II. После пепла (джен)

Кэйа почти не помнил, как дошёл до города.

Память о дороге сохранилась обрывками, словно ночь разорвали на мокрые, кровавые лоскуты и бросили ему под ноги. Тёмная полоса тропы. Холодный воздух, слишком острый для обожжённой кожи. Камни, о которые он пару раз споткнулся, едва не упав лицом вниз. Вкус крови во рту — густой, солёный, уже почти привычный.

И боль.

Она не была ровной. Не была даже цельной. Она шла волнами, вспышками, разными голосами: тупая тяжесть в боку и рёбрах, резь в разбитой губе, пульсирующая ломота в затылке, где голову ударило о стену, и главное — правая сторона лица, где боль уже не укладывалась в человеческие слова. Там просто существовал огонь, который никак не хотел признать, что давно уже погас.

Иногда Кэйе казалось, что он чувствует, как трескается собственная кожа, хотя понимал, что это бред. Иногда — что правый глаз всё ещё открыт, просто мир потемнел. Иногда — что он сейчас остановится на минуту, сядет прямо на обочине, прислонится к дереву и так и останется здесь до утра.

Но он шёл.

Потому что за спиной была винокурня. Потому что вернуться туда было невозможно. Потому что, если остановиться, придётся наконец признать всё целиком.

Что Дилюк поднял на него руку.

Что он сам принёс в этот дом правду именно в тот момент, когда она убила последние остатки доверия.

Что Крио пришло к нему не как торжество, не как дар, а как инстинкт загнанного зверя.

Что лицо горит. Что глаз, возможно, повреждён. Что Крепус мёртв. Что Дилюк остался там один.

Что всё кончилось.

Он шёл, не давая себе думать дальше следующего шага.

Один раз его вырвало в канаву у дороги. Потом он долго стоял, согнувшись, ловя воздух, и тупо смотрел вниз, на тёмные пятна крови и воды, капающие с пальцев.

В левой ладони всё ещё был Глаз Бога.

Он обнаружил это почти случайно — когда попытался опереться о ствол дерева и что-то твёрдое впилось в кожу. Разжал пальцы. Увидел холодный голубой кристалл. Несколько секунд просто смотрел на него, не узнавая. Потом коротко, хрипло рассмеялся. Смех сразу перешёл в кашель.

— Как вовремя, — выдохнул он в пустоту.

К воротам города Кэйа добрался уже на чистом упрямстве.

Стража заметила его не сразу — слишком поздний час, слишком мало света. Но когда он подошёл ближе и кто-то из дозорных окликнул его по имени, стало понятно по тону: вид у него был достаточно страшный, чтобы даже солдаты забыли о формальностях.

— Архонты… господин Кэйа?

Он не ответил сразу. Попытался. Не получилось.

Один из стражников уже сбегал вниз по ступеням.

— Что случилось? Вас ранили? Где...

Он осёкся, заметив лицо.

— Врача, — выговорил Кэйа. — И... никого на винокурню.

Стражник явно не понял.

— Что?

— Никого, — повторил Кэйа жёстче. — Не надо посылать людей туда сейчас.

Он сам не знал, зачем сказал именно это. Чтобы защитить Дилюка? Чтобы отсрочить вопросы? Чтобы у них обоих осталось ещё хоть несколько часов до того, как слухи и официальные объяснения пожрут остатки частной катастрофы?

Наверное, всё сразу.

Дальше память начала проваливаться.

Чьи-то руки подхватывают его под локоть. Голоса. Свет фонаря прямо в лицо, от которого правую сторону будто снова полоснули ножом. Чьё-то тихое ругательство. Фраза: «Не трогайте глаз».

Кажется, он сказал, что пойдёт сам. Кажется, его не послушали.

И правильно.

Потому что на полпути ноги всё-таки подвели.

Последнее, что он запомнил перед тем, как сознание провалилось, был совершенно неуместный мыслительный осколок:

Дилюк бы рассердился, что я испачкал мостовую кровью.

---

Очнулся он от света.

Не яркого — наоборот, мягкого, рассеянного, такого, какой бывает утром в комнатах при лекарне, где окна занавешены тонкой тканью. Но даже этот свет показался невыносимым.

Кэйа дёрнулся и сразу понял две вещи.

Во-первых, правая половина лица перебинтована.

Во-вторых, правый глаз он по-прежнему не открывает.

Не не может — пока ещё именно не открывает.

Голова была тяжёлой. Тело — чужим. Каждая мышца ныла так, словно его не просто избили, а сбросили с лестницы и потом собрали не совсем в том порядке.

Рядом кто-то сидел.

— Наконец-то, — произнёс знакомый женский голос. — Я уж за эти недели решила, что вы предпочтёте умереть назло всем нам.

Кэйа повернул голову влево и увидел Марту.

В детстве она несколько раз лечила ему разбитые коленки и однажды вытащила из пальца занозу так, что он три дня потом театрально жаловался на покушение. Сейчас Марта смотрела на него без тени веселья.

— Вам нельзя было идти одному в таком состоянии.

— Я уже понял, — хрипло сказал Кэйа.

Она подала ему воды.

Он попытался сесть, но тут же скривился — рёбра отозвались такой болью, что перед глазами поплыли пятна.

— Лежите, — отрезала Марта. — Раз уж вчера вам не хватило ума поберечь себя.

Молчание продержалось ровно до тех пор, пока он не задал главный вопрос:

— Глаз?

Марта отвела взгляд на секунду.

— Обожжено лицо. Сильно, но не смертельно. Самое тяжёлое — правая сторона... и глаз задет.

— Насколько?

— Зрение может сохраниться частично. Может ухудшиться сильнее. Сейчас рано говорить.

Частично.

Это слово он принял удивительно спокойно. Наверное, потому, что худшее воображение уже нарисовало по дороге.

— Шрамы останутся, — добавила Марта мягче.

Кэйа очень медленно кивнул.

— Красиво.

Она фыркнула.

— Если начинаете шутить, значит, жить будете.

Раньше он бы продолжил. Сказал бы, что шрамы ему идут. Что пиратская родословная наконец потребовала декора. Что дамы Мондштадта будут в восторге.

Но сейчас шутка не поднималась.

Потому что повязка, которую он наверняка скоро наденет, впервые будет не маскарадом.

Когда-то он действительно носил её ради смеха — рассказывал детям байки о проклятиях морей и великом пирате-прародителе. Люди смеялись. Дилюк закатывал глаза и говорил, что вкус у Кэйи так же дурён, как чувство меры.

Это было игрой.

Теперь от той игры не осталось ничего.

Марта заметила, как он замолчал, и коротко положила ладонь ему на плечо.

— Не сейчас, — сказала она. — Жалеть себя будете потом. Сначала нужно пережить несколько дней.

Кэйа опустил взгляд на руки и заметил странные отметины на левой ладони.

Сначала он не понял, что именно видит.

Кожа была пересечена неглубокими красноватыми следами, словно он слишком долго сжимал что-то твёрдое и угловатое. Несколько секунд он просто смотрел на них, пытаясь собрать мысли в нечто связное.

Марта проследила за его взглядом.

— Вы так вцепились в него, что мы решили: придётся отпиливать руку целиком.

Он поднял голову.

— Во что?

Она кивнула куда-то вправо.

Только тогда Кэйа заметил небольшую тумбочку у кровати.

На ней лежал Глаз Бога.

Холодный голубой кристалл спокойно поблёскивал в утреннем свете, будто не имел никакого отношения ни к пожару, ни к крови, ни к этой комнате.

Кэйа долго смотрел на него.

Память отозвалась не сразу.

Не воспоминанием даже — отдельными осколками.

Жар.

Треск дерева.

Чужой голос, сорванный яростью до такой степени, что переставал быть узнаваемым.

Вспышка огня.

Боль.

А потом что-то ещё.

Лёд.

Не оформленная мысль. Не решение. Не осознанный призыв к силе.

Просто животный, отчаянный инстинкт человека, который не хочет умирать.

На одно короткое мгновение ему показалось, что он снова чувствует это — как воздух вокруг становится невозможным для дыхания от жара, как пламя несётся прямо на него, как внутри что-то рвётся наружу быстрее страха, быстрее осознания.

Потом воспоминание оборвалось.

Остались только обрывки света за веками и ощущение холода, внезапно вставшего между ним и огнём.

Кэйа перевёл взгляд обратно на кристалл.

Вот, значит, как.

Большинству людей Глаз Бога доставался в момент триумфа. В день величайшей победы. В минуту, когда весь мир вдруг соглашался с тем, кем они были.

Красивые истории любили именно такие моменты.

Никто не рассказывал сказок о том, как дар приходит среди дыма, крови и чужой ненависти.

О том, как его приносит не мечта, а страх.

Не свершение, а катастрофа.

Не любовь, а её гибель.

Кэйа смотрел на голубой кристалл и чувствовал только горечь.

Почти смешно.

Всю жизнь рядом с ним был человек, которому огонь достался как естественное продолжение его сущности. Яркий. Уверенный. Правильный.

А лёд пришёл к Кэйе в ту ночь, когда этот самый человек поднял на него руку.

Когда пламя попыталось его уничтожить.

Он отвёл взгляд первым.

