Угол стола (джен)

Будильник прозвенел ровно в семь.

Звук был резким, механическим, каким-то бодрящим — он врезался в утреннюю тишину казармы, как лезвие в масло. Ханджи Зоэ, даже не открывая глаз, привычным, отточенным годами движением нашарила на тумбочке подушку и накрыла ею неугомонный прибор. Будильник всхлипнул, забулькал и замолк, придавленный тканью и её безапелляционным «ещё пять минут».

— М-м-м, — протянула она, зарываясь лицом в одеяло и сворачиваясь клубком.

Одеяло было старым, вытертым, пахло пылью и лошадьми — как и всё в этих казармах. Одна нога свесилась с кровати, упираясь пяткой в холодный пол. Второе одеяло, то, что она скинула ещё вчера, лежало жалкой кучкой у стены. Но Ханджи не чувствовала холода. Ей было тепло, сонно и спокойно.

За стеной кто-то кашлянул — глухо, по-утреннему, с хрипотцой, как будто выкашливал многолетнюю пыль. Где-то в конце коридора хлопнула дверь: новобранцы уже поднимались. Молодые, шумные, они топали к умывальнику, переругивались из-за очереди, грохали котелками. Кто-то засмеялся — звонко, по-мальчишечьи, и этот смех разбил утреннюю тишину на тысячу осколков.

Во дворе всхрапнула лошадь. Конюх — высокий, молчаливый мужчина с вечно опухшими глазами — выводил их из конюшни. Голос у него был низкий, ворчливый, но лошадям, кажется, нравилось: они фыркали в ответ и тыкались мордами в его ладони, выпрашивая кусочек сахара.

Всё шло своим чередом.

А в соседней комнате, размером не больше чулана, где помещались только узкая койка, деревянный стул с отломанной спинкой и вешалка с формой, Моблит Бернер уже стоял босиком на холодном полу и заваривал чай.

Он проснулся за пять минут до будильника — так же, как просыпался каждое утро последние три года. Без содрогания, без тяжёлого вздоха. Просто открыл глаза и сел, свесив ноги с кровати. Потом встал, прошёлся босиком, разминая затёкшие ступни, и подошёл к маленькой железной печке, которую сам же и починил прошлой зимой.

Чайник был старым, ржавым по краям, но верным. Он стоял на печке, поблёскивая помятыми боками, и тихонько шипел, выпуская первую струйку пара. Моблит подождал ровно минуту — ни секундой больше, ни секундой меньше, — потом аккуратно взял его за ручку, завёрнутую в тряпицу, и медленно, чтобы не расплескать, залил кипяток в большую керамическую кружку.

Ту самую. С трещиной на ручке.

Трещину оставила Ханджи Зоэ полгода назад, когда очередной эксперимент пошёл не по плану. Она тогда запустила кружкой в стену — со всей дури, со всей своей бешеной энергией. Кружка глухо стукнулась о доски, отскочила, покатилась по полу. Ханджи даже не посмотрела в её сторону.

Моблит тогда ничего не сказал. Он молча подобрал кружку, долго вертел в руках, проверяя, не потечёт ли, потом поставил обратно на стол — туда, где она и стояла всегда. С тех пор он пил из неё сам, а Ханджи Зоэ наливал в другую. Просто потому, что не хотел, чтобы она поранилась об острый край.

Она даже не заметила подмены.

Конечно, нет.

Он насыпал в заварник мятные листья — щепотку, не больше, но и не меньше, так, чтобы настой получился в меру крепким. Ханджи Зоэ не любила мяту. Каждый раз, когда делала первый глоток, она морщилась, кривилась, иногда даже сплёвывала («Чёрт, Бернер, ну что за дрянь!»). Но пила. Всегда до дна.

Потому что он говорил, что другого чая нет.

На самом деле другой был. Липовый, в жестяной банке, которую он прятал под раковиной, за старыми тряпками.

Моблит приберегал его для особых дней. Для тех, когда Ханджи Зоэ возвращалась с миссии в синяках — огромных, багровых, похожих на следы от щупалец. Когда она сидела на крыльце, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Когда её плечи опускались, будто она несла на себе весь мир, и дышала коротко, рвано, как загнанная лошадь.

В такие дни он заваривал липовый чай. Молча ставил кружку рядом с ней. Молча садился рядом — не слишком близко, чтобы не давить своим присутствием, но и не слишком далеко, чтобы она знала: он здесь.

