II. После пепла (джен)

Кэйа почти не помнил, как дошёл до города.

Память о дороге сохранилась обрывками, словно ночь разорвали на мокрые, кровавые лоскуты и бросили ему под ноги. Тёмная полоса тропы. Холодный воздух, слишком острый для обожжённой кожи. Камни, о которые он пару раз споткнулся, едва не упав лицом вниз. Вкус крови во рту — густой, солёный, уже почти привычный.

И боль.

Она не была ровной. Не была даже цельной. Она шла волнами, вспышками, разными голосами: тупая тяжесть в боку и рёбрах, резь в разбитой губе, пульсирующая ломота в затылке, где голову ударило о стену, и главное — правая сторона лица, где боль уже не укладывалась в человеческие слова. Там просто существовал огонь, который никак не хотел признать, что давно уже погас.

Иногда Кэйе казалось, что он чувствует, как трескается собственная кожа, хотя понимал, что это бред. Иногда — что правый глаз всё ещё открыт, просто мир потемнел. Иногда — что он сейчас остановится на минуту, сядет прямо на обочине, прислонится к дереву и так и останется здесь до утра.

Но он шёл.

Потому что за спиной была винокурня. Потому что вернуться туда было невозможно. Потому что, если остановиться, придётся наконец признать всё целиком.

Что Дилюк поднял на него руку.

Что он сам принёс в этот дом правду именно в тот момент, когда она убила последние остатки доверия.

Что Крио пришло к нему не как торжество, не как дар, а как инстинкт загнанного зверя.

Что лицо горит. Что глаз, возможно, повреждён. Что Крепус мёртв. Что Дилюк остался там один.

Что всё кончилось.

Он шёл, не давая себе думать дальше следующего шага.

Один раз его вырвало в канаву у дороги. Потом он долго стоял, согнувшись, ловя воздух, и тупо смотрел вниз, на тёмные пятна крови и воды, капающие с пальцев.

В левой ладони всё ещё был Глаз Бога.

Он обнаружил это почти случайно — когда попытался опереться о ствол дерева и что-то твёрдое впилось в кожу. Разжал пальцы. Увидел холодный голубой кристалл. Несколько секунд просто смотрел на него, не узнавая. Потом коротко, хрипло рассмеялся. Смех сразу перешёл в кашель.

— Как вовремя, — выдохнул он в пустоту.

К воротам города Кэйа добрался уже на чистом упрямстве.

Стража заметила его не сразу — слишком поздний час, слишком мало света. Но когда он подошёл ближе и кто-то из дозорных окликнул его по имени, стало понятно по тону: вид у него был достаточно страшный, чтобы даже солдаты забыли о формальностях.

— Архонты… господин Кэйа?

Он не ответил сразу. Попытался. Не получилось.

Один из стражников уже сбегал вниз по ступеням.

— Что случилось? Вас ранили? Где...

Он осёкся, заметив лицо.

— Врача, — выговорил Кэйа. — И... никого на винокурню.

Стражник явно не понял.

— Что?

— Никого, — повторил Кэйа жёстче. — Не надо посылать людей туда сейчас.

Он сам не знал, зачем сказал именно это. Чтобы защитить Дилюка? Чтобы отсрочить вопросы? Чтобы у них обоих осталось ещё хоть несколько часов до того, как слухи и официальные объяснения пожрут остатки частной катастрофы?

Наверное, всё сразу.

Дальше память начала проваливаться.

Чьи-то руки подхватывают его под локоть. Голоса. Свет фонаря прямо в лицо, от которого правую сторону будто снова полоснули ножом. Чьё-то тихое ругательство. Фраза: «Не трогайте глаз».

Кажется, он сказал, что пойдёт сам. Кажется, его не послушали.

И правильно.

Потому что на полпути ноги всё-таки подвели.

Последнее, что он запомнил перед тем, как сознание провалилось, был совершенно неуместный мыслительный осколок:

Дилюк бы рассердился, что я испачкал мостовую кровью.

---

Очнулся он от света.

Не яркого — наоборот, мягкого, рассеянного, такого, какой бывает утром в комнатах при лекарне, где окна занавешены тонкой тканью. Но даже этот свет показался невыносимым.