На Глаз Бога смотреть оказалось тяжелее, чем на собственные бинты.

---

Его оставили в лекарне при соборе.

Весть о нападении дракона уже давно разошлась. О смерти Крепуса — тоже. О нём самом пока говорили меньше. Или говорили не при нём.

Из Ордо пришли через несколько дней.

Всего один рыцарь — достаточно вежливый, чтобы не казаться допросом, и достаточно собранный, чтобы им быть.

Вопросы были осторожными.

Где он находился? В какой момент покинул винокурню? Что стало причиной его ранений?

Кэйа говорил спокойно. Настолько спокойно, чтобы звучать правдиво. И настолько неполно, чтобы ничего нельзя было использовать по-настоящему, и всякий раз чувствовал, как слова превращаются в тонкую скорлупу вокруг главного.

Правду той ночи он не отдаст никому.

Не потому, что хотел защитить себя. И даже не потому, что хотел полностью защитить Дилюка.

Что-то внутри ещё кровоточило слишком открыто для такой щедрости.

Но их катастрофа была слишком личной, слишком уродливой, чтобы позволить Ордо обглодать её до официального отчёта.

Да, между ним и Дилюком произошла ссора.

Да, на фоне смерти Крепуса.

Да, это было частное дело семьи.

Нет, он не желает официального разбирательства.

Ложь не была полной. В этом и состояло удобство.

— Значит, ссора носила исключительно личный характер? — уточнил рыцарь.

— Разве бывают другие после похорон? — сказал Кэйа.

— Похорон тогда ещё не было, — заметил тот автоматически.

Кэйа посмотрел на него.

Рыцарь тут же понял, что сказал лишнее.

— Простите.

— Ничего. Вы ведь пришли не за сочувствием.

Мужчина кашлянул в кулак.

— Ордо лишь стремится избежать недоразумений.

Ну конечно.

Избежать правды. Избежать связи между мёртвым Крепусом, ушедшим Дилюком и изуродованным Кэйей.

И именно тогда Кэйа вдруг очень ясно ощутил, как легко сейчас можно дать им нужный кусок лжи.

Потому что правда никому не поможет.

Потому что защищать можно не только любимых и невиновных — иногда защищают и то, что уже сгорело, просто чтобы не позволить чужим рукам рыться в пепле.

— Недоразумений не будет, — сказал он. — Между мной и господином Рагнвиндром произошла ссора. На этом всё.

Имя прошло через горло как кость.

Когда дверь за рыцарем закрылась, Кэйа ещё какое-то время сидел неподвижно.

Ни одной запинки. Ни одной лишней детали.

Вот, значит, как это ощущается.

Не привычка. Не милый порок.

Инструмент.

---

Еще через несколько дней Марта принесла повязку.

Не церемонно, не трагически — просто положила на стол рядом с мазями и бинтами.

Чёрная ткань, плотная, новая.

Не декоративная. Не смешная. Настоящая.

Кэйа долго на неё смотрел.

— Ну? — спросила Марта.

— Она ужасно скучная.

— Могу вышить вам на ней череп.

Он почти улыбнулся.

Повязку пришлось надеть не сразу. Сначала — перевязки. Осторожные, тягучие минуты, в которые Марта снимала бинты, а он стискивал зубы и считал вдохи.

Правая сторона лица всё ещё оставалась опухшей, красной, болезненной. Глаз открывался плохо, видел мутно, рвано.

— Не мучайте его, — сказала Марта, заметив, как он снова пытается сфокусироваться. — Хотите сохранить хоть что-то — перестаньте проверять каждые пять минут, исчезло ли чудо.

Потом он всё-таки попросил зеркало.

Сначала увидел только левую половину лица — бледную, осунувшуюся, но всё ещё свою.

Потом чуть повернул зеркало.

Правая сторона поймала свет.

Кэйа не вздрогнул. Не отвёл взгляд.

Кожа от виска до скулы была неровной, потемневшей, словно её натянули заново и не совсем удачно. Глаз — воспалённый, мутный, с сетью лопнувших сосудов — смотрел в зеркало как чужой.

Вот так, значит.

Он вспомнил, сколько раз надевал повязку раньше ради дурацкой шутки.

«Ты выглядишь как идиот», — говорил тогда Дилюк.

«Это называется стиль», — отвечал Кэйа.

Теперь сказка сдохла.

Он смотрел на отражение долго, пока отдельные детали не перестали бросаться в глаза и не собрались в одно целое.

Вот это — теперь тоже он.

С этим придётся жить.

Марта забрала зеркало не резко, а просто в какой-то момент потянула за край, и он отпустил.

Потом протянула ему повязку.

Кэйа надел её сам.

Когда ткань легла на правый глаз и закрепилась у виска, стало чуть легче дышать.

Не потому, что боль ушла.

Просто зеркало наконец исчезло.

Он опустил руку.

— Так лучше, — сказал он.

И только по собственному голосу понял, что имеет в виду вовсе не внешний вид.

---

Он покинул лекарню раньше, чем следовало.

Разумеется.

Боль никуда не делась, глаз по-прежнему видел плохо, лицо тянуло и жгло, особенно по вечерам, но жить среди белых простыней и чужой осторожности было почти невыносимо.

Перед уходом Марта задержала его за рукав.

— Люди будут смотреть, — сказала она.

Он встретил её взгляд.

— Да.

— Кто-то из жалости. Кто-то из любопытства. Кто-то потому, что в маленьком городе чужая боль — тоже развлечение.

— Благодарю за воодушевление.

— Я не закончила. Вы не обязаны облегчать им задачу.

Фраза была неожиданной.

Кэйа кивнул.

— Спасибо.

Он вышел на улицу под ясное, почти оскорбительно мирное утро.

И Марта оказалась права.

Смотрели.

Не все долго. Не все открыто. Но Кэйа замечал каждый взгляд так же ясно, как раньше замечал опасность в тёмном переулке.

Чья-то жалость. Чьё-то испуганное любопытство. Чьё-то слишком быстрое отведение глаз.

Вот оно.

Новый городской язык.

Молодая торговка у прилавка с фруктами увидела его, смутилась и тут же уткнулась взглядом в яблоки.

Кэйа остановился.

— Если вы так сурово осматриваете товар, я начинаю подозревать заговор против покупателей.

Девушка моргнула, потом неловко улыбнулась.

— Простите, господин Кэйа. Я просто... не ожидала.

— Я тоже, — ответил он. — Но, как видите, мода в этом сезоне беспощадна.

Она рассмеялась — коротко, облегчённо.

И Кэйа пошёл дальше.

Вот так, значит.

Здесь — шутка. Там — полуулыбка. Здесь — взгляд в сторону, прежде чем чужое любопытство успеет стать жалостью.

Это оказалось почти механикой.

Слишком быстро схватываемой. Слишком полезной.

Прежнего лица больше нет.

Значит, нужно сделать другое.

Такое, на которое будут смотреть не с жалостью, а с любопытством. Лучше — с улыбкой. Ещё лучше — с насторожённостью.

Идеально — если никто никогда не поймёт, где под ним настоящая трещина.

На винокурню Кэйа вернулся не сразу.

Сперва из гордости. Потом из страха. Потом потому, что находились дела, причины тянуть ещё день, ещё два.

Не потому, что так было нужно. Скорее наоборот — до последнего находились причины не ехать. Дела в городе, бумаги, люди, которых стоило увидеть, разговоры, которые можно было растянуть дольше, чем они того заслуживали. Даже погода утром казалась удобным предлогом: слишком ветрено, слишком сыро, слишком светло. Кэйа и сам понимал, что ведёт себя жалко, но это ничего не меняло. Иногда человек оттягивает неизбежное не потому, что надеется его отменить, а просто чтобы ещё пару часов не стоять внутри него.

Но однажды тянуть стало невозможно.

Слуги кланялись осторожно, сочувственно, и ни один не задал лишнего вопроса о лице. За это Кэйа был им почти благодарен.

В каждом взгляде он улавливал не только жалость, но и что-то вроде траура по обоим хозяевам сразу — по Крепусу, которого уже не было, и по той странной, живой связи между двумя его сыновьями, о которой в доме все давно знали больше, чем делали вид.

— Господин Кэйа, — тихо сказала Аделинда, выходя ему навстречу.

Он кивнул.

— Добрый вечер.

Собственный голос прозвучал на удивление ровно. Будто это был обычный приезд после короткого отсутствия. Будто сейчас он снимет перчатки, бросит плащ на спинку стула, спросит, что сегодня на ужин, и где-то в доме обязательно отзовутся шаги — тяжёлые, привычные, раздражённо уверенные. Будто ничего ещё не успело провалиться.

Аделинда задержала взгляд на повязке. Не дольше необходимого. За это Кэйа был ей благодарен почти болезненно.

— Вам приготовить комнату? Или сначала подать чай?

Чай.

Как будто ещё существовал мир, в котором такие вопросы что-то значили.

— Не стоит, — сказал он. — Я сам.

Она чуть нахмурилась — не из упрямства, а потому что ясно было: «сам» сейчас означает «не трогайте меня». Но спорить не стала.

Дом встретил его тишиной.