Она пила чай, не говоря ни слова. И постепенно дыхание выравнивалось, плечи распрямлялись, взгляд оттаивал, возвращался оттуда, где она мысленно хоронила тех, кого не смогла спасти.

Она ни разу не спросила, откуда взялся липовый чай.

Она вообще много чего не замечала.

Моблит затянул потуже пояс на брюках, поправил воротник рубашки — она была чистой, выглаженной, хотя он гладил её вчера вечером при свете коптилки, когда все уже спали. Потом взял деревянный поднос, поставил на него кружку с чаем, рядом — два куска хлеба с маслом.

Не щедро, не скудно. Ровно столько, чтобы она не оголодала до обеда, но и не объелась до отвала. Он знал: если положить больше, она съест всё, потому что рассеянно запихает в рот, не заметив вкуса. Если меньше — будет жаловаться, что он её морит голодом, хотя сама же забыла поесть вчера вечером.

Вчерашняя тарелка с остывшей кашей так и стояла на углу лабораторного стола, когда он зашёл закрыть окно. Каша застыла коркой, ложка торчала из неё как маленький обелиск. Ханджи Зоэ сидела в двух шагах, склонившись над образцом, и что-то яростно чертила на полях карты.

Она не заметила, когда он вошёл. Не заметила, когда он убрал тарелку. Не заметила, когда он протёр стол. Спала, когда он вернулся в полночь, чтобы поставить чистую посуду на место.

Она даже не спросила, куда делась та каша.

Моблит взял поднос, прижал к груди и вышел в коридор.

Половицы скрипели под его босыми ступнями — тихо, негромко, но в утренней тишине каждый звук казался оглушительным. Он шёл медленно, стараясь не расплескать чай. Где-то за поворотом звякнула посуда — повар уже возился у печи, готовил завтрак на сотню голодных ртов.

Дверь в комнату Ханджи Зоэ была приоткрыта. Он толкнул её плечом — бесшумно, привычно — и вошёл.

Она спала на животе, раскинув руки в стороны, будто обнимала невидимого гиганта. Одеяло сползло на пол — почти всё, кроме небольшого клочка, зажатого между её телом и матрасом. Правая нога свешивалась с кровати, левая была согнута в колене и торчала вверх, как заборный кол. Очки лежали на тумбочке рядом с придавленным будильником. Одно стекло блеснуло — в комнату пробился луч солнца, просочившись сквозь грязное окно, пятнистое и мутное.

Моблит остановился на секунду.

Без очков она выглядела моложе. Лет на пять, на семь. Растерянной, уязвимой — какой он видел её всего несколько раз. Только в такие минуты, когда она не знала, что за ней наблюдают.

Сейчас, в этом беззащитном утреннем свете, с разметавшимися по подушке волосами, она казалась не командиром Разведкорпуса, не гениальным учёным, не человеком, который видел смерть ближе, чем кто-либо. Она казалась просто уставшей женщиной, которая забыла, когда в последний раз спала больше четырёх часов подряд.

Моблит поставил поднос на стол — осторожно, чтобы не звякнуть. Поправил край одеяла, сползший на пол: наклонился, подхватил шершавую ткань, накинул на её плечо. Пальцы на секунду замерли в сантиметре от её спины — не касаясь, просто чувствуя тепло, которое исходило от её тела.

Потом выпрямился, развернулся и вышел, не оглядываясь.

Он знал: через час она ворвётся в столовую, потирая глаза, с пятном чернил на щеке, с растрёпанным хвостом, и крикнет:

— Бернер! Где мой отчёт?

И он ответит, как всегда:

— В левом верхнем ящике. Под кружкой.

И она скажет: «Ах да. Молодец».

И он кивнёт.

И всё пойдёт своим чередом.

Сколько ещё дней продлится это «как всегда»?

Может быть, много. Может быть, ни одного.

Он выдохнул, потянулся, хрустнув шеей, и пошёл умываться.

* * *

В столовую Ханджи Зоэ влетела как ураган.

Дверь с грохотом ударилась о стену — так, что штукатурка посыпалась с потолка. Несколько новобранцев вздрогнули, поперхнулись кашей, закашлялись. Леви, сидевший в углу с чашкой чёрного чая, даже бровью не повёл. Привык.

