Угол стола (джен)

Будильник прозвенел ровно в семь.

Звук был резким, механическим, каким-то бодрящим — он врезался в утреннюю тишину казармы, как лезвие в масло. Ханджи Зоэ, даже не открывая глаз, привычным, отточенным годами движением нашарила на тумбочке подушку и накрыла ею неугомонный прибор. Будильник всхлипнул, забулькал и замолк, придавленный тканью и её безапелляционным «ещё пять минут».

— М-м-м, — протянула она, зарываясь лицом в одеяло и сворачиваясь клубком.

Одеяло было старым, вытертым, пахло пылью и лошадьми — как и всё в этих казармах. Одна нога свесилась с кровати, упираясь пяткой в холодный пол. Второе одеяло, то, что она скинула ещё вчера, лежало жалкой кучкой у стены. Но Ханджи не чувствовала холода. Ей было тепло, сонно и спокойно.

За стеной кто-то кашлянул — глухо, по-утреннему, с хрипотцой, как будто выкашливал многолетнюю пыль. Где-то в конце коридора хлопнула дверь: новобранцы уже поднимались. Молодые, шумные, они топали к умывальнику, переругивались из-за очереди, грохали котелками. Кто-то засмеялся — звонко, по-мальчишечьи, и этот смех разбил утреннюю тишину на тысячу осколков.

Во дворе всхрапнула лошадь. Конюх — высокий, молчаливый мужчина с вечно опухшими глазами — выводил их из конюшни. Голос у него был низкий, ворчливый, но лошадям, кажется, нравилось: они фыркали в ответ и тыкались мордами в его ладони, выпрашивая кусочек сахара.

Всё шло своим чередом.

А в соседней комнате, размером не больше чулана, где помещались только узкая койка, деревянный стул с отломанной спинкой и вешалка с формой, Моблит Бернер уже стоял босиком на холодном полу и заваривал чай.

Он проснулся за пять минут до будильника — так же, как просыпался каждое утро последние три года. Без содрогания, без тяжёлого вздоха. Просто открыл глаза и сел, свесив ноги с кровати. Потом встал, прошёлся босиком, разминая затёкшие ступни, и подошёл к маленькой железной печке, которую сам же и починил прошлой зимой.

Чайник был старым, ржавым по краям, но верным. Он стоял на печке, поблёскивая помятыми боками, и тихонько шипел, выпуская первую струйку пара. Моблит подождал ровно минуту — ни секундой больше, ни секундой меньше, — потом аккуратно взял его за ручку, завёрнутую в тряпицу, и медленно, чтобы не расплескать, залил кипяток в большую керамическую кружку.

Ту самую. С трещиной на ручке.

Трещину оставила Ханджи Зоэ полгода назад, когда очередной эксперимент пошёл не по плану. Она тогда запустила кружкой в стену — со всей дури, со всей своей бешеной энергией. Кружка глухо стукнулась о доски, отскочила, покатилась по полу. Ханджи даже не посмотрела в её сторону.

Моблит тогда ничего не сказал. Он молча подобрал кружку, долго вертел в руках, проверяя, не потечёт ли, потом поставил обратно на стол — туда, где она и стояла всегда. С тех пор он пил из неё сам, а Ханджи Зоэ наливал в другую. Просто потому, что не хотел, чтобы она поранилась об острый край.

Она даже не заметила подмены.

Конечно, нет.

Он насыпал в заварник мятные листья — щепотку, не больше, но и не меньше, так, чтобы настой получился в меру крепким. Ханджи Зоэ не любила мяту. Каждый раз, когда делала первый глоток, она морщилась, кривилась, иногда даже сплёвывала («Чёрт, Бернер, ну что за дрянь!»). Но пила. Всегда до дна.

Потому что он говорил, что другого чая нет.

На самом деле другой был. Липовый, в жестяной банке, которую он прятал под раковиной, за старыми тряпками.

Моблит приберегал его для особых дней. Для тех, когда Ханджи Зоэ возвращалась с миссии в синяках — огромных, багровых, похожих на следы от щупалец. Когда она сидела на крыльце, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Когда её плечи опускались, будто она несла на себе весь мир, и дышала коротко, рвано, как загнанная лошадь.

В такие дни он заваривал липовый чай. Молча ставил кружку рядом с ней. Молча садился рядом — не слишком близко, чтобы не давить своим присутствием, но и не слишком далеко, чтобы она знала: он здесь.

Она пила чай, не говоря ни слова. И постепенно дыхание выравнивалось, плечи распрямлялись, взгляд оттаивал, возвращался оттуда, где она мысленно хоронила тех, кого не смогла спасти.

Она ни разу не спросила, откуда взялся липовый чай.

Она вообще много чего не замечала.

Моблит затянул потуже пояс на брюках, поправил воротник рубашки — она была чистой, выглаженной, хотя он гладил её вчера вечером при свете коптилки, когда все уже спали. Потом взял деревянный поднос, поставил на него кружку с чаем, рядом — два куска хлеба с маслом.

Не щедро, не скудно. Ровно столько, чтобы она не оголодала до обеда, но и не объелась до отвала. Он знал: если положить больше, она съест всё, потому что рассеянно запихает в рот, не заметив вкуса. Если меньше — будет жаловаться, что он её морит голодом, хотя сама же забыла поесть вчера вечером.

Вчерашняя тарелка с остывшей кашей так и стояла на углу лабораторного стола, когда он зашёл закрыть окно. Каша застыла коркой, ложка торчала из неё как маленький обелиск. Ханджи Зоэ сидела в двух шагах, склонившись над образцом, и что-то яростно чертила на полях карты.

Она не заметила, когда он вошёл. Не заметила, когда он убрал тарелку. Не заметила, когда он протёр стол. Спала, когда он вернулся в полночь, чтобы поставить чистую посуду на место.

Она даже не спросила, куда делась та каша.

Моблит взял поднос, прижал к груди и вышел в коридор.

Половицы скрипели под его босыми ступнями — тихо, негромко, но в утренней тишине каждый звук казался оглушительным. Он шёл медленно, стараясь не расплескать чай. Где-то за поворотом звякнула посуда — повар уже возился у печи, готовил завтрак на сотню голодных ртов.

Дверь в комнату Ханджи Зоэ была приоткрыта. Он толкнул её плечом — бесшумно, привычно — и вошёл.

Она спала на животе, раскинув руки в стороны, будто обнимала невидимого гиганта. Одеяло сползло на пол — почти всё, кроме небольшого клочка, зажатого между её телом и матрасом. Правая нога свешивалась с кровати, левая была согнута в колене и торчала вверх, как заборный кол. Очки лежали на тумбочке рядом с придавленным будильником. Одно стекло блеснуло — в комнату пробился луч солнца, просочившись сквозь грязное окно, пятнистое и мутное.

Моблит остановился на секунду.

Без очков она выглядела моложе. Лет на пять, на семь. Растерянной, уязвимой — какой он видел её всего несколько раз. Только в такие минуты, когда она не знала, что за ней наблюдают.

Сейчас, в этом беззащитном утреннем свете, с разметавшимися по подушке волосами, она казалась не командиром Разведкорпуса, не гениальным учёным, не человеком, который видел смерть ближе, чем кто-либо. Она казалась просто уставшей женщиной, которая забыла, когда в последний раз спала больше четырёх часов подряд.

Моблит поставил поднос на стол — осторожно, чтобы не звякнуть. Поправил край одеяла, сползший на пол: наклонился, подхватил шершавую ткань, накинул на её плечо. Пальцы на секунду замерли в сантиметре от её спины — не касаясь, просто чувствуя тепло, которое исходило от её тела.

Потом выпрямился, развернулся и вышел, не оглядываясь.

Он знал: через час она ворвётся в столовую, потирая глаза, с пятном чернил на щеке, с растрёпанным хвостом, и крикнет:

— Бернер! Где мой отчёт?

И он ответит, как всегда:

— В левом верхнем ящике. Под кружкой.

И она скажет: «Ах да. Молодец».

И он кивнёт.

И всё пойдёт своим чередом.

Сколько ещё дней продлится это «как всегда»?

Может быть, много. Может быть, ни одного.

Он выдохнул, потянулся, хрустнув шеей, и пошёл умываться.

* * *

В столовую Ханджи Зоэ влетела как ураган.

Дверь с грохотом ударилась о стену — так, что штукатурка посыпалась с потолка. Несколько новобранцев вздрогнули, поперхнулись кашей, закашлялись. Леви, сидевший в углу с чашкой чёрного чая, даже бровью не повёл. Привык.

Её хвост растрепался, волосы лезли в лицо, на щеке красовалось пятно чернил — она снова тёрла лицо грязными руками, когда рисовала очередную схему. Рукава рубашки были закатаны до локтей, и Моблит заметил на её левом предплечье свежий синяк — жёлто-зелёный, уже заживающий.

Когда она успела? Вчера на тренировке? Или ударилась о косяк в темноте, когда шла в лабораторию?

Он не спросил. Он знал: она ответит «не помню» или отмахнётся.

— Бернер! — крикнула она через всю столовую, и её голос разлетелся под высокими сводами, как брошенный камень.

Моблит поднялся из-за стола, где пил свой чай — липовый, потому что сегодня он хотел сделать приятно себе, а не кому-то. Кружка была тёплой, почти горячей, и он держал её обеими руками, грея пальцы.

— Я здесь, — сказал он, подходя к ней.

Ханджи Зоэ дышала часто, с присвистом — как будто бежала всю дорогу от лаборатории до столовой. На щеке у неё, помимо чернил, была ещё и полоска грязи, будто она провела рукой по пыльному подоконнику.

— Отчёт! — Она вцепилась ему в рукав, заглядывая в глаза с той самой требовательностью, которая у одних вызывала раздражение, у других — улыбку. — Где отчёт по третьей экспедиции? Я его час назад видела!

— Вы видели черновик, — ответил Моблит, не повышая голоса. — Чистовик у вас в левой руке. Под кружкой.

Ханджи Зоэ моргнула. Медленно, будто переваривая информацию. Потом посмотрела на свою левую руку, в которой действительно была зажата кружка — та самая, старая, с трещиной. Под кружкой, придавленная к груди, лежала стопка бумаг.

— Ах да, — выдохнула она, и напряжение схлынуло с её плеч. Лицо озарилось улыбкой — открытой, детской, почти невинной. — Молодец.

Она хлопнула его по плечу — сильнее, чем следовало бы. Моблит качнулся, но устоял. Там, где её ладонь коснулась его, осталось тепло, которое он почувствовал даже через плотную ткань рубашки.

Она уже отвернулась, плюхнулась на стул напротив того места, где он сидел, и уставилась на его кружку.

— Это что, липовый? — спросила она, принюхиваясь, как собака, учуявшая добычу.

— Да.

— У тебя был липовый?

— Да.

— А мне ты сказал, что только мята.

— Потому что вы не любите липовый, — ответил Моблит спокойно, садясь на своё место и забирая кружку себе. — В прошлый раз вы вылили его в окно.

Она нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Я не…

— Вы вылили. Прямо из кружки. В конюха.

— В конюха? — Ханджи Зоэ вытаращила глаза. — В того, с усами?

— Да.

— И он…

— Косился на вас неделю. Я вам докладывал.

Ханджи Зоэ расхохоталась — громко, заливисто, откинув голову назад. Смех её разнёсся по столовой, заставив нескольких новобранцев улыбнуться. Леви поморщился, поставил кружку на стол и уставился в стену.

Моблит не улыбнулся. Но внутри у него что-то потеплело. Он сделал глоток чая — липовый был сладким, душистым, совсем не таким, как мята, и напоминал ему о доме, которого у него уже не было.

— Совещание через десять минут, — сказал он, ставя кружку на стол. — Вы не успеете поесть, если будете сидеть здесь и вспоминать свои подвиги.

— Я успею! — Ханджи Зоэ схватила с его подноса кусок хлеба (тот самый, с маслом, который он приготовил для неё) и откусила огромный кусок. Крошки посыпались на отчёт, застряли в складках бумаги.

— Вы испачкаете…

— Тем интереснее будет читать, — ответила она с набитым ртом.

Крошка прилипла к её нижней губе. Ханджи слизнула её языком, даже не заметив. Моблит протянул ей салфетку — сложенную вчетверо, чистую.

— Вытритесь.

— Спасибо, мамочка, — пропела она, выхватывая салфетку и проводя ею по лицу. Чернильное пятно размазалось ещё больше, превратившись в огромную кляксу на щеке.

Моблит посмотрел на неё.

Она сидела напротив, жевала хлеб, щурилась на свет из окна, теребила край отчёта грязными пальцами. Волосы выбились из хвоста и лезли в глаза, но она не поправляла. Очки сидели криво — левое стекло выше правого.

Он смотрел и думал: «Как бы я хотел, чтобы это никогда не кончалось».

Вслух он сказал:

— Пойдёмте. Эрвин не любит опозданий.

— А кто любит? — спросила она, вставая и отряхивая крошки с груди.

— Леви, — ответил Моблит, направляясь к выходу.

Ханджи Зоэ снова рассмеялась и пошла за ним, на ходу поправляя хвост и вытирая лицо уже второй салфеткой, которую он предусмотрительно сунул ей в карман.

* * *

В комнате для совещаний было сумрачно и пахло старой бумагой.

Эрвин стоял у карты, скрестив руки на груди. Его лицо ничего не выражало — ни беспокойства, ни усталости, ни интереса. Только холодная, тяжёлая сосредоточенность.

Леви сидел в углу на подоконнике — ноги скрещены, нож в одной руке, точильный камень в другой. Металл скрипел о камень: ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш. Этот звук был здесь таким же привычным, как дыхание.

— Опоздали на три минуты, — сказал Эрвин, когда Ханджи Зоэ плюхнулась на стул.