Не настоящей — в большом доме полной тишины не бывает. Где-то в глубине кто-то закрывал шкаф, на кухне звякнула посуда, по коридору быстро прошли чьи-то шаги и тут же стихли. Но всё это держалось отдельно, не складывалось в жизнь. Раньше винокурня звучала иначе. Был ритм. Ощущение чьего-то присутствия даже в пустых комнатах. Крепус умел заполнять дом не шумом, а значением. Дилюк — порядком. Даже когда молчал, от него всё равно исходило это упрямое чувство оси, вокруг которой вращается всё остальное.

Теперь ось выдернули.

Кэйа медленно прошёл по прихожей, снял перчатки, положил их на столик, сразу поправил — слишком ровно, почти машинально. От этого простого движения неприятно кольнуло под рёбрами. Он не поморщился.

Стены, лестница, ковёр в коридоре — всё осталось на месте. От этого делалось только хуже. Когда что-то ломается снаружи, хотя бы ясно, где искать повреждение. А здесь дом выглядел целым. Просто из него вынули то, ради чего он был домом.

Он поднялся на второй этаж, чувствуя, как по мере каждого шага становится тяжелее не тело, а воздух. В кабинете Крепуса дверь была прикрыта. Кэйа остановился на секунду, глядя на ручку, но не коснулся её. Не сейчас. На сегодня хватит и одного вида пустоты.

Он пошёл дальше по коридору.

К комнате Дилюка.

Остановился у двери. Постоял. Пальцы легли на холодный металл ручки и не сразу нажали вниз.

Смешно, подумал он. Я в этом доме входил сюда без стука чаще, чем в собственную комнату.

Но то было раньше, в другом времени, среди людей, которым ещё казалось, что у них впереди много лет на ссоры, примирения, обиды, нелепые завтраки и привычную близость, которую никто не называет по имени.

Дверь открылась легко.

Комната встретила его порядком.

Конечно. Иного быть не могло. У Дилюка даже хаос всегда выглядел так, будто его допустили ненадолго и под расписку. На столе не осталось лишнего. Книги убраны. Стул задвинут. На подоконнике — ничего. На вешалке не было плаща. Это почему-то ударило сильнее прочего. Пустой крючок, на котором обычно висело что-то тёмное, плотное, пахнущее дождём, лошадью, дымом или холодным ветром.

Кэйа шагнул внутрь.

В комнате Дилюка уже не пахло им так, как прежде.

Это оказалось самым страшным.

Не пустой шкаф. Не отсутствие плаща. Не разобранный стол.

А то, что запах человека начал выветриваться.

Кэйа стоял на пороге и чувствовал, как под повязкой ноет глаз — не от света, не от ожога, а будто от самого усилия смотреть на место, из которого жизнь ушла слишком быстро.

Он вышел из комнаты Дилюка и прошел в свою прежнюю комнату.

Он не искал ничего конкретного.

Наверное, поэтому и нашёл.

Вазу.

Ту самую кошмарно безвкусную вазу, подаренную когда-то в припадке сомнительного вдохновения, Кэйа заметил не сразу.

На редкость отвратительная вещь. Сине-зелёная глазурь, слишком блестящая, слишком старательный орнамент, явно пытавшийся выглядеть изысканно и добившийся обратного. Когда-то Кэйа притащил её с ярмарки с торжественностью человека, вручающего семейную реликвию.

— Для вашей строгой обители, мастер Дилюк. — Убери это. — Вы раните мои чувства. — Эта вещь ранит зрение. — А я считаю, что ей не хватает только цветов. — Ей не хватает помойки.

Тогда Кэйа смеялся так долго, что Крепус вышел посмотреть, что происходит, и, увидев вазу, тоже не сразу смог подобрать слова.

А потом Дилюк всё равно оставил её у себя.

Не на самом видном месте, но и не выбросил. Это был один из тех странных, тихих компромиссов, на которых держится близость: когда терпят чужую нелепость не из вежливости, а потому что она уже своя.

Она стояла не на виду, но и не спрятанная — на столе, почти вызывающе обыденная.

Словно кто-то специально хотел, чтобы взгляд зацепился за неё не мгновенно, а на секунду позже.

Кэйа замер.

Потом подошёл ближе.

Даже теперь нелепость этого предмета почти заставляла помнить тот день, когда он вручал её с величайшей серьёзностью, а Дилюк смотрел так, будто раздумывал, можно ли законно арестовать человека за дурной вкус.

Память ударила неожиданно мягко.

И потому особенно больно.

Кэйа коснулся вазы пальцами. Повернул. Нахмурился.

Она была тяжелее, чем должна.

Сердце на секунду стукнуло так, что в ушах зашумело.

Кэйа медленно заглянул в вазу.

И увидел внутри красное свечение.

Глаз Бога.

Пиро.

Дилюка.

Несколько секунд он просто не дышал.

Потом вынул его — осторожно, как что-то хрупкое, хотя знал: такие вещи не бьются так просто.

Тёплый камень лёг в ладонь знакомым весом.

Слишком знакомым.

Он столько раз видел, как это пламя откликается Дилюку. Столько раз дразнил его за серьёзность, с которой тот относился к силе.

И теперь этот Глаз Бога был здесь.

Оставлен.

Спрятан в вазе.

Для него.

Не забытый и потерянный, а оставленный.

Кэйа сел прямо на край стола, потому что ноги вдруг перестали казаться надёжными.

В горле стало тесно.

Это было хуже любой записки.

Потому что записка — слова. Их можно истолковать иначе. Сказать себе, что человек писал в гневе. Что передумает. Что вернётся и объяснит.

А это было действием.

Тихим. Окончательным. Продуманным.

Дилюк ушёл, оставив не просто дом и город — он оставил сам дар, который всегда был его продолжением.

Оставил Кэйе.

Кэйа посмотрел на красный камень у себя на ладони и вдруг понял с полной, безжалостной ясностью: это не жест на время.

Не «пока».

Не «подержи».

Не «я вернусь за ним».

Это прощание человека, который не знает, сможет ли вообще когда-нибудь стать тем, кто имел право носить этот свет.

У Кэйи дрогнули пальцы.

Он закрыл глаза — здоровый и второй скрытый повязкой, — и сидел так долго, пытаясь удержать лицо ровным, дыхание тихим, себя собранным.

Не получилось.

Слёзы пришли беззвучно.

Не рыдания.

Просто вода, текущая по целой стороне лица и жгущая ожог на другой так, что пришлось стиснуть зубы.

Кэйа наклонился, уперевшись локтями в колени, сжимая в руке чужой Глаз Бога так крепко, будто если отпустить — исчезнет и это последнее доказательство, что всё случилось по-настоящему.

Он плакал не только из-за Дилюка.

Из-за Крепуса.

Из-за собственного идиотского, запоздалого признания.

Из-за огня. Из-за льда. Из-за повязки.

Из-за того, что детство и юность не заканчиваются постепенно — иногда им просто ломают шею за одну ночь.

Когда он наконец поднял голову, в комнате уже начинало темнеть.

Кэйа вытер лицо ладонью и очень аккуратно положил Глаз Бога обратно в вазу.

Не потому, что хотел от него отказаться.

А потому, что не был готов решить, что делать с ним дальше.

Пока — так.

Пока это останется здесь, как оставил Дилюк.

Как память.

Как обвинение.

Он встал.

Комната не изменилась. Не стала легче. Не ответила ни на один вопрос.

Но теперь Кэйа знал точно.

Дилюк действительно ушёл.

Не только из дома. Не только из Ордо. Не только из Мондштадта.

Из той жизни, где они были братьями, противниками, соратниками и чем-то большим, чем позволяли себе назвать.

И Кэйа остался один на пепелище — с новым Крио-Глазом Бога в кармане, с повязкой, которая больше не была шуткой, и с чужим пламенем, спрятанным на дне кошмарно безвкусной вазы.

— Ну и сволочь ты, Дилюк, — сказал он вполголоса.

Он погасил свет и вышел, прикрыв за собой дверь очень тихо — так, будто в комнате всё ещё мог кто-то спать.

Покинул винокурню, не планируя когда-либо сюда вернуться.

Вазу он взял с собой.

Не открыто. Прижав к боку, почти как обычную вещь, которую хозяин комнаты решил убрать.

Вернувшись в казармы Ордо, Кэйа прошёл в свою комнату и закрыл дверь.

Поставил вазу на стол. Постоял, глядя на неё.

Нужно было решить, куда спрятать.

Оставлять у себя на виду нельзя. Никто не полезет в его вещи без разрешения, но дело даже не в этом. Слишком личное. Слишком уродливое в своей важности. Он не смог бы вынести, если бы кто-то случайно взял эту вазу, чтобы стереть пыль, переставить, небрежно спросить, зачем она здесь.

Кэйа опустился на колени у дальнего шкафа, отодвинул нижний ящик. За ним, у самой стены, под тёмной деревянной планкой, был старый тайник. Устроенный им для вещей, которые не хотелось показывать никому: письма, деньги, кое-какие артефакты.

Планка поддалась не сразу. Он поддел её ногтем, потом концом ножа для писем и снял.

Внутри было пусто.

Кэйа аккуратно вынул Глаз Бога из вазы и несколько секунд просто держал его на ладони, прежде чем положить в тайник. Красный свет коротко мазнул по дереву. Потом он поставил рядом саму вазу — не потому, что так было удобнее, а потому, что разделять их казалось неправильным. Как бы ни было смешно и нелепо это сочетание: драгоценный кристалл и уродливая керамика с ярмарки.