Кэйа дёрнулся и сразу понял две вещи.

Во-первых, правая половина лица перебинтована.

Во-вторых, правый глаз он по-прежнему не открывает.

Не не может — пока ещё именно не открывает.

Голова была тяжёлой. Тело — чужим. Каждая мышца ныла так, словно его не просто избили, а сбросили с лестницы и потом собрали не совсем в том порядке.

Рядом кто-то сидел.

— Наконец-то, — произнёс знакомый женский голос. — Я уж за эти недели решила, что вы предпочтёте умереть назло всем нам.

Кэйа повернул голову влево и увидел Марту.

В детстве она несколько раз лечила ему разбитые коленки и однажды вытащила из пальца занозу так, что он три дня потом театрально жаловался на покушение. Сейчас Марта смотрела на него без тени веселья.

— Вам нельзя было идти одному в таком состоянии.

— Я уже понял, — хрипло сказал Кэйа.

Она подала ему воды.

Он попытался сесть, но тут же скривился — рёбра отозвались такой болью, что перед глазами поплыли пятна.

— Лежите, — отрезала Марта. — Раз уж вчера вам не хватило ума поберечь себя.

Молчание продержалось ровно до тех пор, пока он не задал главный вопрос:

— Глаз?

Марта отвела взгляд на секунду.

— Обожжено лицо. Сильно, но не смертельно. Самое тяжёлое — правая сторона... и глаз задет.

— Насколько?

— Зрение может сохраниться частично. Может ухудшиться сильнее. Сейчас рано говорить.

Частично.

Это слово он принял удивительно спокойно. Наверное, потому, что худшее воображение уже нарисовало по дороге.

— Шрамы останутся, — добавила Марта мягче.

Кэйа очень медленно кивнул.

— Красиво.

Она фыркнула.

— Если начинаете шутить, значит, жить будете.

Раньше он бы продолжил. Сказал бы, что шрамы ему идут. Что пиратская родословная наконец потребовала декора. Что дамы Мондштадта будут в восторге.

Но сейчас шутка не поднималась.

Потому что повязка, которую он наверняка скоро наденет, впервые будет не маскарадом.

Когда-то он действительно носил её ради смеха — рассказывал детям байки о проклятиях морей и великом пирате-прародителе. Люди смеялись. Дилюк закатывал глаза и говорил, что вкус у Кэйи так же дурён, как чувство меры.

Это было игрой.

Теперь от той игры не осталось ничего.

Марта заметила, как он замолчал, и коротко положила ладонь ему на плечо.

— Не сейчас, — сказала она. — Жалеть себя будете потом. Сначала нужно пережить несколько дней.

Кэйа опустил взгляд на руки и заметил странные отметины на левой ладони.

Сначала он не понял, что именно видит.

Кожа была пересечена неглубокими красноватыми следами, словно он слишком долго сжимал что-то твёрдое и угловатое. Несколько секунд он просто смотрел на них, пытаясь собрать мысли в нечто связное.

Марта проследила за его взглядом.

— Вы так вцепились в него, что мы решили: придётся отпиливать руку целиком.

Он поднял голову.

— Во что?

Она кивнула куда-то вправо.

Только тогда Кэйа заметил небольшую тумбочку у кровати.

На ней лежал Глаз Бога.

Холодный голубой кристалл спокойно поблёскивал в утреннем свете, будто не имел никакого отношения ни к пожару, ни к крови, ни к этой комнате.

Кэйа долго смотрел на него.

Память отозвалась не сразу.

Не воспоминанием даже — отдельными осколками.

Жар.

Треск дерева.

Чужой голос, сорванный яростью до такой степени, что переставал быть узнаваемым.

Вспышка огня.

Боль.

А потом что-то ещё.

Лёд.

Не оформленная мысль. Не решение. Не осознанный призыв к силе.

Просто животный, отчаянный инстинкт человека, который не хочет умирать.

На одно короткое мгновение ему показалось, что он снова чувствует это — как воздух вокруг становится невозможным для дыхания от жара, как пламя несётся прямо на него, как внутри что-то рвётся наружу быстрее страха, быстрее осознания.