— Бернер задержал, — ответила она, стрельнув глазами в Моблита.

— Я ждал вас, — невозмутимо ответил он, раскрывая блокнот и доставая карандаш.

Эрвин перевёл взгляд с неё на него, потом обратно. Ничего не сказал.

— Начнём.

Он развернул карту — огромную, во всю стену, испещрённую стрелками, крестами, датами и пометками, которые Моблит перестал расшифровывать ещё год назад. Это был чужой язык. Язык стратега.

— Разведка на северо-восток, — начал Эрвин. — Три отряда. Стандартный маршрут с небольшим смещением к востоку.

Он провёл пальцем по карте, оставляя за собой невидимый след. Моблит записывал — быстро, аккуратно, без единой помарки.

— Патрульные видели следы неопознанного титана. Не угроза. Просто аномалия.

— Аномалия — это всегда интересно, — вставила Ханджи Зоэ, подавшись вперёд. Её глаза заблестели — тот самый огонь, который появлялся у неё, когда речь заходила о чём-то новом. — А что за аномалия? Размер? Поведение? Может, он…

— Зоэ, — перебил Эрвин. — Потом. Сначала карта.

— Но, командир, это же…

— Потом.

Ханджи Зоэ замолчала, но Моблит увидел, как её пальцы забарабанили по столу — быстро, нервно, словно она отбивала дробь. Она закусила губу, сдерживая следующий вопрос.

Моблит протянул ей чистый лист бумаги и карандаш — не глядя, привычным жестом. Она взяла, не глядя, и тут же начала чиркать на полях, выпуская наружу то, что нельзя было сказать вслух.

Он краем глаза заглянул в лист. Там, среди бессвязных записей о титанах, распускался карикатурный Эрвин — с огромными бровями, лысиной и руками, сложенными на груди.

Усы она добавила уже в этом году. Брови — в прошлом.

Моблит ничего не сказал.

Эрвин продолжил:

— Отряды распределены. Маршруты согласованы. Выход завтра на рассвете.

Он взглянул на Моблита.

— Бернер, вы с отрядом Зоэ идёте в центре. Прикрытие флангов.

— Понял, — ответил Моблит, записывая. Карандаш скользнул по бумаге — ровно, без дрожи.

— Леви, вы с западной стороны.

Леви кивнул, даже не подняв головы. Нож продолжал скрести о камень: ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш.

Ханджи Зоэ подняла руку.

— Можно вопрос?

— Если это про титанов — нет, — ответил Эрвин, не поворачивая головы.

— А если это не про титанов?

— Всё равно нет.

Ханджи Зоэ обиженно выдохнула, опустила руку и уткнулась в свой лист. Моблит заметил, как она добавила Эрвину козлиную бородку.

Он не улыбнулся. Но внутри что-то потеплело.

Через десять минут, когда Эрвин перешёл к деталям предыдущей экспедиции, Ханджи Зоэ начала путаться в датах. Это случалось всегда, когда она увлекалась — цифры смешивались в голове, переставлялись, заменялись другими.

— …и тогда, седьмого апреля, мы зафиксировали тот самый всплеск, — говорила она, размахивая руками. — Или восьмого?

— Седьмого, — тихо сказал Моблит, не поднимая глаз от блокнота.

— Седьмого! — громко поправила себя Ханджи Зоэ. — Точно. Спасибо, Бернер.

Эрвин перевёл взгляд на Моблита. Коротко, колюче, как укол иглой.

В этом взгляде было всё: усталость, признательность и вопрос, который никто не задавал вслух:

«Как ты это выдерживаешь?»

Моблит не знал ответа. Он просто кивнул и вернулся к записям.

Эрвин отвернулся.

Леви по-прежнему точил нож.

* * *

После обеда Ханджи Зоэ заперлась в лаборатории.

Моблит услышал щелчок замка ещё из коридора — она поворачивала ключ дважды, хотя дверь и так закрывалась плотно. Это был её ритуал.

Он подождал двадцать минут. Ровно двадцать. Сел на скамейку у стены, вытянул ноги, сложил руки на груди. В коридоре было тихо и темно — только тусклая лампа горела в дальнем конце, отбрасывая жёлтые блики на каменный пол.

Через двадцать минут он встал, подошёл к двери и постучал. Коротко: три удара.

— Войдите! — крикнули изнутри.

Он вошёл — не спрашивая разрешения, потому что давно уже не спрашивал.

Лаборатория встретила его знакомым запахом: формалин, старая кровь, сухая трава и ещё что-то сладковато-гнилостное, что исходило от образцов в банках. Столы были завалены инструментами — пинцеты, скальпели, стеклянные палочки, мензурки. Посередине, в самом центре этого хаоса, сидела Ханджи Зоэ.

— Я принёс воду, — сказал Моблит, ставя на свободный угол стола кувшин и стакан. — И хлеб. И запасную лампу. Ваша мигает.

Он кивнул на старую лампу в углу — она действительно мигала, то разгораясь, то угасая, словно собиралась умереть с минуты на минуту.

— Поставь в угол, — бросила Ханджи Зоэ, не оборачиваясь. — И не уходи. Мне нужен кто-то, кто будет записывать.

Он поставил лампу в угол. Старую убрал под стол. Потом сел на свой обычный стул — тот, что стоял у стены, откуда виден был весь стол и её профиль. Достал блокнот, карандаш. Приготовился.

— Итак, — Ханджи Зоэ выпрямилась, и в её голосе появилась та самая нотка — предвкушение, близкое к ликованию. — Смотрим на реакцию №47. Фосфор добавлен. Температура — комнатная. Фиксируем изменения.

Она опустила пинцет в банку. Жидкость колыхнулась — мутная, зеленоватая, похожая на болотную воду. Образец, бледно-серый кусок титаньей плоти, дёрнулся. Один раз. Коротко. Как будто его ударило током.

Моблит записал.

— Сокращение тканей, — Ханджи Зоэ придвинулась ближе, почти касаясь носом стекла. Её глаза расширились, зрачки увеличились. — Минимум на два миллиметра. Это не мышечная память. Это что-то другое. Запиши.

— Записал.

— Я не закончила.

— Вы никогда не заканчиваете.

— Потому что не с кем разговаривать, — огрызнулась она, но без злости. Просто так, по привычке.

Они работали в тишине. Только шелест бумаги, скрип пинцета, тяжёлое дыхание Ханджи Зоэ, когда она склонялась над очередным образцом. Иногда она вскрикивала: «О! Смотри!», и Моблит поднимал голову, смотрел на какой-нибудь пузырёк в банке или подёргивание титаньей ткани, кивал и снова утыкался в записи.

Иногда она задавала вопросы — не ему, пространству, тишине.

— Почему они регенерируют? — бормотала она, встряхивая банку. — Откуда берётся энергия? Что заставляет их двигаться, когда сердце уже не бьёт?

Иногда он отвечал:

— Возможно, это связано с солнцем.

— Титаны активнее днём, — подхватывала она, не оборачиваясь. — Но ночью они тоже двигаются. Просто медленнее. Значит, солнце не источник энергии. Или не единственный.

— Записал.

— Я не просила записывать.

— Я записываю всё. Вы знаете.

Она замолкала. Потом снова начинала бормотать, переставляла банки, чертила схемы на клочках бумаги, тут же их перечёркивала.

Моблит сидел и смотрел на неё.

На её сгорбленную спину, на выбившиеся из хвоста волосы, на то, как она закусывает губу, когда образец не подчиняется. На то, как её пальцы дрожат от усталости, но всё равно продолжают работать. На то, как очки сползают на кончик носа, и она поправляет их тыльной стороной ладони, оставляя на стекле чёрную полосу.

В девятом часу она выдохлась.

Моблит увидел это раньше, чем она сама. По движениям — замедленным, тяжёлым, почти сонным. По тому, как она дважды взяла один и тот же инструмент и положила обратно, не использовав. По тому, как перестала говорить и просто молча водила пинцетом, будто в трансе.

— Хватит, — сказал он.

— Что?

— Хватит на сегодня. Вы устали. Ошибки начнутся через полчаса. Максимум.

Ханджи Зоэ резко обернулась. На её лице было написано возмущение — она открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но встретилась с его взглядом. Спокойным, неподвижным, ничего не требующим. Просто констатирующим факт.

Рот закрылся. Плечи опустились.

— Ты прав, — сказала она. Голос был хриплым, как будто она не пила несколько часов. — Чёрт. Ты всегда прав.

Она сняла очки. Положила на стол. Потёрла переносицу — там осталась глубокая красная полоса.

— Вы не спали двое суток, — сказал Моблит, вставая.

— Я спала. Четыре часа. Вчера.

— Это не считается.

— Для меня считается.

Он подошёл к шкафу, достал плед — старый, выцветший, тот, который она вечно сбрасывала на пол. Накинул ей на плечи.

Ханджи Зоэ вздрогнула от неожиданности — её плечи были холодными, даже сквозь ткань рубашки он почувствовал этот холод. Она не отстранилась.

— Идите спать, — сказал он.

— А ты?

— Я уберу здесь.

Она посмотрела на него. Долго. Глаза у неё были красными — не от слёз, от усталости. Тени залегли под нижними веками.

— Ты странный, Бернер, — сказала она.

— Я знаю.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Она встала, запахнулась в плед, как в плащ, и вышла, даже не взглянув на стол, заваленный инструментами.

Моблит остался один.

* * *

Он убирал лабораторию долго, тщательно, почти с одержимостью.

Инструменты — на свои места, в порядке убывания размера. Банки — в шкаф, от малой к большой. Заварник — сполоснуть, поставить на печку. Кружки — вымыть, вытереть, перевернуть вверх дном на полотенце.

Он делал всё это медленно, почти ритуально, как будто хотел запомнить каждое движение.

Потом вышел в коридор. Прошёл мимо её комнаты. Остановился.

Из-за двери не доносилось ни звука. Наверное, она уже спала — упала на кровать, даже не раздевшись, и вырубилась в ту же секунду, как голова коснулась подушки.

Моблит постоял. Послушал. Потом пошёл дальше.

В своей комнате он сел на койку, достал из-под матраса потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте и открыл её.

Там были имена. Длинный список, исписанный мелким, убористым почерком.

Карл Вагнер. Томас Мюллер. Грета Шмидт. Франц Беккер. Эрих Лёвен…

Те, кого он не смог спасти. Те, кто ушёл на его глазах. Те, чьи лица он помнил так же ясно, как лицо Ханджи Зоэ.

Он записывал их, чтобы не забыть. Чтобы помнить, почему каждое утро встаёт и заваривает чай. Почему каждый вечер проверяет, закрыто ли окно в лаборатории. Почему завёл будильник в её комнате на годы вперёд.

Он перелистнул ближе к концу. На последней заполненной странице было одно предложение. Мелким, почти нечитаемым почерком, как заклинание.

«Если меня не станет — откройте третий ящик её стола. Не раньше, чем через три дня»

Он смотрел на эти слова. Карандаш в его пальцах дрожал — едва заметно, но он чувствовал эту дрожь в костях.

Потом закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

Лёг на спину. Закрыл глаза.

В комнате Ханджи Зоэ тикал будильник.

Каждую минуту. Каждую секунду. Напоминая, что время уходит.

Моблит завёл его на завтрашнее утро — машинально, привычно, как делал каждую ночь.

Он не знал, сколько ещё будет этих «каждых ночей».

Может быть, много.

Может быть, ни одной.

Он повернулся на бок, прижался лбом к холодной стене, за которой она спала. За которой она дышала.

За которой она была жива.

И закрыл глаза.

Моблит проснулся за десять минут до будильника.

Он всегда просыпался за десять минут до звонка. Тело само знало, когда нужно открыть глаза, сесть на койке, свесить ноги на холодный пол и сделать первый глубокий вдох. Это не было талантом. Это было привычкой. Той самой, что вырабатывается годами однообразных дней.

Сегодня, как и всегда, он лежал на спине, глядя в потолок. В углу над дверью расплылось тёмное пятно сырости — оно появилось ещё прошлой осенью, и никто его не закрашивал. Моблит смотрел на это пятно и слушал тишину.

Казармы ещё спали.

За стеной кто-то кашлянул — глухо, по-утреннему, с хрипотцой. Скорее всего, новобранец из третьей комнаты, тот, который никак не мог привыкнуть к казарменному воздуху. Где-то в конце коридора скрипнула дверь — конюх уже на ногах. Тяжёлые шаги прогрохотали по лестнице, стихли внизу.

За окном ещё было темно. Середина августа, но рассвет приходил поздно, и сейчас за мутным стеклом стояла густая, непроглядная темень, в которой терялись даже очертания стен.

Моблит сел на койке. Потянулся — позвонки хрустнули, руки вытянулись вверх, пальцы коснулись холодного потолка. Он поёжился, опустил руки, потёр лицо ладонями.

Нащупал ногами тапки — старые, истёртые, которые он сшил себе сам из куска войлока — и встал. Пол был ледяным, даже сквозь войлок чувствовался этот холод, поднимающийся от земли.

Он подошёл к маленькому столику у окна, на котором стоял походный чайник, и замер.

Сегодня было 14 августа.

Моблит знал эту дату, как знал все даты, которые имели значение. Он вообще запоминал даты — автоматически, не прилагая усилий. Может быть, потому что они помогали ему удерживать мир вокруг в каком-то подобии порядка.

14 августа три года назад Ханджи Зоэ впервые назвала его не «адъютант», а «Бернер». Это случилось в лаборатории, когда он поправил её в очередной раз, и она, не оборачиваясь, бросила: «Спасибо, Бернер». Он тогда почувствовал что-то странное — будто его наконец увидели. Не должность. Не функцию. А его самого.