Вот так.

Тайник снова закрылся. Деревянная планка встала на место. Снаружи ничего не изменилось. Просто ящик. Просто шкаф. Просто комната.

Кэйа сел прямо на пол, прислонился спиной к кровати и закрыл глаз.

Стало немного легче. Не хорошо. Не спокойно. Просто легче от того, что теперь это спрятано. Убрано. Вынуто из мира, где на него могут смотреть другие.

Он просидел так, пока в дверь не постучали.

Кэйа открыл глаз сразу. Лицо собралось быстрее, чем он успел подумать.

— Да?

— Господин Кэйа? — раздался за дверью голос одной из младших кандидаток в рыцари. — Простите. Я хотела спросить… Может быть вам что-то нужно? Вода? Мазь?

Обычный вопрос. Обычная забота. Ничего не значащая, если не считать того, что он сидел на полу рядом с тайником, где только что спрятал чужой огонь.

Он поднялся.

Боль в боку напомнила о себе мгновенно. Это помогло. Тело вообще полезно тем, что возвращает к простым вещам, когда голова готова сорваться в бездну.

Кэйа открыл дверь.

Девушка — совсем молоденькая, с тем выражением тщательно скрываемого сочувствия, которое за последние дни начало казаться ему почти невыносимым.

И тогда это произошло само.

Он чуть улыбнулся. Не широко. Не слишком весело. Ровно настолько, чтобы снять с её лица напряжение.

— Если сейчас вы скажете, что я выгляжу ужасно, мне придётся потребовать двойную порцию ужина в качестве моральной компенсации.

Она моргнула. Потом торопливо замотала головой.

— Нет, что вы, я бы никогда…

— Вот и славно.

Она тихо, почти облегчённо засмеялась.

— Вот видите, — сказал Кэйа. — Жизнь снова обретает смысл.

Девушка кивнула и ушла уже легче, чем стояла минуту назад.

Кэйа медленно закрыл дверь.

Постоял, глядя на деревянную панель перед собой.

Потом очень тихо выдохнул.

Это сработало.

Одна шутка, одна нужная интонация, одно выражение лица — и человеку напротив стало проще. Ей больше не нужно было стоять перед ним как перед увечьем, перед чужим горем. Он снова сделался человеком, с которым можно разговаривать.

И самому Кэйе тоже стало проще.

Не потому, что повеселел. Не потому, что полегчало всерьёз. А потому, что на несколько секунд он перестал быть тем, на кого смотрят с жалостью.

Он подошёл к окну, отодвинул занавесь и глянул во двор. Внизу догорал вечер. Рыцари расходились по делам. Всё продолжало существовать.

Лёгкость, подумал Кэйа, — это не то, что чувствуешь.

Это то, что показываешь. Чтобы не трогали там, где больно.

Он опустил занавесь, поправил повязку и, уже знал о себе ещё одну неприятную правду:

если делать это достаточно часто, однажды люди начнут верить, что таков ты и есть.

И, возможно, он сам тоже.

Варка вернулся в Мондштадт в серый день, когда небо висело низко и тускло, как плохо натянутая ткань. Ворота открыли быстро. Стража выпрямилась, кто-то узнал его ещё издали, кто-то только когда отряд втянулся в город полностью. Всё было как обычно — приветствия, короткие доклады, лошади, дорожная пыль, обычное возвращение человека, которого давно ждали.

И всё же почти сразу стало ясно: что-то здесь уже произошло без него.

Не по какому-то одному знаку. По совокупности. По тому, как люди говорили чуть тише обычного. Как переглядывались там, где должны были просто отвечать. Как слишком быстро отводили взгляд, если речь заходила не о службе, а о городе. Мондштадт не выглядел раненым. Он выглядел так, будто рану уже прикрыли и велели больше на неё не смотреть.

Первое имя Варка услышал ещё до того, как успел дойти до лестницы, ведущей к штабу.

Сначала — обрывком. Потом — уже прямо, в разговоре с рыцарем, который явно предпочёл бы передать эту обязанность кому-нибудь другому.

Варка снял перчатку и потёр переносицу.

— Кто мне объяснит, что здесь произошло? — спросил он у ближайшего рыцаря.

Тот, молодой ещё, вытянулся так резко, будто этим можно было исправить саму ситуацию.

— Господин… в ваше отсутствие произошёл ряд… событий.

— Это я уже понял. Крепус?

Парень запнулся. Не от неуважения. От страха сказать не так.

— Господин Крепус Рагнвиндр погиб, сэр.

Слова были простые. Настолько простые, что в первые секунды не имели веса. Мозг слышал их, но не принимал, как не принимает слишком резкий удар, пока тело ещё пытается решить, действительно ли боль началась.

Он смотрел на собеседника несколько секунд, будто ждал, что тот всё-таки добавит: нет, ошибка, слух, преувеличение, что угодно. Но парень молчал, только побледнел ещё сильнее.

— Когда? — спросил Варка.

— Несколько недель назад.

— Как?

И здесь началось то, что Варка не любил больше самой дурной новости.

Гладкость.

Не прямая ложь. Это он распознал бы мгновенно. Нет. Парень заговорил правильными словами, заранее сложенными кем-то другим. Именно эта обтекаемая, вычищенная манера говорить, в которой все слова будто бы на месте, но после них понимаешь меньше, чем до. Нападение чудовища. Тяжёлые обстоятельства. Прискорбная случайность. Ордо провело проверку. Семье выражены соболезнования. Ситуация урегулирована.

Варка слушал и чувствовал, как у него внутри медленно, без суеты, поднимается старая злость. Не та, что вспыхивает в драке. Та, которая появляется, когда тебе в лицо говорят слишком гладко о вещах, которые должны звучать неровно.

— Дилюк? — перебил он.

— Покинул Мондштадт, сэр.

— Сам?

— Да, сэр.

— Кэйа?

Рыцарь дёрнул взглядом в сторону.

— Был ранен.

— Кем?

Парень сглотнул.

— Подробности… не вполне ясны.

Вот тут Варка впервые по-настоящему насторожился.

Крепус мёртв. Дилюк ушёл. Кэйа ранен. И внятных подробностей нет. Не потому, что никто не знает, а потому, что знать не положено. Такая тишина не бывает естественной. Её всегда кто-то организует.

— Где Кэйа? — спросил Варка.

Рыцарь замялся едва заметно.

— В казармах, сэр.

Это его задело сильнее, чем ожидалось.

Не потому, что сама мысль была невероятной. После смерти Крепуса и ухода Дилюка винокурня перестала быть домом в прежнем смысле. Конечно, Кэйа мог перебраться в Ордо — ближе к службе, ближе к делу, дальше от комнат, где всё слишком громко напоминало о потерянном. И всё же в этом был какой-то окончательный привкус. Не временное решение, а первый шаг человека, который уже начал отрезать от себя то, что болит.

Варка не пошёл сразу к нему.

Он отослал отряд в казармы, бросил пару коротких распоряжений, сдал лошадь конюхам и, не заходя к себе, пошёл пешком вверх по городу.

С каждым новым лицом история приобретала всё новые детали и теряла столько же смысла. Кто-то слышал, что на винокурню напали. Кто-то — что Крепус умер в дороге. Кто-то шептал о чудовище. Кто-то о Фатуи. Все знали, что между братьями что-то произошло, но никто не мог сказать ничего определённого. И чем больше Варка слушал, тем сильнее было ощущение, что он вошёл в дом после пожара, в котором уже успели проветрить комнаты, вымыть полы и открыть окна, но запах дыма всё ещё сидел в стенах.

Он не любил такие вещи.

Смерть — ладно. Смерть бывает честнее людей. Молчание вокруг неё — почти никогда.

---

Поминальную плиту поставили на возвышении за городом, под старым дубом, где ветер всегда шёл свободно и не задерживался надолго. Оттуда было видно виноградники, дорогу и край Мондштадта вдалеке. Место выбрали правильно. Без тесноты, без случайных соседей, без той унылой скученности, в которой иногда хоронят людей, заслуживавших пространства даже после смерти.

Плита была новой.

Камень ещё не успел потемнеть от дождей. Надпись была высечена чётко, без лишнего. Имя. Даты. Формула, которую всегда выбирают живые, когда им хочется придать потере правильную форму и хоть так сделать её выносимее.

Варка постоял немного в стороне, сняв перчатки. Потом подошёл ближе.

— Ну здравствуй, старый упрямец, — сказал он тихо.

Вокруг никого не было. Только ветер тянул траву и трогал полы плаща. Он стоял, глядя на имя, и с неприятной ясностью понимал, что до сих пор не верит. Крепус в его памяти не сочетался со словом «был». Слишком основательный, слишком тёплый, слишком живой для прошедшего времени.

Они знали друг друга давно. Дольше, чем многие браки держатся, и прочнее, чем иные союзы. Не всегда сходились во мнениях. Чаще — как раз наоборот. Крепус любил спорить без злобы, но с упорством человека, который привык отвечать за свои решения. Варка был грубее, прямее, нетерпеливей. Они ругались о торговле, об Ордо, о дисциплине, о политике, о вине, о воспитании, о том, с какого возраста мальчишке можно давать в руки настоящий клинок, а с какого — настоящую ответственность.