Потом воспоминание оборвалось.

Остались только обрывки света за веками и ощущение холода, внезапно вставшего между ним и огнём.

Кэйа перевёл взгляд обратно на кристалл.

Вот, значит, как.

Большинству людей Глаз Бога доставался в момент триумфа. В день величайшей победы. В минуту, когда весь мир вдруг соглашался с тем, кем они были.

Красивые истории любили именно такие моменты.

Никто не рассказывал сказок о том, как дар приходит среди дыма, крови и чужой ненависти.

О том, как его приносит не мечта, а страх.

Не свершение, а катастрофа.

Не любовь, а её гибель.

Кэйа смотрел на голубой кристалл и чувствовал только горечь.

Почти смешно.

Всю жизнь рядом с ним был человек, которому огонь достался как естественное продолжение его сущности. Яркий. Уверенный. Правильный.

А лёд пришёл к Кэйе в ту ночь, когда этот самый человек поднял на него руку.

Когда пламя попыталось его уничтожить.

Он отвёл взгляд первым.

На Глаз Бога смотреть оказалось тяжелее, чем на собственные бинты.

---

Его оставили в лекарне при соборе.

Весть о нападении дракона уже давно разошлась. О смерти Крепуса — тоже. О нём самом пока говорили меньше. Или говорили не при нём.

Из Ордо пришли через несколько дней.

Всего один рыцарь — достаточно вежливый, чтобы не казаться допросом, и достаточно собранный, чтобы им быть.

Вопросы были осторожными.

Где он находился? В какой момент покинул винокурню? Что стало причиной его ранений?

Кэйа говорил спокойно. Настолько спокойно, чтобы звучать правдиво. И настолько неполно, чтобы ничего нельзя было использовать по-настоящему, и всякий раз чувствовал, как слова превращаются в тонкую скорлупу вокруг главного.

Правду той ночи он не отдаст никому.

Не потому, что хотел защитить себя. И даже не потому, что хотел полностью защитить Дилюка.

Что-то внутри ещё кровоточило слишком открыто для такой щедрости.

Но их катастрофа была слишком личной, слишком уродливой, чтобы позволить Ордо обглодать её до официального отчёта.

Да, между ним и Дилюком произошла ссора.

Да, на фоне смерти Крепуса.

Да, это было частное дело семьи.

Нет, он не желает официального разбирательства.

Ложь не была полной. В этом и состояло удобство.

— Значит, ссора носила исключительно личный характер? — уточнил рыцарь.

— Разве бывают другие после похорон? — сказал Кэйа.

— Похорон тогда ещё не было, — заметил тот автоматически.

Кэйа посмотрел на него.

Рыцарь тут же понял, что сказал лишнее.

— Простите.

— Ничего. Вы ведь пришли не за сочувствием.

Мужчина кашлянул в кулак.

— Ордо лишь стремится избежать недоразумений.

Ну конечно.

Избежать правды. Избежать связи между мёртвым Крепусом, ушедшим Дилюком и изуродованным Кэйей.

И именно тогда Кэйа вдруг очень ясно ощутил, как легко сейчас можно дать им нужный кусок лжи.

Потому что правда никому не поможет.

Потому что защищать можно не только любимых и невиновных — иногда защищают и то, что уже сгорело, просто чтобы не позволить чужим рукам рыться в пепле.

— Недоразумений не будет, — сказал он. — Между мной и господином Рагнвиндром произошла ссора. На этом всё.

Имя прошло через горло как кость.

Когда дверь за рыцарем закрылась, Кэйа ещё какое-то время сидел неподвижно.

Ни одной запинки. Ни одной лишней детали.

Вот, значит, как это ощущается.

Не привычка. Не милый порок.

Инструмент.

---

Еще через несколько дней Марта принесла повязку.

Не церемонно, не трагически — просто положила на стол рядом с мазями и бинтами.

Чёрная ткань, плотная, новая.

Не декоративная. Не смешная. Настоящая.

Кэйа долго на неё смотрел.

— Ну? — спросила Марта.

— Она ужасно скучная.

