можем поехать и в соседней город, на день, — рискнула Мирабель, чувствуя, как начинают дрожать руки. — Или даже на два дня. С ночевкой…

Запоздалое осознание собственных слов ее догнало и огрело по затылку дубиной. Ночевка, да. После всего, что они друг другу писали в чате и говорили, конечно, они просто лягут в разных номерах и проспят, как ангелочки. А подарки под подушку в рождественскую ночь приносит Младенец Иисус. Мирабель бросило одновременно и в жар и в холод: он все еще был ее дядей Бруно, черт возьми, и он же был мужчиной которого она… любила.

Бруно пару секунд оторопело смотрел на нее, а потом, кашлянув, покачал головой:

— Нет, этот вариант мы сразу отметаем. Во-первых, Хульета с ума сойдет от волнения, а во-вторых… Я слишком тебя уважаю, чтобы вести в безликий отельный номер. Да и звукоизоляция там отвратная.

У Мирабель вырвался какой-то жалобный булькающий квак, и она залпом осушила сок, тут же начав икать. Она бы не удивилась, если бы ее уши и щеки начали светиться — настолько горячими они ей казались. Бруно наклонил голову, но она успела увидеть крохотную улыбку, промелькнувшую на его губах, и, от души возмутившись такой несправедливостью, отставила пустой стакан, уперла руки в бедра.

— Значи-ик, звуко-ик-золяция? — если бы еще эта дурацкая икота прекратилась, вышло бы лучше.

— Угу, — Бруно не понимал головы, разглядывая кухонный пол с неугасимым интересом. — Вдруг снова мышцу потянешь… и мне придется ее размять?

— И этот человек говорил, что сгорит от обнимашек? — парировала Мирабель, ухитрившись сдержать икоту. Бруно вскинул голову, и ее захлестнуло счастьем от вида его улыбки.

— Конечно. Я буквально горю заживо, когда ты меня обнимаешь, мое солнце.

Мирабель не раздумывая шагнула вперед, обхватывая его ладонями за щеки и целуя в кончик носа. Конечно, уже через секунду захотелось поцеловать его в губы… и запустить свои жадные пальцы в его волосы, и может быть снова пробежать по его спине… Но Мирабель немыслимым, достойным стать подвигом Геракла, волевым усилием ограничилась еще одним почти целомудренным поцелуем в нос.

— А теперь, мое солнце, мы идем и ложимся спать, — безапелляционным тоном сказал Бруно, все еще жмурясь с блаженным видом. — Потому что иначе завтра мы проспим все на свете.

— В одну кровать? — машинально ляпнула Мирабель, тут же прикусывая язык и покрываясь холодным потом. Господи, да ну почему она себя ведет как озабоченная извращенка? Бруно, наверное, в ужасе от нее и ее воспитания, Боже, это ведь выглядит так, словно она позорит маму и папу, будто они не учили ее быть приличной девушкой…

— Мирабель? — его голос донесся как из другого конца бесконечного тоннеля самобичевания и стыда, в который она провалилась, и она машинально перевела взгляд на Бруно. Он… не выглядел разочарованным или раздраженным. — Милая. Все будет. Но когда-нибудь попозже.

Мирабель неуверенно кивнула, и, выдохнув, на секунду прижалась к его плечу лбом, прежде чем все-таки вернуться в спальню. Обняв подушку, она наконец-то смогла уснуть и почти даже выспалась, отреагировав всего-то на второй звонок будильника, а не на пятый, и даже смогла помочь маме с завтраком.

Жуя арепы с курицей, Мирабель изредка косилась в сторону Бруно, подсчитывая дни — завтра пятница, потом суббота и воскресенье. Теоретически — выходные, но с его графиком работы никогда нельзя быть уверенным…

— Дядя Бруно, — Мирабель запила арепу агуапанелой, надеясь, что ее голос звучит абсолютно обычно, и не вызывает никаких подозрений. — А ты в субботу выходной или как обычно?

— Теоретически — да. Выходной, — осторожно ответил он, бросив совсем чуточку испуганный взгляд в сторону Хульеты. — Но за эти два дня все может измениться.

— Если все останется по прежнему, пойдем погуляем в парк? — предложила она, и Бруно замер с поднесенной ко рту арепой, глядя на нее одновременно с весельем и мольбой. Мама светло улыбнулась:

— Ох, солнышко, я так рада, что ты решила подышать свежим воздухом и еще и брата моего пытаешься выковырять из дома, он, кажется, уже скоро со стенами сольется.