Потом пили. Потом снова спорили. Иногда смеялись так, что слуги начинали поглядывать на них с тревогой.

И почти всегда, рано или поздно, разговор заходил о мальчишках.

О Дилюке — слишком прямом, слишком правильном для мира, где прямых людей ломают с особым удовольствием. О Кэйе — слишком умном, слишком наблюдательном, слишком рано научившемся прятать внутри больше, чем ребёнку вообще положено носить.

Крепус говорил о них так, как говорят о тех, кого любишь без условий, но с тревогой. Не потому, что сомневаешься в них, а потому, что именно в таких мальчишках жизнь почему-то любит испытывать прочность.

— Лишь бы выросли лучше нас, — сказал он однажды, уже сильно за полночь, когда бутылка между ними почти закончилась, а разговор, наоборот, стал наконец откровенным. — Это несложно, — фыркнул тогда Варка. — Не льсти себе. Мы оба были тем ещё наказанием. — Были? Я и сейчас вполне успешно им остаюсь. — В этом-то и беда.

Теперь Крепус лежал под камнем. Дилюк ушёл неизвестно куда. Кэйа, по слухам, ходил по городу с перевязанным лицом. А самого Варки рядом не было.

Он опустил голову и неожиданно для себя ощутил не только горечь, но и вину — простую, тяжёлую, неуместную и оттого особенно липкую. Умом он понимал, что не обязан был предвидеть всё. Не мог одновременно быть в походе и здесь. Не мог личным присутствием разогнать любую беду, как дети иногда думают о взрослых мужчинах. И всё же этого не хватало.

Если бы был рядом. Если бы вернулся раньше. Если бы хотя бы услышал, что Крепус во что-то ввязался. Если бы мальчишки не остались наедине с этим сами.

Он провёл ладонью по щетине, потом положил руку на холодный камень.

— Прости, — сказал Варка.

Ни пафоса, ни молитвы. Просто слово, которое опоздало не меньше, чем он сам.

Ветер дунул сильнее. Где-то внизу, у дороги, звякнула упряжь.

Варка отнял руку от плиты и выпрямился. Вина была делом бессмысленным, если на ней остановиться. Полезной она становилась только тогда, когда заставляла шевелиться. А шевелиться уже стоило.

Если он действительно опоздал, то хотя бы не собирался отворачиваться.

Сначала — к Кэйе.

---

Кэйю он нашёл не сразу.

В казармах вообще трудно найти человека, который не хочет, чтобы его легко находили. Но тут дело было не в прятках. Просто Кэйа уже успел влиться в распорядок, стать частью местного движения: бумаги, поручения, короткие разговоры, коридоры, лестницы, служебные комнаты. Варке указали сначала не тот кабинет, потом не ту галерею, потом один из младших рыцарей наконец сообразил, что ищут не просто «господина Альбериха», а именно его, и повёл к небольшой комнате на втором этаже, которую временно отвели под жильё.

Это была не казарменная койка в общем помещении. Всё-таки не рядовой новобранец. Но и домом такое место назвать было трудно. Узкая кровать, стол, шкаф, умывальник, окно во внутренний двор. Порядок почти безличный. Слишком мало следов жизни, если не считать нескольких книг, аккуратно сложенных бумаг и плаща, переброшенного через спинку стула.

Кэйа стоял у стола, когда Варка вошёл.Повернулся сразу. И уже в этом повороте было что-то новое: меньше беспечности, меньше свободной лени, больше сдержанной точности, как у человека, привыкшего заранее учитывать боль в теле и чужой взгляд на лице.

Повязка. След ожога у края ткани. Общая собранность, слишком плотная для его возраста

Он повернулся, улыбнулся — и Варка сразу понял: вот это и есть новая проблема.

Улыбка была хорошей. Слишком хорошей. Чуть усталой, чуть ироничной, в меру живой. Человеку, который не знал Кэйю близко, хватило бы её, чтобы успокоиться. Варке — нет.

— Господин Варка, — сказал Кэйа. — А я уже начал подозревать, что вы намеренно выбираете самые неподходящие моменты для появления.

— Значит, в этом смысле я себе не изменил.

Он подошёл ближе и, не спрашивая разрешения, обнял его.

Не крепко. Осторожно. Так, чтобы не задеть рёбра.

Кэйа на секунду застыл. Совсем чуть-чуть, но Варка это почувствовал. Потом всё же ответил на объятие — коротко, сдержанно, как человек, который не привык отказываться от тепла, но и не вполне знает, что с ним делать.

Когда они отстранились, Варка посмотрел ему в лицо.

Повязка. Потянувшаяся кожа у края. Тонкая, почти незаметная скованность правой стороны. Следы не до конца сошедших синяков.

— Паршиво выглядишь, — сказал он.

Кэйа усмехнулся.

— Ваше умение поддержать в тяжёлую минуту по-прежнему не знает равных.

— Сядь, — сказал Варка.

— Как прикажете.

Кэйа опустился на стул у стола, сам Варка занял второй. Несколько секунд он молчал, разглядывая комнату.

— Значит, теперь здесь?

— Временное неудобство, — сказал Кэйа. — Крайне способствует служебному рвению. Никуда не надо ехать по утрам.

— А на винокурне тебе, видимо, слишком просторно.

На секунду пауза стала острее.

Кэйа опустил взгляд на свои перчатки и расправил складку на пальцах.

— Там сейчас не очень удобно жить.

Не ложь. Но и не ответ.

Варка не стал дожимать сразу.

— Я был у Крепуса.

— Понятно.

— И мне жаль, мальчик.

Кэйа кивнул. Медленно. Без игры.

— Да.

Вот и весь ответ. Но достаточно, чтобы понять: здесь боль не притворяется. Здесь просто давно выключили всё лишнее вокруг неё.

Они поговорили о вещах, о которых можно было говорить без немедленного риска что-то сорвать. О здоровье. О том, как заживает глаз. О службе. О том, кто сейчас занимается делами винокурни. О слугах, которые держатся удивительно стойко, хотя дом после смерти хозяина и ухода старшего сына стал местом, где каждый шаг отдаётся отсутствием.

Кэйа отвечал спокойно, коротко, иногда с сухой усмешкой. Он уже умел вести разговор так, чтобы оставаться в нём и при этом не подпускать никого слишком близко. Варка видел это почти физически. Как будто между собеседником и настоящим Кэйей теперь стоял ещё один, очень вежливый человек.

— А Дилюк? — спросил он наконец.

Кэйа поднял голову.

Вот здесь улыбка не исчезла. Она просто стала тоньше.

— Что Дилюк?

— Где он?

— Если мне станет известно, я первым сообщу вам. Возможно, в официальном рапорте, чтобы не нарушать красоту традиции.

— Не ерничай.

— Простите. Профессиональная деформация.

— Кэйа.

Тот выдержал взгляд.

— Я не знаю, где он.

— Это всё?

— Разве этого мало?

Варка откинулся на спинку стула.

— Мне уже рассказали официальную версию, — сказал Варка. — И она мне не нравится.

— Вам вообще редко нравятся официальные версии.

— Обычно потому, что в них вранья больше, чем пользы.

— А иногда ещё и пользы нет, — спокойно заметил Кэйа.

Вот. Небольшая трещина. Настоящий голос на одну секунду. Не возмущение. Не паника. Хуже — холодное, взрослое разочарование.

Варка помолчал.

— Что произошло той ночью?

Кэйа долго не отвечал. Смотрел куда-то в сторону окна, где за стеклом проходили люди, мелькали плечи, тени, куски обычной жизни.

— Умер мой отец, — сказал он наконец.

Варка ничего не сказал.

— Потом мой брат ушёл, — продолжил Кэйа тем же тоном. — А я, как видите, остался.

— Это он тебя ранил?

Тишина.

Не неловкая. Хуже. Осознанная.

Кэйа перевёл взгляд на него. Лицо осталось собранным, голос тоже.

— Между мной и Дилюком произошла ссора.

— Ссора?

— Да.

— И это всё, что ты собираешься мне дать?

— На сегодня — да.

Варка наклонился вперёд, упёршись локтями в колени.

— Я не пришёл сюда как начальник, который хочет удобного отчёта.

— Я знаю.

— Тогда не разговаривай со мной чужими формулировками.

И впервые за весь разговор Кэйа чуть заметно дёрнул уголком рта не в улыбке, а от усталости.

— А своими, по-вашему, лучше?

Хороший вопрос.

Слишком хороший.

Варка посмотрел на него внимательно. Молодой ещё. Чертовски молодой. И уже с тем выражением лица, которое обычно появляется у людей на десять-пятнадцать лет старше — когда они однажды понимают, что откровенность не всегда облегчает, а иногда просто делает тебя уязвимым перед чужими руками.

— Я пытаюсь понять, как тебе можно помочь, — сказал Варка.

Кэйа усмехнулся, но без злости.

— Если бы это ещё можно было исправить, вы бы, наверное, уже исправили.

— Исправить и оставить как есть — не одно и то же.

— Это очень благородная разница.

— Не издевайся.