14 августа два года назад она забыла про свой день рождения. Он испёк хлеб в общей печи — единственное, что умел готовить, кроме чая. Она зашла в столовую, увидела каравай на столе, окружённый полевыми цветами, и сказала: «Ты что, с ума сошёл?» Но съела всё до крошки. Потом, уже уходя, бросила через плечо: «Спасибо, Бернер. Это было… вкусно».

14 августа в прошлом году он стоял у её койки в лазарете и перевязывал ей руку. Фельдшер был занят с тяжелоранеными, а у Ханджи Зоэ из предплечья торчал осколок дерева — она сорвала повязку и пошла работать. Он зашивал рану, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что боялся, что она увидит в его взгляде что-то лишнее. Она улыбалась и говорила: «Не больно, Бернер, правда, не больно». Но по тому, как она сжимала зубы и как побелели костяшки её пальцев, он понимал, что это ложь.

Сегодня было 14 августа.

Ничего не случилось. Не было миссий, не было боёв, не было тревог. Просто очередной день. Лето постепенно перетекало в осень, листья за окном начинали желтеть, воздух становился прохладнее.

Но когда Моблит взялся за ручку чайника, его руки дрожали.

Самую малость. Едва заметно. Настолько, что любой другой человек не обратил бы внимания. Но он заметил.

Он поставил чайник на стол и посмотрел на свои пальцы. Правую руку чуть заметно трясло — мелкая, нервная дрожь, которую он не мог контролировать.

Он сжал пальцы в кулак. Разжал. Сжал снова. Дрожь не прошла.

— Просто не выспался, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо в пустой комнате, и это почему-то не успокоило, а наоборот, сделало тревожнее.

Он выдохнул. Зажёг лампу — чиркнул спичкой, поднёс к фитилю, дождался, пока огонь разгорится. Потом поставил чайник на печку и начал заваривать чай, как делал это каждое утро.

Мятный. Ханджи Зоэ не любила мяту, но пила, потому что он всегда говорил, что другого нет. Сегодня он не стал врать — липовый чай действительно закончился. Он проверил вчера: жестяная банка под раковиной была пуста. Остатки он отдал ей в тот день, когда она вернулась с миссии в синяках и молчала всю дорогу до казармы.

Сегодня будет мята.

Он намазал масло на хлеб — два куска, тонким слоем, до самых краёв. Положил на поднос. Поставил кружку — ту самую, с трещиной на ручке, — на тот самый угол стола.

Там, где Ханджи Зоэ неизбежно заденет её локтем.

Всё как всегда.

Кроме того, что сегодня он сделал ещё кое-что.

Он открыл третий ящик её стола.

Тот самый, куда она складывала всё, что не имело смысла. Сломанные перья с засохшими чернилами — она пыталась их чинить, но у неё никогда не получалось. Засохшие чернильницы — она забывала их закрывать, и чернила превращались в твёрдую корку на дне. Старые карты с дырами от кислоты — результат одного неудачного эксперимента. И ещё много чего: пустые коробки, битые линзы от очков, клочки бумаги с непонятными схемами.

Моблит засунул руку в самый дальний угол ящика, пошарил там и достал чистый лист бумаги.

Он держал его в руках, глядя на белую, нетронутую поверхность. Потом аккуратно сложил вчетверо, чтобы помещалось в карман, и положил в левый нагрудный карман — прямо на сердце.

Просто на всякий случай.

Он не знал, зачем это сделал. Не мог объяснить сам себе. Но рука потянулась сама, и он не стал ей мешать.

Некоторые вещи тело знает раньше, чем голова.

* * *

Ханджи Зоэ проснулась в плохом настроении.

Моблит понял это ещё до того, как она вошла в столовую. Он услышал её шаги в коридоре — быстрые, тяжёлые, не такие, как обычно. Обычно она бежала, почти летела, подпрыгивая на каждой ступеньке. Сегодня она шла. Быстро, но не бежала.

Он поднял голову от своей кружки и приготовился.

Она вошла — и взгляды десятка человек устремились к дверям. Хвост растрепался, волосы торчали во все стороны, как солома. На щеке — свежее пятно чернил, на этот раз на левой. Рубашка была застёгнута криво: пуговицы соскочили, и воротник съехал набок, открывая ключицу.

Она села на своё место — напротив Моблита — и взяла кружку, даже не поздоровавшись.

— Ты пересолил, — сказала она, не глядя на него. Голос был хриплым, будто она всю ночь кричала.

— Я не солил хлеб, — ответил Моблит спокойно. — Вы не любите солёный хлеб.

— А это что? — Она ткнула пальцем в хлеб, даже не взглянув на него.

— Масло. Вы любите масло.

Она откусила огромный кусок, прожевала, проглотила, не запивая. Потом отхлебнула чай. Поморщилась.

— Мята?

— Да.

— Я не люблю мяту.

— Другого не было.

Ложь. Липовый чай действительно закончился. Но она не поверила бы даже в правду. Она хотела злиться. Моблит видел это по тому, как она сжимала кружку, как её пальцы побелели, как она прикусила нижнюю губу.

Он не стал ничего объяснять. Иногда злость была нужна. Злость была привычной, понятной, безопасной. Злость не требовала ничего, кроме терпения.

А терпения у него было много.

Они сидели молча. Ханджи Зоэ ела хлеб, пила чай, смотрела в окно. Моблит смотрел на неё.

Он заметил, что она побледнела. Не так, как бледнеют от страха — белые пятна на щеках, дрожащие губы. Нет, она была бледной ровно, как будто из неё выкачали всю краску. Под глазами залегли тени — глубокие, почти чёрные. Она не спала. Точно не спала.

— Что сегодня по плану? — спросила она, не глядя на него.

— Совещание в десять. После обеда — проверка снаряжения. Вечером вы хотели разобрать образцы с северного сектора.

— Я хотела?

— Вы сказали вчера.

— Я много чего говорю.

— Это вы сказали осознанно, — возразил Моблит. — Вы даже записали. На полях рапорта. Там, где карикатура на командира.

Ханджи Зоэ поперхнулась чаем. Она закашлялась, замахала руками, чуть не уронив кружку.

— Ты видел? — прохрипела она, вытирая подбородок тыльной стороной ладони.

— Я всё вижу, — спокойно ответил Моблит. — Я же ваш адъютант.

Она посмотрела на него. Долгим, тяжёлым взглядом. Тем самым — когда она не проверяет, не анализирует, а просто смотрит. Моблит выдержал, как всегда. Не отводя глаз, но и не встречаясь с ней слишком открыто.

— Ты сегодня странный, — сказала она наконец.

— Я всегда такой.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты всегда спокойный. А сегодня ты… — она подбирала слово, вглядываясь в его лицо, — …настороженный.

Моблит опустил взгляд в свою кружку. Чай был допит, на дне остались разбухшие листья.

— Я не выспался, — сказал он.

— Ты всегда не высыпаешься. — Она наклонилась вперёд, опираясь локтями на стол. — В этом дело?

— Наверное.

— Ты врёшь.

Он не ответил.

Ханджи Зоэ открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, но в этот момент в столовую вошёл Леви. Он прошёл мимо их стола, не глядя, и сел в углу — на своё обычное место. Молча взял кружку, молча отломил кусок хлеба, молча начал жевать.

Тишина стала ещё плотнее.

Ханджи Зоэ переключилась на Леви.

— Леви, ты сегодня…

— Нет, — сказал Леви, не поднимая головы.

— Я ещё не спросила.

— Что бы ты ни спросила — нет.

Ханджи Зоэ фыркнула и отвернулась. Леви продолжал жевать хлеб, глядя в стену. Его лицо было непроницаемым, как гранит.

Моблит допил чай, поставил кружку на стол и поднялся.

— Мне нужно к интенданту, — сказал он. — Запасные карандаши.

Ханджи Зоэ кивнула, уже не глядя на него. Она смотрела на свою кружку, на мяту, плавающую в остывшем чае, и что-то бормотала себе под нос.

Он вышел из столовой и направился в свою комнату.

Затем, что карандаши у него были. Ему просто нужно было побыть одному.

* * *

В коридоре, на полпути к своей комнате, он столкнулся с Эрвином.

Командир стоял у окна, глядя во двор. Руки сложены за спиной, плечи прямые, подбородок вздёрнут. Он знал, что Моблит идёт — услышал шаги, — но не обернулся.

— Бернер, — сказал он, не поворачивая головы.

— Командир, — ответил Моблит, останавливаясь в двух шагах.

— Совещание через два часа. Вы успеете к интенданту?

— Карандаши подождут, — ответил Моблит.

Эрвин наконец обернулся. Его глаза — холодные, цепкие, ничего не упускающие — прошлись по лицу Моблита, задержались на его руках, на плечах.

— Вы спали?

— Немного.

— Я тоже, — сказал Эрвин. — В последнее время все спят немного.

Он замолчал. Моблит тоже молчал. В коридоре было тихо — только где-то далеко хлопнула дверь.

— Присмотрите за ней, — сказал Эрвин. Не вопрос. Приказ.

— За кем?

— Вы знаете за кем.

Моблит не ответил.

— Она импульсивна. — Эрвин посмотрел в окно, на серое августовское небо. — В бою она думает не головой, а сердцем. Это убивает людей.

— Её отряд — один из самых эффективных, — сказал Моблит.

— Потому что вы рядом. — Эрвин повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Вы думаете, я этого не замечаю? Вы — её тормоз. Её компас. Её…

Он запнулся, подбирая слово.

— …совесть.

Моблит сжал пальцы в кулаки. Слишком сильно. Ногти впились в ладони.

— Я просто делаю свою работу, — сказал он.

— Нет, — ответил Эрвин. — Вы делаете мою работу. Работу, за которую я получаю жалование командира. И вы делаете её лучше меня.

Тишина повисла в воздухе, как туман. Моблит не знал, что ответить. Эрвин не был из тех, кто раздаёт комплименты. Если он говорил такое, значит, так оно и было.

— Я не хочу, чтобы она погибла, — сказал Эрвин тихо. — Не потому, что она полезна. А потому, что…

Он замолчал. Мотнул головой. Провёл ладонью по лицу — жест, который Моблит видел у него впервые.

— Неважно. Просто присмотрите за ней.

— Я всегда за ней присматриваю, — ответил Моблит.

Эрвин посмотрел на него. Долго. Пристально. Так смотрят на карту, когда решают, куда отправить людей на смерть.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому я и прошу.

Он развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь.

Моблит остался стоять у окна, глядя на двор, на лошадей, которых конюх выводил из конюшни, на новобранцев, которые бегали по плацу с глупыми счастливыми лицами.

Он подумал о чистом листе бумаги в левом нагрудном кармане.

И решил, что сегодня напишет письмо.

Не сейчас. После совещания. Когда вернётся в свою комнату и рядом никого не будет.

Он не знал, кому его адресовать. Может быть, ей. Может быть, себе. Может быть, никому.

Но он знал, что оно должно быть написано.

* * *

Совещание началось с плохих новостей.

Эрвин стоял у карты — той самой, на которой Ханджи Зоэ рисовала карикатуры, — и говорил ровным, бесцветным голосом. Голосом, который не оставлял надежды.

— Два разведотряда, отправленные на север неделю назад, не вернулись. — Он провёл пальцем по карте, останавливаясь на точке, отмеченной красным крестом. — Связи нет. Последнее донесение пришло четыре дня назад.

В комнате стало тихо. Так тихо, что Моблит слышал, как скрипят половицы под ногами Эрвина, как дышит Леви (ровно, спокойно), как Ханджи Зоэ нервно постукивает пальцем по столу.

— Мы предполагаем, — продолжил Эрвин, — что они наткнулись на группу аномальных титанов.

Леви перестал точить нож. Он поднял голову и посмотрел на карту, и Моблит увидел в его глазах что-то, чего не видел раньше. Не страх. Но что-то близкое. Насторожённость.

— Поисковая группа выйдет завтра на рассвете, — сказал Эрвин. — В составе — отряд Леви, отряд Зоэ, поддержка.

Моблит записал. Карандаш скользил по бумаге ровно, без дрожи. Ровно — потому что он заставлял себя не дрожать.

— Бернер, — Эрвин взглянул на него. — Вы с отрядом Зоэ идёте в авангарде.

— Понял, — ответил Моблит.

— Это не обычная разведка, — добавил Эрвин, и в его голосе впервые появилась эмоция. Предупреждение. — Если титаны там, они агрессивны. Два отряда не справились. Не рискуйте без необходимости.

Ханджи Зоэ подняла руку.

— Можно вопрос?

— Да.

— Как они выглядели? — Она подалась вперёд, опираясь локтями на стол. — В последнем донесении были описания?

Эрвин покачал головой.

— Донесение было неполным. Только координаты и одно слово.

— Какое слово? — спросил Леви.

— «Бегут».

Ханджи Зоэ замерла.

— Бегут? — переспросила она. — Титаны не бегают. Они шагают. Ну, или ползут. Или сидят на месте. Но не бегают.

— В донесении было написано «бегут», — повторил Эрвин. — Больше ничего.

Ханджи Зоэ замолчала. Её пальцы перестали стучать по столу. Она смотрела на карту, но Моблит видел, что она не видит карту. Она видит лес. И титанов, которые бегут.

Он знал этот взгляд. Это был взгляд учёного, который столкнулся с тем, что не вписывается в теорию.

— Бернер, — позвал Эрвин.

— Да?

— После совещания зайдите ко мне.

Моблит кивнул.

Ханджи Зоэ бросила на него быстрый взгляд. Леви даже не пошевелился.

Совещание закончилось через пятнадцать минут. Никто не аплодировал. Никто не шутил. Все разошлись по своим делам — молча, с опущенными головами.

Моблит остался.

* * *

Кабинет Эрвина пах старыми картами и пылью.