Мирабель ощутила укол совести и опустила глаза. Но это ведь… не будет свиданием как «свидание» с поцелуями и томной романтикой, это будет просто… полезная для здоровья прогулка.

Совесть этот аргумент принимать отказывалась.

— Ну вот видишь, сынок, до чего дошло — выходишь из дома либо на работу, либо с племянниками погулять, — с мягким укором произнесла абуэла. Бруно на секунду закатил глаза, оборачиваясь к ней с обычной мягкой улыбкой:

— Вот тебя, мама, не понять: раньше, помнится, ты хотела, чтобы я сидел дома, а теперь прямо обеими руками выгоняешь.

— Да не выгоняю… Ох, Брунито, ну что с тобой таким поделать, — абуэла рассмеялась, легким жестом пригладив его волосы.

Вечер пятницы для Мирабель прошел в состоянии, близком к истерике. Застыв у распахнутого шкафа, она пыталась понять, что ей надеть. Руки, конечно, тянулись к платью — тому самому классическому «маленькому черному платью», в котором она себе нравилась, но… Такой наряд означал туфли на каблуке, макияж, пусть даже легкий, аксессуары… и это вообще ни капельки не вписывалось в «прогулку с дядей во имя здоровья». С другой стороны, она действительно шла на прогулку с Бруно, а он видел ее во всех состояниях: и на кухне в дырявых шортах с ветчиной в зубах, и в режиме зомби во время выпускных в школе, да Господи, он даже привез ей брюки, когда у нее неожиданно пошли месячные и испачкали юбку… Мирабель раздраженно замычала сквозь зубы, с размаха плюхаясь на пол перед шкафом. В глубине души зрело очень глупое и демонстративное желание надеть старый спортивный костюм — а что, это абсолютно точно не вызовет никаких мыслей о романтике.

И именно в этот момент Мирабель очнулась и вспомнила, что она, вообще-то, учится на модельера и уже первый курс закончила. В голове, наконец-то, щелкнуло, и она быстро собрала себе абсолютно нейтральный и, в то же время, симпатичный образ на завтрашнее «не-свидание». Преисполнившись гордости за свои таланты, Мирабель с чистым сердцем отправилась в ванную, чистить зубы перед сном.

И все-таки выходя из дому под руку с Бруно — который надел одну из трех своих приличных рубашек и выглаженные брюки, Мирабель не могла избавиться от странного и довольно тягостного ощущения, что она обманывает свою семью. Да, в глазах мамы и папы все до зубовного скрежета чисто и благородно: заботливая племянница повела своего поглощенного работой дядю подышать свежим воздухом в погожий день. И вернутся они через два часа, и гулять будут на глазах у всего района, где их и правда почти все знают. Все эти мелочи, такие крохотные на первый взгляд, складывались в один монолитный блок, прибивавший к земле.

— Из меня точно не получится спецагента колумбийской разведки, — мрачно посетовала Мирабель, идя по ровной, вымощенной разноцветными кирпичиками, дорожке парка. — Мне кажется, что на нас даже деревья смотрят с подозрением.

— На месте деревьев, я бы просто любовался тобой, — отозвался Бруно, идя рядом. Профессиональная гордость на секунду заслонила девичью скромность и Мирабель приосанилась:

— Правда удачно получилось?.. Я в смысле… ох, — она смолкла, понимая, что не знает как себя вести. На свидании ведь нужно узнавать друг друга, а они с Бруно и так… слишком хорошо знают друг друга. И… ему ведь будет неинтересно слушать ее рассказы о технике построения выкроек, о том, как менялась мода на протяжении столетий, о том, что когда-то неподходящий цвет платья мог превратить тебя в отщепенца. Мирабель сбилась с шага, глядя на дорогу.

Что он вообще смог найти в Беатриче из чата? «Глоток свежего воздуха» — ну да, как из воздушного шарика, который абсолютно пустой внутри…

— Получилось прекрасно. Ты… знаешь, я не очень хорошо умею делать комплименты, — Бруно, замявшись, снова машинально потер предплечье и Мирабель, вынырнув из своих горьких мыслей, шутливо подтолкнула его локтем:

— Я помню совершенно иное. Кое-кто буквально может согревать своими комплиментами на расстоянии.