— Могу вышить вам на ней череп.

Он почти улыбнулся.

Повязку пришлось надеть не сразу. Сначала — перевязки. Осторожные, тягучие минуты, в которые Марта снимала бинты, а он стискивал зубы и считал вдохи.

Правая сторона лица всё ещё оставалась опухшей, красной, болезненной. Глаз открывался плохо, видел мутно, рвано.

— Не мучайте его, — сказала Марта, заметив, как он снова пытается сфокусироваться. — Хотите сохранить хоть что-то — перестаньте проверять каждые пять минут, исчезло ли чудо.

Потом он всё-таки попросил зеркало.

Сначала увидел только левую половину лица — бледную, осунувшуюся, но всё ещё свою.

Потом чуть повернул зеркало.

Правая сторона поймала свет.

Кэйа не вздрогнул. Не отвёл взгляд.

Кожа от виска до скулы была неровной, потемневшей, словно её натянули заново и не совсем удачно. Глаз — воспалённый, мутный, с сетью лопнувших сосудов — смотрел в зеркало как чужой.

Вот так, значит.

Он вспомнил, сколько раз надевал повязку раньше ради дурацкой шутки.

«Ты выглядишь как идиот», — говорил тогда Дилюк.

«Это называется стиль», — отвечал Кэйа.

Теперь сказка сдохла.

Он смотрел на отражение долго, пока отдельные детали не перестали бросаться в глаза и не собрались в одно целое.

Вот это — теперь тоже он.

С этим придётся жить.

Марта забрала зеркало не резко, а просто в какой-то момент потянула за край, и он отпустил.

Потом протянула ему повязку.

Кэйа надел её сам.

Когда ткань легла на правый глаз и закрепилась у виска, стало чуть легче дышать.

Не потому, что боль ушла.

Просто зеркало наконец исчезло.

Он опустил руку.

— Так лучше, — сказал он.

И только по собственному голосу понял, что имеет в виду вовсе не внешний вид.

---

Он покинул лекарню раньше, чем следовало.

Разумеется.

Боль никуда не делась, глаз по-прежнему видел плохо, лицо тянуло и жгло, особенно по вечерам, но жить среди белых простыней и чужой осторожности было почти невыносимо.

Перед уходом Марта задержала его за рукав.

— Люди будут смотреть, — сказала она.

Он встретил её взгляд.

— Да.

— Кто-то из жалости. Кто-то из любопытства. Кто-то потому, что в маленьком городе чужая боль — тоже развлечение.

— Благодарю за воодушевление.

— Я не закончила. Вы не обязаны облегчать им задачу.

Фраза была неожиданной.

Кэйа кивнул.

— Спасибо.

Он вышел на улицу под ясное, почти оскорбительно мирное утро.

И Марта оказалась права.

Смотрели.

Не все долго. Не все открыто. Но Кэйа замечал каждый взгляд так же ясно, как раньше замечал опасность в тёмном переулке.

Чья-то жалость. Чьё-то испуганное любопытство. Чьё-то слишком быстрое отведение глаз.

Вот оно.

Новый городской язык.

Молодая торговка у прилавка с фруктами увидела его, смутилась и тут же уткнулась взглядом в яблоки.

Кэйа остановился.

— Если вы так сурово осматриваете товар, я начинаю подозревать заговор против покупателей.

Девушка моргнула, потом неловко улыбнулась.

— Простите, господин Кэйа. Я просто... не ожидала.

— Я тоже, — ответил он. — Но, как видите, мода в этом сезоне беспощадна.

Она рассмеялась — коротко, облегчённо.

И Кэйа пошёл дальше.

Вот так, значит.

Здесь — шутка. Там — полуулыбка. Здесь — взгляд в сторону, прежде чем чужое любопытство успеет стать жалостью.

Это оказалось почти механикой.

Слишком быстро схватываемой. Слишком полезной.

Прежнего лица больше нет.

Значит, нужно сделать другое.

Такое, на которое будут смотреть не с жалостью, а с любопытством. Лучше — с улыбкой. Ещё лучше — с насторожённостью.

Идеально — если никто никогда не поймёт, где под ним настоящая трещина.