Командир сидел за столом, подперев подбородок сложенными пальцами. Спина прямая, плечи расправлены — даже в тишине, даже без свидетелей он не позволял себе расслабиться.

— Садитесь, — сказал он.

Моблит сел.

— Я позвал вас не для того, чтобы давать указания. — Эрвин смотрел на него поверх своих пальцев. — Я позвал вас, чтобы сказать: вы нужны ей.

— Я всегда нужен ей, — ответил Моблит.

— Нет. — Эрвин покачал головой. — Вы нужны ей не как адъютант. Вы нужны ей как человек, который её видит.

Моблит молчал.

— Она не замечает, когда устаёт. Не замечает, когда голодна. Не замечает, когда внутри неё что-то ломается, — продолжил Эрвин. — Вы замечаете. И вы её останавливаете. Без вас она сгорит.

— Она сильная, — сказал Моблит.

— Сильные сгорают быстрее всех, — ответил Эрвин.

Они помолчали. Моблит смотрел на свои руки, сжатые на коленях. Он не знал, что сказать. Эрвин не ждал ответа.

— Идите, Бернер, — сказал он наконец. — Берегите себя.

Моблит встал. Уже взялся за ручку двери, когда услышал:

— Она спрашивала о вас.

Он обернулся.

— Когда?

— Сегодня утром. Спросила, не болеете ли вы. Сказала, что вы выглядите «странно».

Моблит почувствовал, как что-то теплое разливается в груди.

— Я в порядке, — сказал он.

— Передайте это ей, — ответил Эрвин. — Она волнуется.

Моблит кивнул и вышел.

* * *

Остаток дня прошёл как в тумане.

Моблит проверял снаряжение. Дважды. Сначала своё, потом Ханджи Зоэ. Её ремни были слишком свободными — она всегда затягивала их на глаз, и всегда неправильно. Он подтянул их, проверяя каждую пряжку, каждую застёжку.

Он проверил крепления газовых баллонов — на её поясе, на своём. Заменил один, в котором была микротрещина. Ханджи Зоэ не заметила бы, а он заметил. Он всегда замечал.

Он проверил лезвия — наточил их, хотя они были острыми. Смазал механизмы. Заправил газ.

Он делал всё это машинально — руки двигались сами, пока мысли бродили где-то далеко.

Он думал о Ханджи Зоэ. О её лице утром — бледном, уставшем, с чернильным пятном на щеке. О её руке, когда она сжимала кружку. О её взгляде, когда она спросила: «Ты сегодня странный».

Он думал о том, что завтра они уходят на поиски.

И о том, что, возможно, не вернутся.

Не он. Она. Она могла не вернуться.

Мысль обожгла его, как удар плетью. Он замер с лезвием в руке, глядя в одну точку.

Если она умрёт, что тогда? Что будет с ним? Он знал ответ. Он будет жив. Потому что кто-то должен будет записать её имя в тетрадь.

Но он не хотел записывать её имя.

Он хотел, чтобы она жила.

* * *

Вечером Моблит стоял во дворе казармы и смотрел на закат.

Солнце садилось за Стенами, окрашивая небо в багровый — цвет старой крови. Облака висели низко, тяжёлые, серые, и в них отражались оранжевые отблески.

Ханджи Зоэ вышла на крыльцо, села на ступеньки, вытянув ноги. Она сняла очки и держала их в руках, глядя на небо невооружёнными глазами.

— Красиво, — сказала она.

— Да.

— Я люблю этот цвет. — Она кивнула на закат. — Он напоминает мне, что мир не только серый.

Моблит ничего не ответил. Он стоял в нескольких шагах от неё, смотрел на её профиль, на волосы, которые ветер трепал и бросал ей в лицо.

— О чём с тобой говорил Эрвин? — спросила она, не глядя на него.

— О миссии, — ответил Моблит.

— Врёшь.

Он посмотрел на неё. Она не смотрела на него — она смотрела на небо, но уголки её губ дрогнули.

— Он просил присмотреть за вами, — сказал Моблит.

— Ах вот оно что. — Ханджи Зоэ усмехнулась. — Значит, я теперь поднадзорная.

— Вы всегда были поднадзорной. Просто не замечали.

Она повернула голову. Встретилась с ним взглядом.

— Бернер, — сказала она тихо. — Ты боишься?

Ветер стих. Или ему показалось.

— Нет, — сказал он.

— Опять врёшь.

Она встала. Подошла к нему. Ближе, чем обычно. Так близко, что он чувствовал запах её мыла и пороха. Она смотрела ему прямо в глаза, и он не мог отвести взгляд.

— Ты дрожишь, — сказала она.

Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

— Внутри, — поправилась Ханджи Зоэ. — Ты дрожишь внутри. Я чувствую.

Он не знал, что ответить. Потому что она была права. Внутри него действительно всё дрожало. Не от страха. От чего-то другого — такого же огромного и безымянного, как этот багровый закат.

— Не умирай, — сказала Ханджи Зоэ.

Он замер.

— Не умирай, Бернер, — повторила она. — Я не хочу тебя хоронить.

Голос у неё был ровным, спокойным. Но глаза — глаза были влажными. Может быть, от ветра. Может быть, нет.

— Постараюсь, — ответил Моблит.

— Не старайся. Просто не умирай.

Она развернулась и ушла в казарму, не оглядываясь.

Моблит остался стоять во дворе.

Солнце село. Стало темно. Только несколько звёзд пробились сквозь облака, тусклые, далёкие.

Он достал из левого нагрудного кармана сложенный лист бумаги — чистый, белый, нетронутый — и посмотрел на него.

— Завтра, — сказал он вслух. — Напишу завтра.

Он убрал лист обратно.

И пошёл в свою комнату.

Не спать. Писать.

Писать не письмо. Писать то, что он называл про себя «инструкцией».

Потому что предчувствие больше нельзя было игнорировать.

Он знал: завтра что-то случится.

Он не знал, что именно.

Но тело знало раньше головы.

Тело уже прощалось.

Моблит не спал всю ночь.

Он лежал на спине, уставившись в потолок, где в углу над дверью темнело сырое пятно — оно расползалось всё шире с каждой неделей, но никто его не закрашивал. Руки он сложил на груди, пальцы переплетены. Дыхание было ровным, спокойным — слишком спокойным для человека, который завтра утром отправится на задание, откуда можно не вернуться.

Он слушал, как бьётся сердце.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Ровно. Без сбоев. Без страха.

Это было странно — не чувствовать страха. Или, может быть, страх был настолько огромным, что Моблит просто перестал его замечать, как человек не замечает запаха собственного дома, как рыба не замечает воды. Страх стал частью его — такой же естественной, как дыхание.

Он думал о Ханджи Зоэ.

Не о том, что она сделает, если он умрёт. Он знал это слишком хорошо, чтобы прокручивать в голове ещё раз. Она будет работать. Ещё больше, чем обычно. Она забудет про сон, про еду, про то, что за окном существует мир. Она будет гореть в своей лаборатории, как свеча на ветру, — ярко, отчаянно, до последнего фитиля.

А потом Леви придёт и скажет «хватит». И она, наверное, послушается. Хотя бы на время. Хотя бы на день.

Нет, он думал не об этом.

Он думал о том, что она не знает.

Она не знает, где он хранит запасные линзы для её очков. В третьем ящике её стола. Левый верхний угол. Под стопкой старых карт, которые она испортила кислотой в прошлом году. В маленьком кожаном футляре, который она считала потерянным.

Она не знает, что будильник заведён на годы вперёд. Он, Моблит, потратил три часа в прошлый четверг — три часа, пока она спала в лаборатории, уронив голову на стол, — чтобы разобрать механизм, понять, как устроена каждая шестерёнка, вычистить пыль и сделать так, чтобы он не ломался. Она даже не заметила. Конечно, не заметила.

Она не знает, что он перешил ей форму прошлой зимой. Она тогда жаловалась: «Что-то давит под мышками, Бернер, ты не знаешь, в чём дело?» Он не сказал, что знает. Он дождался, пока она уснёт в лаборатории, забрал куртку, распорол швы, ушил, вернул на место. Она надела — и забыла. Через неделю сказала: «Странно, перестало давить. Наверное, привыкла».

Она не знает, что он подкладывает ей в тарелку лишний кусок хлеба каждый раз, когда замечает, что она похудела. Что он специально покупает мяту, хотя сам её ненавидит. Что он каждое утро проверяет, не разбила ли она кружку — ту самую, с трещиной, — и если бы разбила, он бы склеил осколки, потому что эта кружка стала символом чего-то такого, для чего у него не было слов.

Она не знает, сколько вещей он делал для неё, не говоря ни слова. Молча. Без благодарности. Без признания.

И если он умрёт, она никогда не узнает.

Мысль обожгла его — не болью, а чем-то другим. Горечью. Обидой. Не на неё — на себя. Почему он никогда не говорил? Почему не мог просто взять и сказать: «Я делаю это, потому что вы для меня важны»? Почему слова застревали в горле, превращаясь в сухой комок, который невозможно проглотить?

Ответ был простым. Он боялся.

Не смерти. Не титанов. Не Эрвина с его холодными глазами.

Он боялся, что она посмотрит на него тем своим изучающим взглядом, наклонит голову набок, прищурится и скажет: «Бернер, это твоя работа».

И он не сможет возразить. Потому что она будет права. Формально — права.

Но это была не только работа. И никогда не было только работой.

Он закрыл глаза, потом снова открыл. В комнате было темно — луна не пробивалась сквозь мутное окно, уличный фонарь давно погас. Только тишина. Тяжёлая, давящая, как вода на глубине.

Моблит сел на койке. Простыня сползла, обнажив холодный матрас. Он пошарил рукой под подушкой, потом под матрасом — там, где между пружинами и досками было укромное место. Пальцы нащупали потрёпанный угол, и он вытащил тетрадь.

Это была не та тетрадь, где он вёл рапорты. Другая. Старая, в кожаном переплёте, с потёртыми углами и царапинами на обложке. Он купил её три года назад у торговца в столице, когда ездил за припасами для лаборатории. Торговец был старым, с седыми усами и водянистыми глазами. Он сказал: «Хорошая вещь, на сто лет хватит». Моблит не поверил, но купил. Заплатил три серебряные монеты — половину своего месячного жалования.

Сейчас тетрадь была заполнена наполовину. Страницы пожелтели по краям, чернила выцвели, но почерк — мелкий, убористый, почти каллиграфический — оставался чётким.

Он открыл её на первой странице. Там были имена. Длинный список, исписанный аккуратными буквами — такими аккуратными, что казалось, будто их печатали на станке, а не выводили от руки при свете коптилки.

Карл Вагнер. Томас Мюллер. Грета Шмидт. Франц Беккер. Эрих Лёвен. Мария Вебер. Йозеф Браун. Анна Шварц. Петер Кох. Урсула Хофман. Клаус Рихтер. Бригитта Майер.

Он записывал всех. Каждого, кто умер у него на глазах. Каждого, кого он не смог спасти. Каждого, чьё лицо преследовало его по ночам.

Не потому, что был мазохистом. Не потому, что любил боль. А потому, что боялся забыть. Боялся, что их смерти станут просто цифрами в отчётах — «потери личного состава», «не вернулись из экспедиции», — и он перестанет просыпаться по ночам с их лицами перед глазами. Боялся, что однажды утром проснётся и не вспомнит, как звали того парня с рыжими волосами, который улыбался перед тем, как титан разорвал его пополам.

Он перелистнул несколько страниц. Мимо свежих имён — тех, кто погиб в прошлом месяце на северной разведке, о которой Эрвин говорил сегодня на совещании. Мимо пометок на полях: «не успел», «был слишком далеко», «не заметил вовремя», «стоял и смотрел, как он падал, и ничего не мог сделать».

На последней заполненной странице было одно предложение. Не имя. Не дата. Не пометка. А что-то другое.

Он написал его три месяца назад, после того как Ханджи Зоэ чуть не погибла во время экспедиции. Титан задел её плечо когтями — царапина, пустяк, даже крови почти не было. Но Моблит тогда стоял в двадцати метрах и ничего не мог сделать. Он видел, как когти проходят в сантиметре от её шеи. Видел, как она падает, как кувыркается, как встаёт и смеётся — «пустяки, Бернер, не смотри на меня так».

В ту ночь он не спал. Сидел над тетрадью, сжимая карандаш так, что тот трещал. И писал эту строчку снова и снова, пока не вывел её идеально ровным, каллиграфическим почерком — словно заклинание, которое должно было защитить её, даже если его самого не станет.

«Если меня не станет — откройте третий ящик её стола. Не раньше, чем через три дня»

Он смотрел на эти слова долго. Минуту. Две. Десять. Потом перевёл взгляд на маленькую лампу у изголовья — масло почти выгорело, фитиль чадил, и по комнате расползался едкий запах копоти. Тени на стенах плясали, как призраки.

Он закрыл тетрадь. Аккуратно, бережно, как закрывают шкатулку с драгоценностями. Сунул обратно под матрас — в самое надёжное место, между пружинами и досками, где никто не найдёт.

Потом лёг. Натянул одеяло до подбородка. Закрыл глаза.

Перед внутренним взором всё ещё стояло её лицо. Без очков. С распущенными волосами — она редко распускала их при нём, только когда была совсем вымотана. Уставшее. С тёмными кругами под глазами, которые стали глубже за последние недели. И голос, который говорил: «Не умирай, Бернер».

Он не ответил ей тогда. Не нашёл слов. Стоял, смотрел, молчал. А теперь, в темноте, когда никто не мог его услышать, он прошептал в пустоту — одними губами, без звука:

— Я постараюсь.

И заснул. Тяжело, без снов, с каким-то странным ощущением, что это был последний нормальный сон в его жизни. Последний раз, когда он закрывал глаза без мысли о том, что может не открыть их снова.