Её хвост растрепался, волосы лезли в лицо, на щеке красовалось пятно чернил — она снова тёрла лицо грязными руками, когда рисовала очередную схему. Рукава рубашки были закатаны до локтей, и Моблит заметил на её левом предплечье свежий синяк — жёлто-зелёный, уже заживающий.

Когда она успела? Вчера на тренировке? Или ударилась о косяк в темноте, когда шла в лабораторию?

Он не спросил. Он знал: она ответит «не помню» или отмахнётся.

— Бернер! — крикнула она через всю столовую, и её голос разлетелся под высокими сводами, как брошенный камень.

Моблит поднялся из-за стола, где пил свой чай — липовый, потому что сегодня он хотел сделать приятно себе, а не кому-то. Кружка была тёплой, почти горячей, и он держал её обеими руками, грея пальцы.

— Я здесь, — сказал он, подходя к ней.

Ханджи Зоэ дышала часто, с присвистом — как будто бежала всю дорогу от лаборатории до столовой. На щеке у неё, помимо чернил, была ещё и полоска грязи, будто она провела рукой по пыльному подоконнику.

— Отчёт! — Она вцепилась ему в рукав, заглядывая в глаза с той самой требовательностью, которая у одних вызывала раздражение, у других — улыбку. — Где отчёт по третьей экспедиции? Я его час назад видела!

— Вы видели черновик, — ответил Моблит, не повышая голоса. — Чистовик у вас в левой руке. Под кружкой.

Ханджи Зоэ моргнула. Медленно, будто переваривая информацию. Потом посмотрела на свою левую руку, в которой действительно была зажата кружка — та самая, старая, с трещиной. Под кружкой, придавленная к груди, лежала стопка бумаг.

— Ах да, — выдохнула она, и напряжение схлынуло с её плеч. Лицо озарилось улыбкой — открытой, детской, почти невинной. — Молодец.

Она хлопнула его по плечу — сильнее, чем следовало бы. Моблит качнулся, но устоял. Там, где её ладонь коснулась его, осталось тепло, которое он почувствовал даже через плотную ткань рубашки.

Она уже отвернулась, плюхнулась на стул напротив того места, где он сидел, и уставилась на его кружку.

— Это что, липовый? — спросила она, принюхиваясь, как собака, учуявшая добычу.

— Да.

— У тебя был липовый?

— Да.

— А мне ты сказал, что только мята.

— Потому что вы не любите липовый, — ответил Моблит спокойно, садясь на своё место и забирая кружку себе. — В прошлый раз вы вылили его в окно.

Она нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Я не…

— Вы вылили. Прямо из кружки. В конюха.

— В конюха? — Ханджи Зоэ вытаращила глаза. — В того, с усами?

— Да.

— И он…

— Косился на вас неделю. Я вам докладывал.

Ханджи Зоэ расхохоталась — громко, заливисто, откинув голову назад. Смех её разнёсся по столовой, заставив нескольких новобранцев улыбнуться. Леви поморщился, поставил кружку на стол и уставился в стену.

Моблит не улыбнулся. Но внутри у него что-то потеплело. Он сделал глоток чая — липовый был сладким, душистым, совсем не таким, как мята, и напоминал ему о доме, которого у него уже не было.

— Совещание через десять минут, — сказал он, ставя кружку на стол. — Вы не успеете поесть, если будете сидеть здесь и вспоминать свои подвиги.

— Я успею! — Ханджи Зоэ схватила с его подноса кусок хлеба (тот самый, с маслом, который он приготовил для неё) и откусила огромный кусок. Крошки посыпались на отчёт, застряли в складках бумаги.

— Вы испачкаете…

— Тем интереснее будет читать, — ответила она с набитым ртом.

Крошка прилипла к её нижней губе. Ханджи слизнула её языком, даже не заметив. Моблит протянул ей салфетку — сложенную вчетверо, чистую.

— Вытритесь.

— Спасибо, мамочка, — пропела она, выхватывая салфетку и проводя ею по лицу. Чернильное пятно размазалось ещё больше, превратившись в огромную кляксу на щеке.

Моблит посмотрел на неё.

Она сидела напротив, жевала хлеб, щурилась на свет из окна, теребила край отчёта грязными пальцами. Волосы выбились из хвоста и лезли в глаза, но она не поправляла. Очки сидели криво — левое стекло выше правого.