На секунду в его взгляде вспыхнули искорки смеха, и Бруно, хмыкнув, потер подбородок, окидывая ее мягким, словно щекочущим, взглядом:

— Мне нравится, как ты выглядишь. Просто… полностью. Ты потрясающе, невыносимо красивая.

Мирабель улыбнулась, чувствуя, как трепыхнулось сердце.

— Ты тоже. Очень красивый, — сквозь внезапное смущение пробормотала она, и Бруно кивнул:

— Я погладил брюки, это всегда делает мужчину неотразимым.

— Ах, так вот в чем главный секрет! — Мирабель с серьезным видом покивала, после чего, расслабившись, взяла его за руку. Ей было безразлично, кто и что подумает — в конце концов, идти по улице держась с дядей за руки законом не запрещено. Бруно осторожно погладил большим пальцем ее запястье, и она понадеялась, что красные щеки все окружающие спишут на слишком яркое солнце.

— Я не знаю, о чем нам говорить! — выпалила она. — То есть… Нам ведь нет смысла спрашивать всю эту глупость в духе: «твой любимый цвет», «есть ли у тебя домашний питомец»…

— У меня были крысы, — произнес Бруно, и Мирабель осеклась. — Давно еще, когда я в школе учился. Мама ворчала, Хульета просила только чтобы они на кухню не лезли, а Пепита визжала от отвращения перед их хвостами. Они безумно любопытные, умные, ласковые, игривые… Только живут очень мало. Два с половиной, в самом лучшем и идеальном варианте — три года. И уходят.

Мирабель удивленно уставилась на него — никогда в семейных легендах и историях не всплывал факт, что у Бруно были крысы.

— Ты поэтому стал ветеринаром? Чтобы… как-то найти способ продлить жизнь крысам? — осторожно спросила она, и Бруно покачал головой:

— Это было бы слишком очевидно. Нет. Просто… знаешь, каждый крысовод отчасти сам себе ветеринар. Учишься ставить уколы, закапывать им глаза и уши, определять когда крыса болеет, а когда у нее просто настроение неигривое. И вот пока я разбирался с крысами то, волей неволей, узнавал и про других зверей. А потом понял, что мне они нравятся — и собаки, и кошки. Вот с рептилиями у меня не получается, — неожиданно посетовал он, и Мирабель машинально отозвалась:

— Ну должны же у тебя быть хоть какие-то недостатки!

Бруно, кашлянув, покосился на нее:

— Как будто у меня их так мало.

Мирабель, пройдя еще несколько шагов, решилась заговорить:

— А я пошла на модельера по очень… глупой причине. То есть, она банальная, но мне просто… Мне почти никогда не нравится одежда в магазинах, — она даже поморщилась от того, насколько плоско звучали эти слова.

— Ну, почему глупая и банальная? У тебя есть вкус, есть понимание того, что красиво, а что нет, и ты хочешь… показать миру то, каким его видишь ты, — задумчиво возразил Бруно — Мирабель даже споткнулась на ровном месте.

— Знаешь, в твоем изложении это звучит лучше, чем кажется. Я хочу… действительно создать что-то новое, — медленно произнесла она. — Но не что-то такое оригинальное и нежизнеспособное, вроде этих безумных нарядов из фольги или воздушных шаров. А что-то… что можно будет надеть на обычную прогулку. Или на работу. И при этом не прятаться за одеждой, как за броней, а открыть себя.

Мирабель смолкла, злясь на свое косноязычие.

— Что-то о том, как подчеркнуть достоинства и спрятать недостатки? — осторожно предположил Бруно, и она отрывисто кивнула.

— Почти. Скорее о том, чтобы показать, что недостатки… несовершенства — это часть нас. Я… я не знаю, как это объяснить, — Мирабель раздосадовано взмахнула рукой, и Бруно, чуть прищурившись, произнес:

— Ты хочешь показать человека полностью, такой, какой он есть, и показать, что он может быть красивым в любом случае?

— Да! — она торжествующе вскинула руку в воздух и порывисто обняла его. Исключительно как хорошая племянница. Бруно на секунду прижал ее к себе чуть крепче и разжал объятия с легкой улыбкой, не выходящей за тонкую грань родственных чувств.