* * *

Он проспал ровно четыре часа.

Когда глаза открылись, за окном ещё было темно. Где-то далеко, за стеной, заржала лошадь — конюх уже начал свои дела. Моблит не стал ждать будильника. Он сел на койке, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки — слишком громко в тишине комнаты. Нащупал ногами тапки — старые, войлочные, которые он сшил себе сам год назад, — и встал. Пол был ледяным, холод пробирался сквозь войлок, заставляя пальцы ног поджиматься.

Он подошёл к печке — маленькой, железной, с облупившейся краской. Чайник был холодным. Он поставил его на печку, чиркнул спичкой, поднёс к щепкам. Огонь лизнул сухое дерево, зажужжал, разгораясь. Моблит подул, помогая пламени, и через минуту печка уже весело потрескивала, отбрасывая жёлтые блики на стены.

Он ждал, пока закипит вода. Стоял у печки, глядя на огонь, и думал.

Сегодня они уходят на поиски пропавших отрядов. Лес, в котором патрульные видели «бегущих титанов». Неизвестность. Смерть, которая поджидает за каждым деревом, за каждым кустом, за каждым поворотом тропы.

Он не боялся. Он просто хотел успеть.

Успеть сделать то, что должен. То, что откладывал слишком долго.

Когда чайник закипел и пар белой струёй ударил в потолок, он заварил мятный чай. Листья он отсыпал из жестяной банки, которую хранил в шкафу, на самой верхней полке, завернутыми в холщовую тряпицу, чтобы не отсырели. Мята была старой, прошлогодней — он купил её прошлым летом у торговки у восточных ворот, — но пахла всё ещё ярко и свежо.

Он намазал масло на хлеб. Два куска. Тонким слоем, ровно до самых краёв, как любила Ханджи Зоэ — хотя она никогда не говорила, что любит именно так. Он просто заметил. Однажды она сказала: «Масло не должно вылезать за края, Бернер, это неэстетично». С тех пор он всегда намазывал до краёв.

Он положил хлеб на деревянный поднос. Рядом — кружку с мятным чаем. Салфетку — сложенную вчетверо, чистую. Новый лист бумаги для записей, сложенный пополам, и два запасных карандаша, остро заточенных.

Поставил кружку на тот самый угол стола. Там, где Ханджи Зоэ неизбежно заденет её локтем.

Всё как всегда.

Потом он вышел в коридор. Прошёл несколько шагов до её двери. Прислушался.

Из-за двери доносилось ровное, спокойное дыхание — она ещё спала. Иногда дыхание прерывалось, сменялось лёгким всхлипом, потом снова выравнивалось. Может быть, ей снилось что-то тревожное.

Он поставил поднос на пол у её порога — так, чтобы она не споткнулась, когда выйдет, но обязательно заметила. Поправил салфетку, которая съехала на край. Потом выпрямился и вернулся к себе.

В комнате он зажёг лампу — масляную, с закопчённым стеклом — и начал одеваться. Форма была чистой, выглаженной — он погладил её вчера вечером, хотя она была ещё в полном порядке. Рубашка — белая, без единого пятна. Брюки — со стрелками. Ремни — начищены. Сапоги — вымыты и смазаны жиром.

Он одевался медленно, тщательно, как перед парадом. Проверил каждую пуговицу, каждую пряжку, каждую застёжку. Клинки — наточены до бритвенной остроты. Газовые баллоны — полны. Механизмы — смазаны.

Всё должно было работать идеально. Потому что завтра — сегодня — от этого зависела не только его жизнь.

Он сел на койку, достал из-под матраса тетрадь — ту самую, с инструкциями — и открыл её на первой чистой странице. Лампу подвинул ближе, чтобы свет падал прямо на бумагу.

Сверху написал: «Отчёт о подготовке к поисковой операции. 15 августа»

Правильный, казённый заголовок. Никто бы не заподозрил ничего странного. Интендант, если когда-нибудь будет проверять, увидит обычный отчёт о проверке снаряжения. Скучный, формальный, без изъянов.

А потом начал писать.

Не отчёт.

Шифр.

* * *

Шифр был простым — настолько простым, что никто бы его не заметил. Только тот, кто искал специально. Только тот, кто знал, куда смотреть, кому было сказано, как читать.

Моблит придумал его год назад. Ханджи Зоэ тогда в очередной раз потеряла важные документы — рапорты о регенерации титанов, которые она писала три недели. Три недели! Они лежали у неё на столе, под грудой других бумаг, в десяти сантиметрах от её локтя, но она их не видела. Он тогда подумал: «А что, если однажды я не смогу сказать ей что-то лично? Что, если меня не будет рядом, а я должен буду передать важные слова? Что, если голос подведёт, а карандаш — нет?»

И он придумал.

Он брал каждое третье слово в предложении. Первую букву этого слова. Складывал их в последовательность, которая складывалась в слова, фразы, предложения. Просто. Элегантно. Незаметно. Как он сам.

Он начал писать.

«Стандартная проверка снаряжения выявила незначительные дефекты. Рекомендую замену газовых баллонов во втором отряде. Особое внимание следует уделить креплениям на левом фланге»

Потом выписывал первые буквы третьих слов. Каждое третье — не второе, не четвёртое, а именно третье. Потому что три было его числом. Три года он служил у Ханджи Зоэ. Три раза она чуть не погибла у него на глазах. Три дня — срок, который он назначил себе, чтобы она прочитала письмо, когда его не станет.

«Проверка» — П.

«Незначительные» — Н.

«Газовых» — Г.

«Втором» — В.

«Следует» — С.

П. Н. Г. В. С.

Бессмысленный набор букв для постороннего. Для интенданта — просто опечатка, случайность, ничего не значащая. Но Ханджи Зоэ — если она будет искать, если заметит, если поймёт, — она прочитает это как «ПНГВС». И догадается. Потому что она гений. Потому что она видит то, чего не видят другие.

Он продолжил.

«Третий ящик её стола. Левый верхний угол. Под стопкой старых карт»

Буква за буквой. Слово за словом. Предложение за предложением.

«Будильник заведён до лета следующего года. Не выключайте. Он будет звонить каждое утро. Это нормально. Это значит, что кто-то думал о вас, когда заводил его»

Он писал, и карандаш скользил по бумаге легко, почти без нажима. Рука не дрожала. Глаза не слезились. Он чувствовал себя странно — пустым и полным одновременно. Как будто он уже умер, но всё ещё дышал, писал, думал. Как будто его тело осталось здесь, на койке, а душа уже улетела куда-то далеко — туда, где не было ни титанов, ни войны, ни страха потерять кого-то.

«Когда вы не можете спать, не идите в лабораторию. Идите к лошадям. Они не дадут советов, но они тёплые. И они не осуждают. Они просто слушают и жуют сено, и в этом есть что-то успокаивающее»

«Вы не чудовище. Вы просто не знаете, когда остановиться. Я знал. Поэтому я ушёл первым. Я остановился за вас. Это был мой выбор. Не вините себя»

Он писал и писал, не останавливаясь. Страница заполнялась, потом следующая, потом ещё одна. Он не считал. Он просто выплёскивал на бумагу всё, что копилось в нём годами. Всё, что он хотел сказать, но не мог. Всё, что застревало в горле комком, превращалось в сухое «вы устали» или «я записал».

Когда он закончил, на часах было половина седьмого. За окном начинало светать — серый, блёклый рассвет пробивался сквозь мутное стекло.

Он перечитал написанное. Дважды. Поправил пару букв, которые вышли криво — слишком сильный нажим, чернила расплылись. Потом закрыл тетрадь и убрал её в левый верхний ящик своего стола.

Не в тот, где лежали рапорты. В другой. В тот, который она никогда не открывала, потому что он был завален старыми чертежами и картами, которые уже никто не использовал.

Он знал, что она найдёт тетрадь. Не сразу. Может быть, через неделю. Может быть, через месяц. Но найдёт. Потому что она — Ханджи Зоэ, а он — её адъютант, и он никогда не прятал вещи так, чтобы она не смогла их найти. Он всегда оставлял ей подсказки. Всегда.

Он встал, подошёл к маленькому мутному зеркалу, висевшему на стене — единственному зеркалу в его комнате, в трещинах и пятнах, — и посмотрел на себя.

Тёмные круги под глазами — глубже, чем вчера. Щетина — он не брился со вчерашнего утра. Глаза — спокойные, даже скучающие. Никто бы не сказал, что этот человек только что написал прощальные письма. Никто бы не увидел, что внутри у него всё дрожит.

Он поправил воротник. Пригладил волосы — мокрой ладонью, потому что гребня у него не было. Провёл пальцами по щеке — щетина кололась, но времени бриться уже не оставалось.

Потом вышел в коридор.

* * *

Ханджи Зоэ уже ждала его у крыльца.

Она стояла, прислонившись плечом к деревянному косяку, и смотрела во двор. На ней была форма — чистая, застёгнутая на все пуговицы, что случалось редко. Волосы собраны в высокий хвост, ни одной выбившейся пряди. Очки сидели ровно, не съехали набок. Только лицо было бледным — бледнее, чем вчера, бледнее, чем позавчера. Под глазами залегли тени — такие глубокие, будто она не спала не одну ночь, а целую неделю.

Увидев Моблита, она махнула рукой. Жест был лёгким, почти небрежным, но он заметил, как дрогнули её пальцы.

— Бернер! — крикнула она, и голос её разнёсся по двору, заставляя нескольких новобранцев обернуться. — Ты сегодня снова без завтрака?

— Я поел, — соврал он, подходя ближе.

Она сощурилась, окинула его взглядом с головы до ног.

— Врёшь. — Она подошла ближе, почти вплотную, и заглянула ему в лицо. — Глаза красные. Ты вообще спал?

— Немного.

— Немного — это сколько? — Она не отступала. Её глаза — живые, цепкие, ничего не упускающие — впились в его лицо, ища признаки лжи.

— Достаточно. — Он выдержал её взгляд. Он всегда выдерживал.

Она остановилась в шаге от него. Посмотрела ему в глаза тем самым своим взглядом — когда она не проверяет, не анализирует, не вычисляет, а просто видит. Видит его. Настоящего. Того, кто прячется за спокойным лицом и ровным голосом.

— Ты какой-то… другой, — сказала она, прищурившись.

— Это вы вчера не спали, — ответил Моблит, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У вас галлюцинации.

— У меня никогда не бывает галлюцинаций. — Она ткнула пальцем ему в грудь, чуть выше сердца. — Я учёный.

— Учёные тоже ошибаются. — Он чувствовал тепло её пальца даже через ткань рубашки.

— Я — нет, — ответила она с вызовом, но в голосе уже не было злости. Только усталость. Только что-то ещё — то, чему он не решался дать имя.

Она хлопнула его по плечу — сильнее, чем обычно, так, что он качнулся. Но устоял.

— Ладно, боец. — Она улыбнулась — криво, устало, но искренне. — Сегодня нам нужны твои глаза. Смотри в оба.

— Всегда смотрю, — ответил Моблит.

Она повернулась к своей лошади — гнедой кобыле с белым пятном на лбу, которую она называла «Грета» в честь какой-то давно умершей подруги, — и начала проверять подпругу. Ремни были слишком свободными — она всегда затягивала их на глаз, и всегда неправильно.

Моблит стоял и смотрел на её спину. На хвост, который покачивался при каждом движении. На то, как она ловко затягивает ремни — хотя обычно они были у неё слишком свободными, и ему приходилось подтягивать их, когда она отворачивалась.

Сегодня они были затянуты правильно. Он сам проверил их час назад, когда она ещё спала.

Он перевёл взгляд на свою левую руку. Там, на внутренней стороне запястья, под рукавом рубашки, он нацарапал сегодня утром одну букву. Осторожно, кончиком лезвия, чтобы не пораниться, но чтобы остался след.

«Ж».

Напоминание. Себе. О том, зачем он здесь. О том, ради кого он готов сделать этот шаг.

Он опустил рукав, спрятал букву, и подошёл к своей лошади.

* * *

Отряд выступил в восемь утра.

Небо было серым, низким, тяжёлым — как крышка старого сундука, которую никогда не открывают. Облака висели почти над самыми крышами казарм, обещая дождь к полудню. Ветер дул с севера, порывистый, холодный, неся запах сырой земли, прелых листьев и чего-то ещё — чего-то металлического, острого, что заставляло кожу покрываться мурашками.

Может быть, дыма. Может быть, крови.

Моблит ехал впереди, слева от Ханджи Зоэ. Справа от неё — Леви, молчаливый, настороженный, с рукой на рукояти клинков. Его лицо было непроницаемым, как гранит, но Моблит знал: Леви тоже чувствует это. То самое — предчувствие. Тяжёлое, как камень в желудке.

Дорога была знакомой. Они проходили здесь уже три раза: разведка, патрулирование, возвращение с заданий. Моблит мог закрыть глаза и перечислить каждый поворот, каждое дерево, каждый камень на обочине.

Но сегодня всё выглядело иначе.

Деревья казались выше. Тени — гуще, чернее, будто кто-то пролил чернила на землю. Тишина — плотнее, вязче, как перед грозой, когда воздух становится тяжелым и трудно дышать.

Лошади нервно фыркали, встряхивали головами, косили глазами на лес. Даже они чувствовали что-то неладное — то, чего люди не могли увидеть, но могли ощутить кожей.

— Бернер, — позвала Ханджи Зоэ.

— Да?

— Ты взял блокнот?

— Всегда беру.

— И карандаш?

— Три штуки.

Она кивнула и снова уставилась вперёд. Её лицо было напряжённым — она сжимала челюсть так сильно, что на скулах выступили желваки. Пальцы, сжимающие поводья, побелели.

— На случай, если я захочу что-то записать, — сказала она.