Он смотрел и думал: «Как бы я хотел, чтобы это никогда не кончалось».

Вслух он сказал:

— Пойдёмте. Эрвин не любит опозданий.

— А кто любит? — спросила она, вставая и отряхивая крошки с груди.

— Леви, — ответил Моблит, направляясь к выходу.

Ханджи Зоэ снова рассмеялась и пошла за ним, на ходу поправляя хвост и вытирая лицо уже второй салфеткой, которую он предусмотрительно сунул ей в карман.

* * *

В комнате для совещаний было сумрачно и пахло старой бумагой.

Эрвин стоял у карты, скрестив руки на груди. Его лицо ничего не выражало — ни беспокойства, ни усталости, ни интереса. Только холодная, тяжёлая сосредоточенность.

Леви сидел в углу на подоконнике — ноги скрещены, нож в одной руке, точильный камень в другой. Металл скрипел о камень: ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш. Этот звук был здесь таким же привычным, как дыхание.

— Опоздали на три минуты, — сказал Эрвин, когда Ханджи Зоэ плюхнулась на стул.

— Бернер задержал, — ответила она, стрельнув глазами в Моблита.

— Я ждал вас, — невозмутимо ответил он, раскрывая блокнот и доставая карандаш.

Эрвин перевёл взгляд с неё на него, потом обратно. Ничего не сказал.

— Начнём.

Он развернул карту — огромную, во всю стену, испещрённую стрелками, крестами, датами и пометками, которые Моблит перестал расшифровывать ещё год назад. Это был чужой язык. Язык стратега.

— Разведка на северо-восток, — начал Эрвин. — Три отряда. Стандартный маршрут с небольшим смещением к востоку.

Он провёл пальцем по карте, оставляя за собой невидимый след. Моблит записывал — быстро, аккуратно, без единой помарки.

— Патрульные видели следы неопознанного титана. Не угроза. Просто аномалия.

— Аномалия — это всегда интересно, — вставила Ханджи Зоэ, подавшись вперёд. Её глаза заблестели — тот самый огонь, который появлялся у неё, когда речь заходила о чём-то новом. — А что за аномалия? Размер? Поведение? Может, он…

— Зоэ, — перебил Эрвин. — Потом. Сначала карта.

— Но, командир, это же…

— Потом.

Ханджи Зоэ замолчала, но Моблит увидел, как её пальцы забарабанили по столу — быстро, нервно, словно она отбивала дробь. Она закусила губу, сдерживая следующий вопрос.

Моблит протянул ей чистый лист бумаги и карандаш — не глядя, привычным жестом. Она взяла, не глядя, и тут же начала чиркать на полях, выпуская наружу то, что нельзя было сказать вслух.

Он краем глаза заглянул в лист. Там, среди бессвязных записей о титанах, распускался карикатурный Эрвин — с огромными бровями, лысиной и руками, сложенными на груди.

Усы она добавила уже в этом году. Брови — в прошлом.

Моблит ничего не сказал.

Эрвин продолжил:

— Отряды распределены. Маршруты согласованы. Выход завтра на рассвете.

Он взглянул на Моблита.

— Бернер, вы с отрядом Зоэ идёте в центре. Прикрытие флангов.

— Понял, — ответил Моблит, записывая. Карандаш скользнул по бумаге — ровно, без дрожи.

— Леви, вы с западной стороны.

Леви кивнул, даже не подняв головы. Нож продолжал скрести о камень: ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш.

Ханджи Зоэ подняла руку.

— Можно вопрос?

— Если это про титанов — нет, — ответил Эрвин, не поворачивая головы.

— А если это не про титанов?

— Всё равно нет.

Ханджи Зоэ обиженно выдохнула, опустила руку и уткнулась в свой лист. Моблит заметил, как она добавила Эрвину козлиную бородку.

Он не улыбнулся. Но внутри что-то потеплело.

Через десять минут, когда Эрвин перешёл к деталям предыдущей экспедиции, Ханджи Зоэ начала путаться в датах. Это случалось всегда, когда она увлекалась — цифры смешивались в голове, переставлялись, заменялись другими.

— …и тогда, седьмого апреля, мы зафиксировали тот самый всплеск, — говорила она, размахивая руками. — Или восьмого?