— А я и не издеваюсь, — тихо сказал Кэйа. — Я просто не уверен, что от некоторых вещей остаётся хоть какой-то вариант кроме «нести дальше».

Эта фраза наконец прозвучала без маски. Не как признание или просьба — просто как факт, до которого человек дошёл раньше положенного.

Варка понял две вещи сразу.

Первая — Кэйа ему сейчас правду не скажет. Не потому, что не доверяет. И не потому, что наслаждается игрой. Просто эта правда, вынутая наружу, может сломать ту конструкцию, на которой он держится.

Вторая: официальной версии он сам не верит ни на грош. Если бы речь шла только о семейной ссоре, всё выглядело бы иначе. Люди, конечно, умеют калечить друг друга и без политики, и без заговоров, и без чьей-то выгоды. Но здесь было слишком много чужой осторожности. Слишком много вычищенных углов. Слишком удобная тишина вокруг слишком неудобной смерти.Ни то, как молчит Кэйа. Ни то, как говорят остальные. Ни то, что Дилюк не просто ушёл из дома, а исчез из города. Ни то, что сам Кэйа теперь живёт здесь, в казарме, словно окончательно пересобрал свою жизнь в сторону функции, а не памяти. Не вписывалось с сухую официальную формулировку “Ситуация урегулирована”.

Варка поднялся.

— Ладно, — сказал он. — Сегодня — достаточно.

Кэйа тоже встал.

— Благодарю за понимание.

— Не благодари. Я пока не проявил ни его, ни терпения.

Это всё же вырвало у Кэйи почти настоящую тень улыбки.

— Вот теперь узнаю вас.

Варка подошёл ближе, положил ладонь ему на плечо — ненадолго, но крепко.

— Если понадобится человек, который не будет задавать правильных вопросов правильным тоном, ты знаешь, где меня искать.

— Это очень по-вашему сформулировано.

— Я старался.

Он уже был у двери, когда Кэйа вдруг сказал:

— Варка.

Тот обернулся.

— Я не уверен, что здесь вообще остались вещи, которые можно исправить.

Варка посмотрел на него долго.

— Тогда начнём с тех, которые можно хотя бы не дать закопать глубже.

Кэйа ничего не ответил.

Но по лицу — на долю секунды, не больше — прошло что-то усталое и почти благодарное.

---

В Ордо его встретили так, как встречают человека, которого одновременно рады видеть и надеются быстро чем-нибудь занять, чтобы он не успел сунуть нос туда, куда не надо.

Великий Магистр Эрох принял его в кабинете с той безупречной вежливостью, за которой обычно скрывают раздражение и осторожность. Лицо у него было свежее, голос ровный, бумаги на столе — разложены так аккуратно, что это уже само по себе наводило на дурные мысли. Никакой суеты, никакого следа спешки, а между тем именно такая аккуратность после кризиса всегда настораживала Варку сильнее беспорядка. Когда всё слишком прибрано, обычно прибирали не только стол.

— Рад вашему возвращению, Варка, — сказал он. — Время у нас, к сожалению, было непростое.

— Уже заметил.

Эрох развёл руками.

— Потери всегда болезненны. Но мы сделали всё, чтобы сохранить порядок и не допустить паники.

Вот опять. Сохранить порядок. Не допустить паники. Гладкие, мёртвые формулировки, в которых нет ни одного живого человека.

Варка сел, ничего не обещая лицом.

— Расскажите.

И Эрох рассказал.

Нападение чудовища. Героическая, но безуспешная попытка спасти положение. Трагическая гибель Крепуса. Путаница в обстоятельствах. Недостаток свидетелей. Локальное расследование. Признаки внешней угрозы. Эмоциональная нестабильность семьи. Отъезд Дилюка. Печальное, но понятное развитие событий. Частный конфликт между молодыми людьми, не требующий дальнейшего внимания со стороны Ордо.

Варка слушал молча.

Не перебивал почти до конца. Давал Эроху возможность выложить всё единым полотном. И чем дольше тот говорил, тем отчётливее становилось: из этого полотна аккуратно вырезали именно те куски, на которых держится правда.

Ни одной прямой лжи, которую можно было бы сразу схватить за горло. И ни одной детали, которая объясняла бы что-то по-настоящему.

— Нападение какого чудовища? — спросил Варка.

— По косвенным признакам, Ужаса Бури или связанного с ним порождения.

— Косвенным.

— Следы были не вполне однозначны.

— А свидетели?

— Отсутствовали.

— Как удобно.

— Осмотр места?

— Проведён.

— Кем?

Эрох назвал имена.

— Полный отчёт есть?

— В архиве.

— Я хочу его видеть.

— Разумеется.

Слишком быстро. Слишком гладко.

Эрох чуть улыбнулся.

— Я понимаю ваше горе. Крепус был уважаемым человеком.

— Не уважаемым. Близким.

Это заставило Эроха на секунду скорректировать выражение лица.

— Тем более. Именно поэтому я прошу вас не спешить с выводами.

— А я пока и не начинал.

Эрох сложил пальцы домиком.Варка смотрел на него и почти чувствовал под этой гладкостью работу страха — не паники, нет, Эрох был не из пугливых. Скорее страха перед тем, что правильная версия может не выдержать слишком внимательного взгляда.

— И вы сочли, что на этом всё? — спросил он.

— Я счёл, что в условиях и без того высокой напряжённости Ордо не может позволить себе раздувать непроверенные слухи вокруг одной из важнейших семей города.

— Вокруг смерти, ранения и исчезновения, — уточнил Варка. — Неплохой набор для слухов.

Эрох чуть сузил глаза.

— Я бы не хотел, чтобы личное участие мешало вам видеть общую картину. В городе сейчас важна стабильность. Любые слухи, особенно вокруг семьи Рагнвиндров, могут быть использованы против Ордо, против церкви, против самого Мондштадта.

Вот оно. Наконец почти честно.

Не правда важна. Стабильность. Репутация. То, как будет выглядеть история снаружи.

Варка смотрел на него и чувствовал, как внутри просыпается то старое, неприятное чувство, которое не раз спасало ему жизнь в походах. Не интуиция в красивом смысле. Опыт. Запах несостыковки. Та самая минута, когда лес ещё молчит, но ты уже понимаешь: зверь рядом.

Слишком гладко. Слишком чисто. Слишком много удобных пропусков именно там, где должны торчать обломанные кости фактов.

— Я понимаю ваше личное участие. Но именно поэтому прошу вас не торопиться с выводами. Сейчас Мондштадту нужна стабильность.

— Мондштадту всегда нужна стабильность. Это удобное слово.

— Иногда ещё и необходимое.

— Особенно когда под ним прячут гниль?

Эрох выдержал паузу.

— Я бы выбирал выражения осторожнее.

— А я бы предпочёл факты.

Они ещё обменялись несколькими вопросами и ответами, каждый из которых был на месте и ни один не закрывал дыру в центре картины. Когда разговор закончился, Варка встал без всякой спешки.

— Благодарю, — сказал он.

Эрох тоже встал.

— Надеюсь, вы понимаете, в каком хрупком положении сейчас находится город.

— Более чем.

Это была правда. Только понимали они под этим разное.

Варка вышел из кабинета, прошёл по коридору, кивнул нескольким рыцарям и свернул в пустую галерею, где из высоких окон падал поздний, уже тускнеющий свет. Там он остановился и несколько секунд просто стоял, глядя на двор внизу. Снаружи система работала. Внутри неё что-то уже начало подгнивать.

Смерть Крепуса. Исчезновение Дилюка. Ранение Кэйи. Официальная версия, в которой слишком мало жизни и слишком много удобства. Эрох, говорящий о стабильности так, будто это важнее правды.

Нет. Здесь не просто что-то не договорили. Здесь целенаправленно выстроили тишину. Если кабинет после скандала слишком чист, значит, грязь убрали не всю.Внутри всё уже сложилось.

Не в готовую картину — до этого было ещё далеко. Но в решение.

Шуметь сейчас бессмысленно. Давить в лоб — ещё глупее. Если начать открыто, Эрох закроется официальными бумагами и чужой осторожностью. Если задавать вопросы открыто, все нужные люди успеют договориться, исчезнуть, переписать, подтереть раньше, чем он дойдёт до середины.

Значит, придётся иначе.

Тихо. Без объявлений. Без доверия к красивым отчётам. Изнутри.

Варка медленно надел перчатки обратно и сжал пальцы до хруста в коже.

— Хорошо, — сказал он вполголоса, глядя во двор. — Посмотрим, кто решил, что уже всё похоронил.

И пошёл дальше так, будто у него впереди обычный рабочий день.Именно так, по его опыту, начинались вещи, после которых в городе долго не могли смотреть друг другу в глаза спокойно.

После пожара, после лекарни, после винокурни, после всего, что успело сгореть и разойтись по швам, Ордо оказалось самым удобным местом для существования.

Не для жизни.

Именно для существования.

Здесь от человека требовали понятного: быть вовремя, держать форму, выполнять приказы, не разваливаться на глазах у других. За это взамен давали распорядок, стены, еду, задачи и ту полезную иллюзию, что если день чем-то заполнен, значит, он не пустой.

Кэйа очень быстро в это вошёл.

Слишком быстро.