— Я знаю, — ответил Моблит.

Он действительно знал. Он всегда знал.

* * *

Они нашли первый труп через два часа.

Лес раздвинулся, открывая небольшую поляну, залитую серым светом. Трава была примятой, кое-где вырвана с корнем. И там, в центре, лицом вниз, раскинув руки в стороны, лежал человек.

Моблит узнал форму — Разведкорпус. Крылья Свободы на спине были разорваны в клочья, испачканы грязью и чем-то тёмным, засохшим. Кровь впиталась в землю, оставляя бурое пятно, которое расползалось всё шире.

Леви спешился первым. Подошёл медленно, оглядываясь по сторонам. Потом наклонился, перевернул тело.

Лицо солдата было белым, как бумага. Глаза открыты, широко, смотрят в серое небо. Рот приоткрыт, будто он хотел что-то сказать, но не успел — может быть, крикнуть, может быть, позвать на помощь, может быть, прочитать молитву, которую никто не услышал.

— Мёртв уже дня три, — сказал Леви, осматривая раны. Он говорил спокойно, будто речь шла о погоде, а не о человеке, чьё тело холодело у его ног. — Титаны не добивали. Просто убили и бросили.

Ханджи Зоэ спешилась. Отдала поводья Моблиту и подошла ближе. Наклонилась, не обращая внимания на грязь, которая налипала на колени её брюк. Осмотрела следы зубов на плече, на рёбрах, на руке.

— Это не обычный титан, — сказала она тихо. Её голос изменился — стал ниже, напряжённее. — Зубы слишком крупные. И следы ожогов — на краях раны. Видите? — Она указала пальцем на обугленные края плоти. — Температура тела была выше нормы. Значительно выше.

— Вы хотите сказать, — спросил Моблит, — что этот титан был горячим?

— Я хочу сказать, — ответила Ханджи Зоэ, выпрямляясь и вытирая руки о штаны, — что он был очень горячим. И, возможно, быстрым. Если он смог догнать разведотряд, значит, он передвигается со скоростью, которую мы раньше не фиксировали у аномалов.

Леви поднял голову.

— Зоэ, — сказал он. — Сколько?

— Чего?

— Сколько их может быть?

Ханджи Зоэ задумалась. Почесала подбородок, оставляя на коже грязную полосу. Потом посмотрела на лес, на труп, снова на лес.

— Не знаю. — Она покачала головой. — Но если они двигаются стаей…

— Титаны не двигаются стаями, — перебил Леви.

— Обычные — нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Аномальные — могут.

Тишина повисла над поляной. Даже ветер стих, будто природа затаила дыхание.

Моблит смотрел на труп. На лицо солдата — молодого, может быть, даже младше его самого. На застывшие глаза, которые когда-то видели солнце, смеялись, может быть, плакали. На разорванную форму, на которой ещё можно было разглядеть эмблему Разведкорпуса — Крылья Свободы, которые больше никуда не улетят.

Он перевёл взгляд на Ханджи Зоэ.

Она стояла, закусив губу так сильно, что на коже выступила капелька крови. И смотрела в лес. Туда, где между стволами сгущались тени, становясь всё гуще и чернее с каждой минутой.

— Надо двигаться дальше, — сказала она. Голос её звучал твёрдо, но Моблит слышал в нём то, что другие, возможно, не заметили бы. Усталость. Страх. И решимость.

— Живых, — уточнил Леви.

— Живых, — повторила Ханджи Зоэ. — Или мёртвых. Но мы должны их найти.

Она села на лошадь. Моблит — следом. Отряд двинулся дальше.

* * *

Второй труп нашли через сорок минут.

Он лежал у старого дуба, прислонившись спиной к шершавому стволу, как будто сел отдохнуть и заснул. Голова свесилась набок, руки безвольно лежали на коленях.

Но он не спал.

Его глаза были открыты. Широко. Смотрели прямо перед собой, в никуда. В них не было ни страха, ни боли, ни удивления. Только пустота.

А в груди зияла дыра. Аккуратная, ровная, будто кто-то вырезал сердце скальпелем. Края раны были обуглены — горячие пальцы титана прошлись по рёбрам, оплавляя плоть, как свечу.

Ханджи Зоэ на этот раз даже не спешилась. Она посмотрела на тело, потом на лес, потом на небо — серое, низкое, давящее.

— Бернер, — сказала она. — Запиши.

Он достал блокнот.

— Первый — растерзан. Второй — с вырванным сердцем. — Она говорила медленно, чеканя каждое слово. — Третий, скорее всего, будет раздавлен. Я видела такую закономерность у аномалов. Они любят убивать по-разному. Это не голод. Это… игра.

— Игра? — переспросил Леви, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, кроме равнодушия. Насторожённость. Или, может быть, отвращение.

— Или ритуал. Или что-то ещё. — Ханджи Зоэ провела рукой по лицу, снимая напряжение. Пальцы дрожали. — Я не знаю. Но это не просто охота.

Моблит записал всё, что она сказала. Буква в букву. Каждое слово. Каждую паузу.

А потом поднял голову и посмотрел в ту сторону, куда смотрела Ханджи Зоэ.

Там, в глубине леса, что-то двигалось.

Большое.

Тяжёлое.

Горячее — он почувствовал это даже на расстоянии. Воздух стал плотнее, горячее, как перед грозой, когда небо темнеет и всё живое замирает в ожидании удара.

Лошади заржали, попятились. Одна из них встала на дыбы, сбросив седока. Новобранец — совсем молодой, с пушком над верхней губой — упал на землю, закричал от страха.

— В круг! — крикнул Леви, и его голос перекрыл шум.

Моблит выхватил клинки. Лезвия сверкнули в сером свете.

— Приготовиться, — сказал Леви тихо, но его голос прозвучал как приговор.

И тогда это вышло из леса.

Титан не напал.

Он вышел из леса медленно, тяжело переставляя ноги. Каждый шаг отдавался в земле глухим ударом — будто кто-то колотил в огромный барабан где-то под землёй. Он был огромным — метров пятнадцать, не меньше, — и его кожа светилась багровым, как угли в печи, которые только начали разгораться. От него шёл жар — даже на расстоянии Моблит чувствовал его: воздух вокруг титана дрожал, как над раскалённой плитой.

Пятнадцать метров — это высота пятиэтажного дома. Моблит смотрел на него снизу вверх, и шея затекала, когда он поднимал голову, чтобы разглядеть лицо. Лицо было человеческим — почти. Но искажённым, как у покойника, которого вытащили из воды через неделю. Кожа обтягивала череп, губы растянулись в улыбке, которая не была улыбкой. Глаза — огромные, жёлтые, с вертикальными зрачками — смотрели прямо на отряд. Без страха. Без злобы. Без интереса.

Титан моргнул.

Раз — и тяжёлые веки опустились, потом поднялись. Медленно. Лениво. Как у сытого кота.

Ханджи Зоэ замерла. Её рука застыла на рукояти клинка, не вытащив лезвие до конца. Леви, напротив, выхватил клинки полностью — металл звонко щёлкнул, выходя из ножен. Несколько новобранцев попятились, лошади заржали и попытались встать на дыбы. Моблит сжал поводья так, что костяшки побелели, а кожа на ладонях натянулась до боли.

Титан посмотрел на них.

Потом развернулся — медленно, небрежно, как человек, который решил, что ему неинтересно, и пошёл обратно в лес. Его ноги сминали кусты, ломали молодые деревца. Сучья трещали, как кости. Потом треск стих. Ещё минута — и титана поглотила тень деревьев. Только багровое свечение ещё несколько секунд пробивалось сквозь стволы, а потом исчезло и оно.

Тишина.

Такая густая, что Моблит слышал, как кровь стучит в висках. Как дышит его лошадь — часто, испуганно. Как Ханджи Зоэ выдыхает — долго, со свистом, будто только что задерживала дыхание под водой.

— Что это было? — выдохнул кто-то из новобранцев — тот самый, с пушком над губой. Голос у него дрожал, срывался на фальцет. Он всё ещё сидел на земле, куда упал, когда лошадь сбросила его, и не вставал.

— Это было предупреждение, — ответил Леви. Он убрал клинки в ножны — одним движением, без звука. Повернулся к отряду. — Всем оставаться на местах. Не расходиться.

Ханджи Зоэ смотрела вслед титану. Её лицо было бледным — бледнее, чем Моблит когда-либо видел. Даже в тот раз, когда она потеряла сознание от потери крови после ранения, она не была такой бледной. Губы побелели, на лбу выступила испарина, хотя день был холодным.

Она всё ещё держалась за рукоять клинка, хотя лезвие уже было в ножнах. Пальцы дрожали.

— Бернер, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да? — Он уже достал блокнот и карандаш.

— Ты записал?

— Я записал.

Он записал всё. Цвет кожи — багровый, с оранжевым отливом. Рост — примерно пятнадцать метров, плюс-минус полметра. Температуру воздуха — она повысилась на три градуса за десять секунд, пока титан стоял на поляне; Моблит заметил это по тому, как пот выступил на лбу, хотя до этого было холодно. Поведение — не агрессивное, но демонстративное. Тенденции — не напал, хотя мог. Направление ухода — юго-восток, вглубь леса.

Он записал даже то, что не имело значения для рапорта. Как дрожали руки Ханджи Зоэ, когда она убирала лезвие обратно в ножны. Как Леви прищурился, глядя вслед титану — раз, другой, третий, словно пытался запомнить каждую деталь. Как новобранец на земле всхлипнул, но быстро зажал рот ладонью, чтобы никто не услышал.

Всё записал.

Потому что это могло пригодиться. Потому что он не имел права забывать.

— Что это было, Бернер? — спросила Ханджи Зоэ, наконец поворачиваясь к нему. В её глазах — больших, тёмных, беззащитных без очков (хотя очки были на месте) — он увидел то, что она пыталась скрыть. Растерянность.

Она не знала ответа. Она, которая знала всё о титанах, сейчас не могла объяснить, почему эта тварь посмотрела на них, как на муравьёв, и ушла.

— Не знаю, — честно ответил Моблит. — Но я записал всё. Потом разберёмся.

Она кивнула. Медленно, будто через силу.

— Потом, — повторила она. — Да. Потом.

Они двинулись дальше.

* * *

Третьего трупа не нашли.

И четвёртого. И пятого. Только следы — тёмные пятна крови на земле, клочья формы, зацепившиеся за ветки, обломки газовых баллонов, вмятые в грязь. Иногда — одинокий сапог, сломанный меч, пробитый газовый баллон, из которого всё ещё сочился остаточный газ, шипя и пузырясь.

Титаны унесли тела. Или сожрали. Или утащили в неизвестном направлении — может быть, в логово, может быть, просто бросили в овраг, где никто не найдёт.

Лес становился всё гуще, темнее, неприветливее. Деревья росли так близко друг к другу, что всадникам приходилось пробираться по одному, пригибаясь к шеям лошадей, чтобы не задеть лицом ветку. Тишина давила. Даже птицы молчали — ни крика, ни щебета, ни шороха крыльев.

Моблит ехал последним. Он смотрел на спину Ханджи Зоэ — на её хвост, который покачивался в такт шагам лошади, на плечи, которые были напряжены, как струны. Она то и дело оглядывалась — на лес справа, на лес слева, назад, на Моблита.

Каждый раз, когда её взгляд встречался с его, она кивала. Коротко. Один раз. И снова отворачивалась.

К вечеру, когда небо начало темнеть, а тени между деревьями слились в сплошную черноту, Эрвин приказал возвращаться. Голос его из передатчика звучал сухо, отрывисто — он не спрашивал, не советовался, просто приказал.

— Мы не можем рисковать всем отрядом, — сказал он. — Возвращайтесь в казармы. Завтра решим, что делать дальше.

Ханджи Зоэ хотела спорить. Моблит видел это по тому, как она открыла рот, как набрала воздух в грудь, как сжала кулаки на поводьях так, что костяшки побелели. Она хотела сказать: «Мы не всё проверили», «Они могли остаться в живых», «Мы не имеем права бросать своих».

Но Леви опередил её.

— Зоэ, — сказал он. Голос его был тихим, но в нём слышалась сталь. — Не сейчас.

Она закрыла рот. Кивнула. Молча развернула лошадь и поехала назад, даже не взглянув на лес, который медленно исчезал в сумерках.

Моблит ехал последним. Он смотрел на лес до последнего — пока последнее дерево не скрылось за поворотом, пока тени не поглотили тропу, по которой они только что прошли.

Он думал о титане. О том, как он смотрел на них — без интереса, без злобы, без голода. Как будто они были не добычей, а чем-то другим. Как будто кто-то приказал ему не трогать их. Как будто их берегли для чего-то другого.

Ему стало холодно. Не от ветра. От мысли.

Он не сказал этого Ханджи Зоэ. Не сейчас. Может быть, никогда.

Он просто пришпорил лошадь и догнал отряд.

* * *

В казармы вернулись в десятом часу.

Небо было чёрным, звёздным — ни единого облака, только холодные точки света, которые смотрели на землю равнодушно и далеко. Луна ещё не взошла, и двор утопал в темноте, только редкие лампы на столбах отбрасывали жёлтые круги на утоптанную землю.

Лошадей увели в конюшню. Новобранцы разбрелись по казармам — молчаливые, бледные, с пустыми глазами. Леви подошёл к Эрвину, они о чём-то заговорили вполголоса, и Моблит не стал прислушиваться.

Ханджи Зоэ сразу ушла в лабораторию.

Он знал, что она не ляжет спать, пока не разберёт образцы, взятые с места гибели отряда. Кусочки ткани с формы, следы крови на листьях, обломки костей — она собрала всё, что могла, пока он записывал. В мешке, притороченном к седлу, сейчас лежали эти мрачные трофеи, и она будет изучать их до утра.