— Седьмого, — тихо сказал Моблит, не поднимая глаз от блокнота.

— Седьмого! — громко поправила себя Ханджи Зоэ. — Точно. Спасибо, Бернер.

Эрвин перевёл взгляд на Моблита. Коротко, колюче, как укол иглой.

В этом взгляде было всё: усталость, признательность и вопрос, который никто не задавал вслух:

«Как ты это выдерживаешь?»

Моблит не знал ответа. Он просто кивнул и вернулся к записям.

Эрвин отвернулся.

Леви по-прежнему точил нож.

* * *

После обеда Ханджи Зоэ заперлась в лаборатории.

Моблит услышал щелчок замка ещё из коридора — она поворачивала ключ дважды, хотя дверь и так закрывалась плотно. Это был её ритуал.

Он подождал двадцать минут. Ровно двадцать. Сел на скамейку у стены, вытянул ноги, сложил руки на груди. В коридоре было тихо и темно — только тусклая лампа горела в дальнем конце, отбрасывая жёлтые блики на каменный пол.

Через двадцать минут он встал, подошёл к двери и постучал. Коротко: три удара.

— Войдите! — крикнули изнутри.

Он вошёл — не спрашивая разрешения, потому что давно уже не спрашивал.

Лаборатория встретила его знакомым запахом: формалин, старая кровь, сухая трава и ещё что-то сладковато-гнилостное, что исходило от образцов в банках. Столы были завалены инструментами — пинцеты, скальпели, стеклянные палочки, мензурки. Посередине, в самом центре этого хаоса, сидела Ханджи Зоэ.

— Я принёс воду, — сказал Моблит, ставя на свободный угол стола кувшин и стакан. — И хлеб. И запасную лампу. Ваша мигает.

Он кивнул на старую лампу в углу — она действительно мигала, то разгораясь, то угасая, словно собиралась умереть с минуты на минуту.

— Поставь в угол, — бросила Ханджи Зоэ, не оборачиваясь. — И не уходи. Мне нужен кто-то, кто будет записывать.

Он поставил лампу в угол. Старую убрал под стол. Потом сел на свой обычный стул — тот, что стоял у стены, откуда виден был весь стол и её профиль. Достал блокнот, карандаш. Приготовился.

— Итак, — Ханджи Зоэ выпрямилась, и в её голосе появилась та самая нотка — предвкушение, близкое к ликованию. — Смотрим на реакцию №47. Фосфор добавлен. Температура — комнатная. Фиксируем изменения.

Она опустила пинцет в банку. Жидкость колыхнулась — мутная, зеленоватая, похожая на болотную воду. Образец, бледно-серый кусок титаньей плоти, дёрнулся. Один раз. Коротко. Как будто его ударило током.

Моблит записал.

— Сокращение тканей, — Ханджи Зоэ придвинулась ближе, почти касаясь носом стекла. Её глаза расширились, зрачки увеличились. — Минимум на два миллиметра. Это не мышечная память. Это что-то другое. Запиши.

— Записал.

— Я не закончила.

— Вы никогда не заканчиваете.

— Потому что не с кем разговаривать, — огрызнулась она, но без злости. Просто так, по привычке.

Они работали в тишине. Только шелест бумаги, скрип пинцета, тяжёлое дыхание Ханджи Зоэ, когда она склонялась над очередным образцом. Иногда она вскрикивала: «О! Смотри!», и Моблит поднимал голову, смотрел на какой-нибудь пузырёк в банке или подёргивание титаньей ткани, кивал и снова утыкался в записи.

Иногда она задавала вопросы — не ему, пространству, тишине.

— Почему они регенерируют? — бормотала она, встряхивая банку. — Откуда берётся энергия? Что заставляет их двигаться, когда сердце уже не бьёт?

Иногда он отвечал:

— Возможно, это связано с солнцем.

— Титаны активнее днём, — подхватывала она, не оборачиваясь. — Но ночью они тоже двигаются. Просто медленнее. Значит, солнце не источник энергии. Или не единственный.

— Записал.

— Я не просила записывать.

— Я записываю всё. Вы знаете.

Она замолкала. Потом снова начинала бормотать, переставляла банки, чертила схемы на клочках бумаги, тут же их перечёркивала.

Моблит сидел и смотрел на неё.