Сначала на него смотрели как на мальчишку, который пережил слишком много за слишком короткое время и теперь из упрямства делает вид, будто снова в строю. Потом — внимательнее. Начали замечать, что он не просто держится. Он работает. Причём так, как многие старше него работать не умели.

Бумаги, рапорты, разъезды, мелкие разбирательства, разговоры с горожанами, бытовые конфликты, недовольные торговцы, чужие нестыковки, враньё, которое обычный рыцарь либо не замечал, либо пытался ломать прямолинейным нажимом.

Кэйа делал иначе.

Он слушал. Запоминал. Не торопился говорить. Смотрел не на слова, а на паузы между ними. На то, когда человек слишком быстро отвечает. Когда, наоборот, делает лишнюю паузу. Когда злится не на обвинение, а на формулировку. Когда врёт глазами, а когда — руками.

Очень скоро выяснилось, что люди рассказывают ему больше, чем собирались.

Иногда потому, что он казался безопасным. Молодой, вежливый, с лёгкой улыбкой и голосом, в котором не было казённого скрипа.

Иногда потому, что он умел слушать так, будто собеседник действительно интересен. Это почти всегда было ложью. Но хорошей ложью — той, от которой люди расслабляются и сами начинают подставлять мягкое под нож.

Иногда потому, что Кэйа отлично чувствовал, кем ему нужно стать на десять минут разговора.

Участливым. Насмешливым. Скучающим. Понимающим. Почти откровенным. Почти своим.

Почти — всегда было главным.

Старшие рыцари сперва просто пользовались этим случайно.

— Отведи этого упрямца в сторону, он с тобой почему-то говорит. — Сходи к лавочнику, он на нас жалуется третий день, может, хоть тебя выслушает. — Разузнай, с чего вдруг та вдова передумала подавать прошение. — Поговори с мальчишками у пристани, они от тебя меньше шарахаются.

Потом перестали притворяться, что всё это случайно.

Однажды капитан дозорного сектора — старший рыцарь по имени Хельмут, человек сухой, умный и очень аккуратный в выборе формулировок, — задержал Кэйю после вечернего разбора.

Остальные уже разошлись. На столе лежали карты, списки, чьи-то показания, пятно от пролитого кофе. За окном стемнело. В коридоре было тихо.

— Альберих, задержись.

Кэйа обернулся.

— Разумеется. Я уже начал бояться, что день закончится без особого удовольствия.

Хельмут не улыбнулся. Он вообще делал это редко, будто считал мимику излишеством.

— Сядь.

Кэйа сел.

Старший рыцарь не стал тянуть.

— У нас есть человек, которого нельзя трогать официально.

— Какое освежающее начало.

— Если хочешь острить, делай это короче.

— Учту.

Хельмут скрестил руки на груди.

— В нижнем городе работает посредник. Не крупный. Но через него проходит товар, который потом всплывает у контрабандистов на складе у северной стены. Мы знаем это. Доказать не можем. Формально он чист. Официальный допрос ничего не даст — либо замолчит, либо его успеют предупредить.

— И вы хотите, чтобы я поговорил с ним неофициально.

— Я хочу, чтобы ты добыл имя поставщика.

Прямо. Даже приятно.

Кэйа посмотрел на него чуть внимательнее.

— Почему я?

Хельмут пожал плечом.

— Потому что ты умеешь быть… убедительным.

Вот так это и звучит, подумал Кэйа.

Не «грязно». Не «сомнительно». Не «сделай то, за что потом никто не захочет нести ответственность».

Убедительно.

Как будто речь о хорошем тоне за столом.

— А если я спрошу, почему вы сами не хотите пачкать сапоги, это будет сочтено юношеской дерзостью?

— Это будет сочтено пустой тратой времени.

— Приятно иметь дело с честными людьми.

— Не льсти мне. И себе тоже.

Хельмут подвинул к нему листок с именем и адресом.

— Его зовут Реннер. Держит мелкую контору на бумаге, а на деле живёт с чужого страха и жадности. Не герой, не фанатик. Просто слизь. Такие обычно ломаются, если правильно нащупать, за что именно они себя продают.

Кэйа взял листок, пробежал глазами.

— И если я добуду имя?

— Ты его мне принесёшь. На этом всё.

— Конечно, — сказал Кэйа. — На этом всё.

Хельмут посмотрел на него спокойно.

— Не строй из себя невинность. Ты не настолько наивен.

Нет, подумал Кэйа. Уже нет.

---

Реннера он нашёл у пристани, в заведении, которое днём делало вид, что торгует дешёвой выпивкой и тёплой едой, а вечером переставало делать вид хоть чего-то. Место было из тех, куда Ордо заходит только либо слишком уверенно, либо совсем не в форме. Полы липли. Воздух был тяжёлый от вина, пригоревшего жира, дыма, грязной ткани и сального человеческого тела. За дальними столами сидели грузчики, перекупщики, мелкие игроки, женщины с потёкшей краской на глазах и мужчины, у которых руки были чище лиц.

Кэйа пришёл без знаков Ордо.

Обычная тёмная одежда, перчатки, повязка, не слишком официальный плащ. Достаточно опрятный, чтобы не выглядеть местным, и достаточно расслабленный, чтобы его не приняли за дурака, впервые сунувшегося в грязное место.

Реннера он узнал сразу.

Среднего роста, рыхлый, с влажным блеском на губах и манерой начинать смеяться раньше, чем собеседник закончит фразу. Такие люди заранее подыгрывают миру, если считают, что это выгодно. И первыми орут, когда понимают, что ошиблись в расчёте.

Кэйа не пошёл к нему сразу.

Сел у стойки. Заказал выпить. Послушал. Посмотрел.

Реннер разговаривал с двумя мужчинами. Один — явно из портовых. Второй — слишком хорошо одет для такого места и потому старательно делал вид, что ему здесь привычно. Нехорошая пара. Денежная, нервная, не любящая неожиданностей.

Через десять минут один ушёл. Через три — второй. Реннер остался.

Кэйа подождал ещё немного, потом взял стакан и пересел к его столу без приглашения.

Реннер поднял глаза. Сначала раздражённо. Потом — с интересом.

— Место свободно? — спросил Кэйа.

— Если вы уже сели, видимо, да.

— Чудесно. Люблю людей, которые быстро схватывают.

Реннер усмехнулся.

— Вы не отсюда.

— А вы, надо полагать, весь отсюда.

— Смотря что вам нужно.

— Ничего сложного. Беседа. Может быть, немного помощи. Может быть, немного взаимной пользы.

Реннер откинулся на спинку.

— Звучит как начало мелкого шантажа или плохого флирта.

— Почему «или»?

Это его рассмешило. Немного. Ровно настолько, чтобы ослабить плечи.

Кэйа заметил.

Разговор пошёл легко. Почти неприятно легко. Несколько ничего не значащих замечаний, пара удачно подобранных интонаций, ложная полуоткровенность, пара намёков на то, что он якобы тоже не чужд делам, которые лучше не записывать в книги. Реннер быстро перестал держать спину. Начал смотреть с интересом, а не с осторожностью. Даже позволил себе оценочный взгляд на лицо, на повязку, на руки.

Кэйа сделал вид, что не заметил. Потом — что заметил и ему всё равно. Потом — что, возможно, даже смешно.

Люди вроде Реннера обожают, когда им кажется, будто они нащупали в собеседнике щель. Даже если эта щель им показана намеренно.

— Так что за помощь? — спросил Реннер, когда они дошли до второй кружки, которую Кэйа почти не трогал.

— Один мой знакомый попал в неловкую ситуацию, — сказал Кэйа. — Товар оказался не совсем тем, что обещали. Деньги взяли, а концы ушли в воду. Мне не нравится, когда так портят деловую репутацию в городе.

— А при чём тут я?

— Ни при чём. Но вы производите впечатление человека, который любит знать, кто чем торгует и кто кому врёт.

Реннер улыбнулся, но уже осторожнее.

— А вы производите впечатление человека, который много хочет за слишком красивый голос.

— Иногда он окупается.

— Я не люблю лезть в чужие цепочки.

— Правда? — Кэйа чуть склонил голову. — А по вам не скажешь.

Реннер молчал.

Кэйа дал паузе повисеть. Потом подался ближе, опершись локтем на стол, и понизил голос настолько, чтобы собеседнику пришлось наклониться навстречу.

— Послушайте. Я не пришёл ломать вам руки, пугать стражей и переворачивать здесь мебель. Если бы это был тот разговор, вы бы уже это поняли. Я пришёл потому, что предпочитаю оставлять людям возможность выглядеть разумными.

Реннер глянул на него внимательнее.

Вот теперь. Первая тень настоящей настороженности.

— И если я не захочу выглядеть разумным?

— Тогда, боюсь, выглядеть будете заметно хуже.

— Угрожаете?

Кэйа пожал плечом.

— Нет. Констатирую устройство мира.

Реннер усмехнулся, но уже без прежней влажной уверенности.

— Смелый вы для человека, который пришёл один.

— А вы наблюдательны для человека, который до сих пор не спросил, почему я совершенно не боюсь приходить один.

Это подействовало.

Совсем немного. Но достаточно, чтобы Реннер отвёл глаза первым.