Моблит не пошёл за ней. Не сегодня.

Сегодня он пошёл в столовую.

Там было пусто и темно — только одна лампа горела у дальней стены, отбрасывая длинные тени на деревянные столы. Пахло чёрствым хлебом и остывшим чаем. Кто-то забыл на столе кружку — грязную, с остатками заварки на дне. Моблит автоматически взял её, отнёс к ведру с водой, ополоснул, поставил на место.

Леви сидел в углу. Один. В руке — кружка с чаем, который, судя по всему, давно остыл. Он смотрел в стену, и лицо его ничего не выражало — ни усталости, ни тревоги, ни удивления. Только лёгкое, едва заметное напряжение в плечах выдавало, что он не спит, а думает.

Увидев Моблита, Леви кивнул — коротко, один раз.

— Садись, — сказал он.

Моблит сел напротив.

Леви молчал. Пил остывший чай, глядя в стену. Моблит молчал тоже. В столовой было тихо — только где-то за стеной возился повар, готовя завтрак на завтра, да мыши скреблись под полом.

— У тебя есть что сказать, — сказал Леви. Не вопрос. Утверждение.

Моблит помолчал. Потом сказал:

— Титан, которого мы видели, был разведчиком.

Леви поднял бровь. Едва заметно — только уголок губ дёрнулся.

— Он пришёл посмотреть на нас, — продолжил Моблит. — Оценить. Понять, с кем имеет дело. Он не напал, потому что ему не приказали.

— Кто мог ему приказать?

Моблит покачал головой.

— Не знаю. — Он помолчал, подбирая слова. — Но это был не просто голодный титан. У него был план.

Леви допил чай. Поставил кружку на стол — тихо, почти беззвучно.

— Ты всегда был слишком наблюдательным, Бернер, — сказал он. — Это опасно.

— Знаю.

— И всё равно смотришь?

— И всё равно смотрю, — ответил Моблит.

Леви встал. Направился к выходу, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, сказал:

— Зоэ не должна была идти в этот рейд. Эрвин знал. Я знал. Ты знал. Но она всё равно пошла.

Он повернул голову, посмотрел на Моблита через плечо. В полумраке его глаза блеснули — два холодных огонька.

— Она не умеет сидеть на месте. Она думает, что бессмертна. Потому что у неё есть ты — и она думает, что ты всегда будешь рядом.

Он замолчал.

— Это правда? — спросил он.

Моблит не ответил.

Леви вышел. Дверь закрылась за ним — не хлопнула, а тихо, почти ласково, щёлкнула замком.

Моблит остался один в пустой столовой. Он сидел и смотрел на кружку, из которой только что пил Леви. Потом встал, вымыл кружку, вытер, поставил на место.

Потом вымыл свою кружку — ту самую, с трещиной.

Потом — ту, из которой Ханджи Зоэ пила утром.

Он делал всё медленно. Тщательно. Как будто хотел запомнить каждое движение. Каждое прикосновение к мокрой глине. Каждое ощущение тепла, воды, мыльной пены на пальцах.

Это было глупо. Он вернётся завтра. И послезавтра. И через неделю.

Он вернётся.

Он должен вернуться.

Но руки всё равно двигались медленно, и глаза всё равно смотрели на каждую трещинку на тарелках, каждую царапину на столе, каждый блик света на чистом полу.

Он запоминал.

На всякий случай.

* * *

В лабораторию он зашёл в полночь.

Дверь была не заперта — она вообще никогда не запиралась, когда Ханджи Зоэ работала внутри. Моблит толкнул её плечом, и она открылась с тихим скрипом.

Внутри было темно — только одна лампа горела на столе, отбрасывая жёлтый круг на образцы, банки, инструменты. Ханджи Зоэ сидела на табурете, сгорбившись, склонившись над столом. На ней не было формы — только рубашка с закатанными рукавами, перепачканная чем-то зелёным, и старые штаны, на которых красовались новые пятна. Очки съехали набок — одно стекло выше другого, — и она, кажется, даже не замечала этого. Волосы выбились из хвоста и падали на лицо, закрывая глаза.

Она не спала.

Она смотрела в одну точку на стене и не двигалась.

— Вы устали, — сказал Моблит с порога.

— Я не устала, — ответила она, не оборачиваясь. Голос её был глухим, безжизненным — не таким, как обычно. Обычно в нём кипела энергия, даже когда она была вымотана. Сейчас — ничего.

— Вы смотрите в стену уже пять минут.

— Я думаю.

— О чём?

Она повернулась к нему. Медленно, будто с трудом преодолевая сопротивление воздуха. Её глаза были красными — не от слёз, от напряжения. Зрачки расширены, блестят в свете лампы.

— О титане, — сказала она. — Который смотрел на нас и не напал.

Моблит подошёл ближе. Сел на свой обычный стул — у стены, откуда виден был весь стол и её профиль. Доставать блокнот не стал. Сегодня он был не адъютантом.

— И что вы думаете? — спросил он.

— Я думаю… — Ханджи Зоэ сняла очки, протёрла их краем рубашки — на стекле остались грязные разводы. — Я думаю, что мы что-то упускаем. Что-то важное. Что-то, что лежит прямо перед нами, но мы не можем этого увидеть, потому что смотрим не туда.

— Куда мы смотрим?

— На титанов как на врагов, — ответила она, надевая очки обратно. — А они — не враги. Они — жертвы. Или инструменты. Или что-то ещё, чего мы не понимаем.

Она замолчала. Моблит молчал тоже.

В комнате было тихо. Только лампа шипела, сгорая капля за каплей, и где-то за стеной капала вода из прохудившейся трубы — кап, кап, кап.

— Бернер, — сказала Ханджи Зоэ. — Ты когда-нибудь думал о том, что титаны — это люди?

Он поднял глаза. Встретился с её взглядом.

— Они едят людей, — сказал он.

— Да. — Она кивнула. — Но они не всегда были титанами. Кто-то создал их. Кто-то превратил. Может быть, они сами выбрали. Может быть, нет.

Она встала. Подошла к окну, встала спиной к нему, глядя на звёзды.

— Внутри каждого из них, в самой глубине, — сказала она тихо, — остался человек. Я в этом уверена.

Моблит смотрел на её спину. На то, как свет лампы падает на её плечи. На то, как она обхватила себя руками, будто ей было холодно.

— Может быть, — сказал он.

Она обернулась. Улыбнулась — устало, но довольно.

— Ты всегда со мной соглашаешься.

— Не всегда.

— Почти всегда.

— Потому что вы почти всегда правы.

Она хмыкнула. Отошла от окна, села обратно на табурет.

— Ладно, — сказала она. — Продолжим завтра. Ты прав, я устала.

— Это не я сказал, — ответил Моблит. — Это вы сами поняли.

— Не умничай, Бернер. — Она сняла очки и положила их на стол. Потёрла переносицу. — Просто проводи меня до комнаты.

* * *

Они шли по пустому коридору.

Лампы гасили в полночь, и теперь единственным источником света была луна — огромная, бледная, похожая на череп. Она смотрела в высокие окна, заливая пол серебряными полосами. Тени от оконных рам падали на доски, перечёркивая коридор длинными чёрными линиями.

Ханджи Зоэ шла впереди, чуть покачиваясь — она едва держалась на ногах от усталости. Моблит шёл чуть сзади, на расстоянии вытянутой руки, готовый подхватить, если она споткнётся.

— Бернер, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да?

— Ты помнишь, как мы познакомились?

Он помолчал. Потом сказал:

— Вы врезались в меня в коридоре. Уронили стопку бумаг. И сказали: «Ты, новенький, будешь моим адъютантом».

Ханджи Зоэ рассмеялась. Тихим, усталым смехом.

— Я не говорила «будешь». Я сказала «пошли».

— Разница небольшая.

— Ты мог отказаться.

— Я не отказался.

Она остановилась. Повернулась к нему. Луна светила ей в спину, и её лицо было в тени — он видел только силуэт, только блеск глаз.

— Почему? — спросила она.

Моблит замер. Почему? Он знал ответ. Знал его с самого первого дня.

— Вы ответили на вопрос, — сказал он.

— Какой?

— Вы спросили: «Ты когда-нибудь боялся?» А я сказал: «Нет». И вы сказали: «Тогда пошли».

Ханджи Зоэ замерла.

— Ты помнишь это? — спросила она. Голос её стал тише.

— Я помню всё, — сказал Моблит.

Она смотрела на него долго. Очень долго. Так долго, что Моблит начал считать удары своего сердца.

Один.

Два.

Три.

— Ты странный, Бернер, — наконец сказала она. — Ты всегда был странным. Но сегодня — особенно.

Она развернулась и пошла дальше. Он — за ней.

Они дошли до её двери. Ханджи Зоэ остановилась, положила руку на дверную ручку. Обернулась.

— Спокойной ночи, Бернер, — сказала она.

— Спокойной ночи, — ответил он.

Она открыла дверь. Шагнула внутрь. И уже в темноте, не оборачиваясь, добавила:

— Береги себя завтра. Пожалуйста.

Дверь закрылась.

Моблит стоял в коридоре и смотрел на деревянную створку. Он знал, что внутри Ханджи Зоэ сейчас разденется, залезет под одеяло, накроет будильник подушкой, даже не глядя на него. Он знал, что завтра в семь она снова скажет «ещё пять минут».

Он знал всё.

Кроме одного.

Он не знал, почему не может уйти от этой двери.

Он простоял так три минуты. Или десять. Или час.

А потом развернулся и пошёл в свою комнату.

* * *

Он снова не спал.

Сидел на койке, сжимая в руках тетрадь — ту, где были инструкции, — и перечитывал написанное. Семь инструкций. Семь писем, вложенных в скучные рапорты о проверке снаряжения.

Семь способов сказать «я люблю тебя», ни разу не произнеся этих слов.

Он подумал о том, что это, возможно, единственное, что останется после него. Не подвиги. Не спасённые жизни. Не победы в бою. А несколько абстрактных предложений, запрятанных в официальных бумагах, которые Ханджи Зоэ найдёт только в одном случае — если будет скучать.

Будет ли она скучать?

Он не знал. Надеялся. Но не знал.

Он улыбнулся этой мысли. Глупая мысль. Сентиментальная. Непрактичная. На грани глупости.

Но он оставил её.

Потом он достал лист бумаги — тот самый, который положил в левый нагрудный карман два дня назад. Развернул. Положил на колени. Бумага была чистой, белой, ни единого пятнышка. Края чуть помялись от того, что он носил её на груди, прижатой к сердцу.

Взял карандаш.

Подумал.

И начал писать.

Не инструкцию. Не рапорт. Не официальный документ.

Письмо.

Единственное письмо, которое он написал в своей жизни.

«Ханджи Зоэ.

Если вы читаете это — значит, меня больше нет. Не ищите меня. Не ждите. Не вините себя. Я сделал свой выбор. Так же, как вы сделали свой. Так же, как мы все делаем свой выбор каждый день, когда надеваем эту форму.

Я хочу, чтобы вы знали одну вещь. Я не оставался с вами, потому что вы мой командир. Я оставался с вами, потому что вы — единственный человек, который смотрит на мир так, будто он стоит того, чтобы его спасти.

Может быть, это глупо. Может быть, это сентиментально. Но я не умею говорить такие вещи вслух. Я умею только записывать. Поэтому я пишу.

Спасибо вам. За всё. За то, что вы есть. За то, что вы не перестаёте гореть, даже когда вокруг темно. За то, что вы научили меня смотреть на небо, а не под ноги.

Я не боюсь умирать. Я боюсь, что вы будете плакать. Не плачьте. Или плачьте. Но недолго. У вас слишком много работы, чтобы тратить время на слёзы.

Ваш адъютант.

Моблит Бернер.»

Он перечитал письмо. Дважды. Трижды.

Потом сложил его вчетверо — аккуратно, ровно, как складывают боевое знамя — и сунул под матрас. Туда, где лежала тетрадь с именами погибших. Туда, где лежала инструкция. Туда, где начиналась и заканчивалась его жизнь.

Он знал: она найдёт его.

Не завтра. Не послезавтра. Может быть, через неделю, может быть, через месяц. Но найдёт.

А он к тому времени будет уже…

Он не закончил мысль.

Он просто лёг на спину, закрыл глаза и стал ждать утра.

Утра, которое станет последним.

Утро началось так же, как и любое другое.

Будильник зазвенел в семь — резко, настойчиво, как всегда. Моблит открыл глаза, не чувствуя ни капли сна. Он лежал на спине, смотрел в потолок, на то самое сырое пятно в углу, и слушал, как бьётся сердце.

Ровно.

Спокойно.

Слишком спокойно.

Он не спал — он просто лежал с закрытыми глазами и ждал. Ждал этого звонка. Ждал этого утра. Ждал того, что должно было случиться.

Теперь оно наступило.

Моблит сел на койке. Свесил ноги на холодный пол. Нащупал тапки — старые, войлочные, которые он сшил себе сам, — и встал. Пол был ледяным, но он почти не чувствовал холода. Внутри у него горел какой-то странный огонь — не страх, не решимость, а что-то третье, чему он не знал названия.

Он подошёл к печке. Чайник был холодным. Он разжёг огонь — чиркнул спичкой, поднёс к щепкам, подул. Пламя лизнуло сухое дерево, зажужжало, разгораясь. Моблит стоял и смотрел на огонь, пока вода не закипела.

Он заварил чай. Мятный. Потому что другого не было. Потому что он хотел, чтобы в этот последний раз всё было как всегда.

Он намазал масло на хлеб. Два куска. Тонким слоем, ровно до краёв.

Поставил кружку на тот самый угол стола. Там, где Ханджи Зоэ неизбежно заденет её локтем.

Всё как всегда.