На её сгорбленную спину, на выбившиеся из хвоста волосы, на то, как она закусывает губу, когда образец не подчиняется. На то, как её пальцы дрожат от усталости, но всё равно продолжают работать. На то, как очки сползают на кончик носа, и она поправляет их тыльной стороной ладони, оставляя на стекле чёрную полосу.

В девятом часу она выдохлась.

Моблит увидел это раньше, чем она сама. По движениям — замедленным, тяжёлым, почти сонным. По тому, как она дважды взяла один и тот же инструмент и положила обратно, не использовав. По тому, как перестала говорить и просто молча водила пинцетом, будто в трансе.

— Хватит, — сказал он.

— Что?

— Хватит на сегодня. Вы устали. Ошибки начнутся через полчаса. Максимум.

Ханджи Зоэ резко обернулась. На её лице было написано возмущение — она открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но встретилась с его взглядом. Спокойным, неподвижным, ничего не требующим. Просто констатирующим факт.

Рот закрылся. Плечи опустились.

— Ты прав, — сказала она. Голос был хриплым, как будто она не пила несколько часов. — Чёрт. Ты всегда прав.

Она сняла очки. Положила на стол. Потёрла переносицу — там осталась глубокая красная полоса.

— Вы не спали двое суток, — сказал Моблит, вставая.

— Я спала. Четыре часа. Вчера.

— Это не считается.

— Для меня считается.

Он подошёл к шкафу, достал плед — старый, выцветший, тот, который она вечно сбрасывала на пол. Накинул ей на плечи.

Ханджи Зоэ вздрогнула от неожиданности — её плечи были холодными, даже сквозь ткань рубашки он почувствовал этот холод. Она не отстранилась.

— Идите спать, — сказал он.

— А ты?

— Я уберу здесь.

Она посмотрела на него. Долго. Глаза у неё были красными — не от слёз, от усталости. Тени залегли под нижними веками.

— Ты странный, Бернер, — сказала она.

— Я знаю.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Она встала, запахнулась в плед, как в плащ, и вышла, даже не взглянув на стол, заваленный инструментами.

Моблит остался один.

* * *

Он убирал лабораторию долго, тщательно, почти с одержимостью.

Инструменты — на свои места, в порядке убывания размера. Банки — в шкаф, от малой к большой. Заварник — сполоснуть, поставить на печку. Кружки — вымыть, вытереть, перевернуть вверх дном на полотенце.

Он делал всё это медленно, почти ритуально, как будто хотел запомнить каждое движение.

Потом вышел в коридор. Прошёл мимо её комнаты. Остановился.

Из-за двери не доносилось ни звука. Наверное, она уже спала — упала на кровать, даже не раздевшись, и вырубилась в ту же секунду, как голова коснулась подушки.

Моблит постоял. Послушал. Потом пошёл дальше.

В своей комнате он сел на койку, достал из-под матраса потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте и открыл её.

Там были имена. Длинный список, исписанный мелким, убористым почерком.

Карл Вагнер. Томас Мюллер. Грета Шмидт. Франц Беккер. Эрих Лёвен…

Те, кого он не смог спасти. Те, кто ушёл на его глазах. Те, чьи лица он помнил так же ясно, как лицо Ханджи Зоэ.

Он записывал их, чтобы не забыть. Чтобы помнить, почему каждое утро встаёт и заваривает чай. Почему каждый вечер проверяет, закрыто ли окно в лаборатории. Почему завёл будильник в её комнате на годы вперёд.

Он перелистнул ближе к концу. На последней заполненной странице было одно предложение. Мелким, почти нечитаемым почерком, как заклинание.

«Если меня не станет — откройте третий ящик её стола. Не раньше, чем через три дня»

Он смотрел на эти слова. Карандаш в его пальцах дрожал — едва заметно, но он чувствовал эту дрожь в костях.

Потом закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

Лёг на спину. Закрыл глаза.

В комнате Ханджи Зоэ тикал будильник.

Каждую минуту. Каждую секунду. Напоминая, что время уходит.

Моблит завёл его на завтрашнее утро — машинально, привычно, как делал каждую ночь.

Он не знал, сколько ещё будет этих «каждых ночей».

Может быть, много.

Может быть, ни одной.

Он повернулся на бок, прижался лбом к холодной стене, за которой она спала. За которой она дышала.

За которой она была жива.

И закрыл глаза.