Кэйа сидел спокойно. Не давил. Не ускорялся. Самое грубое насилие часто делают именно неторопливо — чтобы жертва успела дорисовать за тебя всё, чего ты ещё не произнёс.

— Мне не нужны все имена, — продолжил он мягко. — Только одно. Кто поставляет товар через северный склад?

— Не знаю.

Ложь. Плохая. Сказанная слишком быстро.

Кэйа кивнул, будто поверил.

— Конечно.

Он допил наконец свой стакан, поставил его на стол и как будто уже собрался вставать. Реннер даже заметно расслабился в эту секунду — и именно тогда Кэйа произнёс, всё так же спокойно:

— Знаете, что мне в вас нравится?

Реннер нахмурился.

— Что?

— Вы не похожи на человека, который умеет выдерживать неприятности молча.

Тот застыл.

Кэйа улыбнулся — мягко, почти дружелюбно.

— Есть люди крепкие. Есть упрямые. Есть те, кто умеет сидеть с разбитым лицом и всё равно молчать из принципа, страха или верности. А есть такие, как вы. Вам важны удобство, деньги, целые зубы, возможность спать без чужих сапог под дверью. Это не оскорбление. Это просто профиль.

— Пошёл ты, — тихо сказал Реннер.

— Уже лучше. Значит, мы начали говорить искренней.

Он не двигался. Не повышал голос. Не трогал собеседника. И именно поэтому Реннер начал потеть.

Кэйа видел это с почти деловым спокойствием. Как врач, заметивший, что нужное лекарство начало действовать.

— Сейчас вы думаете, — сказал он, — насколько я связан с теми людьми, с которыми вам не хотелось бы пересекаться. Ордо ли это, не Ордо, личное ли дело, кто за мной стоит и сколько времени у вас осталось до момента, когда обычный вечер вдруг станет заметно менее обычным. И что самое неприятное — я не собираюсь помогать вам ответом.

Реннер облизнул губы.

— Если ты из Ордо —

— А если да? — перебил Кэйа почти ласково. — Вы правда хотите, чтобы это прозвучало вслух? Здесь? Между жирной посудой и портовыми крысами?

Реннер замолчал.

Кэйа наклонился ещё чуть ближе. Теперь между ними оставалось совсем немного, и Реннер уже не мог отстраниться, не выдав страх открыто.

— Я даю вам редкую возможность, — сказал он. — Вы называете мне имя. Только имя. Я ухожу. Вы остаётесь человеком, который вовремя понял намёк. И все живут дальше с тем количеством достоинства, которое им отпущено.

— А если нет?

На этот раз Кэйа не ответил сразу.

Посмотрел на него. Очень спокойно. Очень внимательно.

Потом перевёл взгляд ниже — на его рот, на шею, на пальцы, стиснувшие кружку, — и снова в глаза.

— Тогда мне придётся стать честнее, чем мне самому хотелось бы.

Этого оказалось достаточно.

Не слова. Не угроза. Не обещание конкретной боли. А именно то, как это было сказано: без злости, без азарта, без нравственного сопротивления. Реннер вдруг увидел перед собой не юного болтуна с красивым лицом и повязкой, а человека, который при необходимости сделает мерзость спокойно и потом пойдёт мыть руки.

Таких боятся сильнее.

— Ладно, — выдавил Реннер. — Ладно.

Кэйа откинулся назад.

— Вот видите. Я же говорил, вы разумный.

Имя Реннер произнёс почти шёпотом.

Потом ещё одно. Потом место. Потом день недели, когда обычно перегружают товар.

Когда человек ломается как нужно, он редко останавливается на одной трещине.

Кэйа слушал, запоминал, изредка уточнял. Ни одной записи. Ни одного резкого движения. Ничего, что выглядело бы победой.

Когда всё было закончено, он встал.

Реннер посмотрел на него снизу вверх уже без всякой влажной наглости.

— Ты обещал, что уйдёшь.

— Так я и ухожу.

— И всё?

Кэйа надел перчатку плотнее.

— А вам, оказывается, нужно больше внимания.

Он бросил на стол монеты за выпивку — свою и чужую.

— Хорошего вечера, Реннер. Постарайтесь не сделать ничего, что заставит меня вспомнить о вас раньше, чем мне будет удобно.

И ушёл.

---

Хельмут выслушал его молча.

Комната к тому часу почти опустела. Пламя в лампе коптило. За окном было уже совсем темно. Имя, место, день, склад, схема передачи — Кэйа изложил всё коротко, без украшений, как обычный служебный доклад.

Хельмут не перебивал. Потом взял лист бумаги, записал только часть и поднял на него взгляд.

— Он сломался быстро.

— Не все любят боль.

— Ты его бил?

— Зачем? Он не из тех, кто требует лишней работы.

Хельмут кивнул.

Ему понравился ответ. Кэйа увидел это сразу и почувствовал что-то вроде брезгливого понимания. Вот оно. Именно это от него и хотели. Не вспыльчивости, не геройства, не громкой преданности закону. Эффективности. Чтобы без следов, без протокола, без неприятного шума.

— Хорошо, — сказал Хельмут. — Свободен.

Ни похвалы. Ни вопросов лишнего рода. Ни морали.

Как будто только что не отправили его делать то, о чём потом будут говорить чужими красивыми словами.

Кэйа встал.

— Разумеется.

У двери Хельмут всё-таки добавил:

— Альберих.

Он обернулся.

— Да?

— У тебя это получается.

Это не было сказано с теплом. Скорее как констатация полезного факта. Так мясник мог бы сказать о ноже, который хорошо входит в сустав.

Кэйа чуть улыбнулся.

— Вы умеете делать комплименты так, что после них хочется проверить карманы.

И вышел.

---

Во дворе было холоднее, чем он ожидал.

Ночной воздух резанул по лицу. Кэйа остановился под аркой, не спеша идти дальше, и только теперь понял, насколько всё это оказалось простым.

Слишком простым.

Он не чувствовал себя победителем. Не чувствовал себя защитником города. И уж точно не чувствовал себя честным человеком, который сделал грязную вещь ради высшего блага.

Это всё — слова для тех, кто любит обмывать совесть риторикой.

На деле осталось другое.

Он вошёл в мерзкое место. Нашёл мерзкого человека. Подобрал к нему правильную манеру. Надавил туда, где тот был мягче всего. Получил результат.

И если быть до конца честным, самое неприятное было не в этом.

А в том, что ему это далось легко.

Без внутренней драки. Без отвращения к себе в процессе. Без необходимости переступать через что-то.

Будто нужная часть уже была внутри. Ждала, когда её наконец позовут по делу.

Кэйа медленно выдохнул и пошёл через двор к лестнице казармы. Под сапогами скрипел мелкий мусор. Из дальнего крыла доносились голоса, чей-то смех, звон кружек. Обычная жизнь Ордо. Люди, которые завтра будут говорить о порядке, долге, защите слабых и прочей чистой ерунде, без которой, конечно, нельзя, но которой никогда не хватает на изнанку.

Он поднялся к себе, закрыл дверь комнаты и только там позволил лицу опустеть.

На столе лежали бумаги. У стены — кувшин с водой. На спинке стула — плащ. Всё аккуратно. Всё под контролем.

Кэйа снял перчатки и посмотрел на руки.

Чистые.

Вот это почему-то вызвало короткий, злой смешок.

Никакой крови. Никакой грязи под ногтями. Никаких следов того, что ты только что сделал с человеком всё, кроме прямого насилия.

Он умылся холодной водой, вытер лицо, но легче не стало. И хуже тоже. Вот что настораживало больше всего — отсутствие настоящего раскаяния. Не потому, что он оправдывал себя. Нет. Просто внутри уже шёл другой счёт.

Контроль. Власть. Эффективность.

Это не были красивые чувства. И всё же они работали. Они давали опору там, где всё остальное давно расползлось. Когда ты не можешь вернуть мёртвого, не можешь исправить близкого человека, не можешь отменить собственное лицо в зеркале, остаётся хотя бы одно: заставить мир отвечать там, где он ещё поддаётся нажиму.

Пугающе было другое.

Ему это понравилось не как удовольствие. Как точность.

Как ощущение, что механизм сел в паз и сработал именно так, как должен.

Кэйа опёрся ладонями о край умывальника и долго смотрел на собственное отражение в тёмном стекле окна рядом.

Пол-лица. Один глаз. Тень повязки. Тонкая, уже привычная усмешка, которой сейчас не было, но которую можно было надеть в любой момент.

Первая черта всегда выглядит незначительной, если переступаешь её без свидетелей.

Не убил. Не избил. Не предал присягу открыто. Просто сделал то, о чём попросили, чуть грязнее, чем это принято называть вслух.

Всегда можно объяснить. Городом. Службой. Пользой. Необходимостью.

Но правда была проще.

Он увидел, что умеет. И теперь уже не сможет честно делать вид, что не умеет.

Кэйа распрямился, вытер руки ещё раз, хотя они давно были сухими, и потянулся к бумагам на столе.

Работа не кончалась. Это было удобно.

Потому что назад, к человеку, который ещё мог бы остановиться из моральной брезгливости, возвращаются только те, кто готов позволить себе слабость.

Кэйа уже не был уверен, что может себе её позволить.