Кроме того, что сегодня он положил на стол ещё кое-что.

Небольшой конверт из грубой бумаги, которую он вырезал из старой карты. На конверте ничего не было написано — ни имени, ни адреса. Внутри лежало письмо — то самое, которое он написал ночью. То, где не было инструкций. Только слова.

Рядом с конвертом он положил тетрадь. Ту самую, в кожаном переплёте. На обложке он написал карандашом — мелко, почти незаметно: «Ханджи Зоэ. Через три дня.»

Он знал: она не откроет раньше. Она никогда не слушалась, но тут она послушается. Потому что в глубине души она всегда знала: он не делает ничего просто так.

Он постоял у стола несколько секунд. Посмотрел на конверт, на тетрадь, на кружку с мятным чаем.

Потом развернулся и вышел, не оглядываясь.

* * *

Ханджи Зоэ уже была во дворе.

Она стояла у конюшни, поправляла подпругу на Грете — своей гнедой кобыле с белым пятном на лбу — и что-то говорила конюху. Тот кивал, не перебивая, но по его лицу было видно, что он слушает вполуха.

Увидев Моблита, Ханджи Зоэ махнула рукой.

— Бернер! — крикнула она. — Ты сегодня снова без завтрака?

Он подошёл ближе.

— Я поел, — сказал он.

Соврал.

Она прищурилась. Окинула его взглядом с головы до ног — быстрым, цепким, как у хищной птицы.

— Врёшь, — сказала она. — Глаза у тебя красные. Ты вообще спал?

— Немного.

— Немного — это сколько?

— Достаточно.

Она остановилась в шаге от него. Посмотрела в лицо. В глаза. Моблит выдержал этот взгляд, как выдерживал всегда, но сегодня это было тяжелее. Внутри у него всё дрожало — та самая дрожь, о которой она говорила вчера. Он надеялся, что она не заметит.

— Ты какой-то… другой, — сказала она. — Сегодня ты другой особенно.

— Это вы вчера не спали, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У вас галлюцинации.

— У меня никогда не бывает галлюцинаций. Я учёный. — Она ткнула пальцем ему в грудь. — Учёные полагаются на факты. Факт: ты выглядишь как смерть.

— Вы льстите мне.

— Я не льщу. Я констатирую.

Она хлопнула его по плечу — сильнее, чем обычно. Моблит качнулся, но устоял. Там, где её ладонь коснулась его, осталось тепло, которое он почувствовал даже через плотную ткань рубашки. Он запомнил это тепло.

— Ладно, боец, — сказала она, и в её голосе вдруг появилась мягкость, которой он не слышал уже несколько дней. — Сегодня нам нужны твои глаза. Смотри в оба.

— Всегда смотрю, — ответил Моблит.

Она повернулась к лошади, не заметив, как он коснулся рукой того места, где она его ударила.

Не больно.

Просто тепло.

Он запомнил это тепло.

* * *

Отряд выступил в восемь.

На этот раз их было больше — два полных отряда, усиление от Леви и две группы поддержки. Тридцать семь человек. Тридцать семь жизней, которые могли оборваться в любой момент.

Эрвин не хотел рисковать. После вчерашнего он приказал прочесать лес по всем направлениям, найти пропавших или их останки и уничтожить титанов, если те попытаются напасть.

Он стоял у ворот, глядя на выстроившихся солдат. Лицо его было непроницаемым, как всегда.

— Не вступайте в бой без необходимости, — сказал он. Голос его звучал ровно, без эмоций. — Но если вступите — бейте наверняка.

Ханджи Зоэ кивнула. Леви кивнул. Моблит кивнул.

Они поехали.

Лес встретил их тишиной.

Ни ветра. Ни птиц. Ни шороха листьев. Даже лошади, обычно шумные и нервные, сегодня двигались молча, словно понимали, что любой звук может стать последним.

Только стук копыт — глухой, ровный, как удары метронома — отсчитывал время, которое у них оставалось.

Моблит ехал слева от Ханджи Зоэ. Леви — справа.

Они двигались медленно, проверяя каждую поляну, каждый овраг, каждую группу деревьев, за которой мог скрываться титан. Солдаты держали руки на лезвиях, готовые выхватить клинки в любую секунду.

Ничего.

Пусто.

Слишком пусто.

— Мне это не нравится, — сказала Ханджи Зоэ вполголоса. Она оглядывалась по сторонам, и её пальцы нервно сжимали поводья.

— Мне тоже, — ответил Моблит.

Они проехали ещё километр. Два. Три.

Лес становился всё гуще, темнее, неприветливее. Деревья росли так близко друг к другу, что между стволами едва могла пройти лошадь. Сверху ветви сплетались в плотный полог, сквозь который почти не пробивался свет.

И тогда лес ожил.

* * *

Первый титан выскочил слева.

Он был небольшим — всего три метра, — но юрким, быстрым, с длинными руками, которые тянулись вперёд, как щупальца. Он вылетел из-за деревьев, как пробка из бутылки, и его когти направились прямо к лошади Ханджи Зоэ.

Моблит не думал.

Он просто рванул поводья влево, всем телом наваливаясь на левый бок лошади. Его кобыла всхрапнула, шарахнулась, но послушалась — метнулась в сторону, подставляя свой круп под удар.

Рука титана врезалась в лошадиный бок — мясо хрустнуло, кости треснули. Лошадь закричала — страшно, по-человечьи, — рухнула на землю, придавив Моблиту ногу.

— Бернер! — крикнула Ханджи Зоэ.

— Я в порядке! — ответил он, вырывая ногу из-под туши.

Он не был в порядке. Нога затекла, левая рука не слушалась — его ударило о корень, когда он падал, и плечо горело огнём, будто кто-то вонзил в него раскалённый прут. Но он встал. Потому что не мог лежать. Потому что если он сейчас ляжет, Ханджи Зоэ останется без прикрытия.

Он выхватил клинки — левой рукой, хотя та дрожала и плохо слушалась. Лезвия сверкнули в сером свете.

Леви уже был в воздухе. Он двигался молниеносно — раз, два, три удара, и голова трёхметрового титана отделилась от тела. Тварь рухнула, даже не успев закричать.

Леви приземлился рядом с Моблитом.

— Жив? — спросил он, даже не взглянув на него.

— Жив.

— Рука?

— Работает.

— Не ври.

Леви всё-таки посмотрел на него. Коротко. Один раз. И в его глазах мелькнуло что-то, чего Моблит не видел раньше. Беспокойство.

— Зоэ, — сказал Леви, поворачиваясь к ней. — Соберись.

— Я собрана, — ответила Ханджи Зоэ, но Моблит видел, что её руки дрожат. Она сжимала клинки так сильно, что костяшки побелели, а на лбу выступила испарина.

Он подошёл к ней. Коснулся её плеча — осторожно, едва ощутимо.

— Я в порядке, — сказал он.

— Ты упал, — ответила она, не глядя на него.

— Я всегда падаю. И всегда встаю.

Она посмотрела на него. Её глаза были большими и тёмными, как омуты. В них плескалось что-то, чего он боялся увидеть.

— Не делай так больше, — сказала она.

— Не могу обещать, — ответил Моблит.

Она хотела ответить, но не успела.

Потому что из леса вышли остальные.

* * *

Их было пятеро.

Маленькие — четырёхметровые. Средние — шестиметровые. И один большой — почти десяти метров, с кожей тёмно-серой, покрытой наростами, похожими на броню. Они двигались медленно, но неумолимо, окружая отряд с трёх сторон.

Сзади — лес, непроходимая чаща. Спереди — титаны. Слева и справа — тоже титаны.

Ловушка.

— В круг! — крикнул Леви.

Бойцы спешились, сомкнули ряды. Кто-то выхватил клинки, кто-то проверил газовые баллоны. Тридцать семь человек замерли, ожидая приказа.

Газовые баллоны зашипели — десятки механизмов зажужжали одновременно. Клинки сверкнули на солнце, которое наконец пробилось сквозь облака.

Ханджи Зоэ оказалась в центре. Там, где безопаснее всего. Но Моблит знал: безопаснее всего для неё — быть рядом с ним.

Он встал у её левого плеча. Клинки наготове. Лезвия блестят.

— Бернер, — сказала она, — отойди. Ты ранен.

— Я ещё не упал, — ответил он.

Титаны пошли в атаку.

* * *

Дальше всё было как в тумане.

Моблит рубил, уклонялся, падал, вставал, рубил снова. Он не считал, сколько титанов убил — три, четыре, может быть, пять. Цифры не имели значения. Он считал только одно: расстояние между Ханджи Зоэ и ближайшей тварью.

Она была в нескольких метрах от него — то ближе, то дальше, то заслонялась Леви, то сама уходила в атаку. Её хвост развевался на ветру, клинки сверкали. Она кричала — команды, ругательства, что-то ещё, что он не мог разобрать за шумом боя.

Она была жива.

Пока жива.

Это было главным.

Пятый титан рухнул под ударами Леви — голова отделилась от тела, покатилась по земле, оставляя кровавый след. Шестой — Моблит полоснул его по затылку, промахнулся, ударил снова, попал. Тяжёлое тело обрушилось на землю, поднимая облако пыли.

— Справа! — крикнул кто-то.

Моблит развернулся. Ещё один — четырёхметровый, с длинными руками и пустыми глазами. Он бежал прямо на Ханджи Зоэ. Она не видела — она была занята другим титаном, тем самым десятиметровым, который крушил деревья как спички.

Моблит рванул вперёд. Газовые баллоны взвыли на пределе. Он вылетел из-за её спины, принял удар на себя — лезвия скрестились с когтями титана, металл заскрежетал, посыпались искры.

— Бернер! — крикнула она.

— Я здесь! — ответил он, отбивая удар.

Он отшвырнул титана, перекатился, встал. Нога болела. Плечо горело. Но он стоял.

Она была жива.

В какой-то момент битва сместилась. Отряд разорвали — титаны прорвали круг, и теперь каждый дрался сам за себя. Кто-то кричал — от боли, от страха, от ярости. Кто-то звал на помощь. Кто-то молчал.

Моблит потерял Ханджи Зоэ из виду.

Он рванул туда, где в последний раз видел её развевающийся хвост. Сквозь деревья, сквозь дым, сквозь кровь, которая застилала глаза.

Он нашёл её у обрыва.

* * *

Она стояла на краю.

Спиной к пропасти. Перед ней — титан.

Не такой, как другие.

Большой. Пятнадцати метров — не десять, как показалось сначала. Кожа багровая, светящаяся, как угли в печи — та самая, которую они видели вчера. Тот самый титан. Из леса. Который смотрел, но не нападал.

Сейчас он смотрел на Ханджи Зоэ.

И медленно поднимал руку для удара.

Моблит всё увидел за три секунды.

Три секунды — это много. Три секунды — это целая жизнь, когда знаешь, что она заканчивается.

Первая секунда. Он увидел, как Ханджи Зоэ поднимает клинки. Как её лицо искажается от ярости и страха. Как её ноги скользят по мокрой траве. Как она не успевает уйти в сторону.

Вторая секунда. Он увидел, что рука титана падает не на неё, а рядом. В метре от неё. Если она останется на месте, если она попытается блокировать, если она замешкается хотя бы на мгновение, когти достанут её. Он — нет. Он успеет. Если он толкнёт её в сторону, она выживет.

Третья секунда. Он увидел её глаза. Она смотрела на титана, но в последний миг — может быть, на долю секунды — повернула голову и встретилась с ним взглядом.

Она смотрела на него.

Моблит улыбнулся.

Она не могла видеть его улыбку. Но он улыбнулся. Ей. В последний раз.

Три секунды.

Первую он выбирал: жизнь или смерть.

Вторую он понял, что выбора нет.

Третью он сделал шаг.

* * *

Он толкнул её в плечо.

Сильно. Резко. Так, как никогда не делал, потому что никогда не позволял себе быть грубым с ней.

Рука у него была левая — та самая, которая болела, которая плохо слушалась. Но сейчас он не чувствовал боли. Только силу. Только желание. Только одно движение — последнее в его жизни.

Ханджи Зоэ отлетела в сторону. Упала на землю, покатилась к краю обрыва. Но не за край. Она ухватилась руками за корень, повисла, вскрикнула.

А он остался стоять на месте.

Рука титана пришлась точно в него.

Он не почувствовал удара. Не почувствовал боли. Только тяжесть. Огромную, всепоглощающую тяжесть, которая обрушилась на него, как небо на голову Атланта. Позвоночник хрустнул — он услышал этот хруст. Рёбра сломались — он не услышал их треска, только почувствовал, как что-то горячее разливается внутри, заливая лёгкие, желудок, всё, что было живым.

Он упал на спину.

Небо было серым, низким, тяжёлым — как крышка старого сундука, которую никогда не открывают.

Он смотрел в это небо и думал: «Жалко, не увижу, как она найдёт моё письмо».

Где-то рядом кричала Ханджи Зоэ. Он слышал её голос — отчаянный, рвущийся, но не мог разобрать слов. Слишком далеко. Слишком тихо. Словно кто-то намотал вату на его уши.

Она кричала: «Бернер! Бернер! Моблит!»

Его имя. Она впервые назвала его по имени.

В ушах звенело. В глазах темнело. Он хотел сказать ей что-то. Что-то важное. Что-то, что она должна была услышать. Что-то, что он никогда не говорил, но должен был сказать хотя бы сейчас.

Но сил не было.

Только одна мысль билась в голове, как птица в клетке:

«Она жива. Я сделал это. Она жива».

Он улыбнулся.

И закрыл глаза.

* * *

Ханджи Зоэ добьёт титана.

Леви прикроет её спину.

Эрвин отдаст приказ возвращаться.

Они уедут, оставив его тело на мокрой траве, в луже крови, которая будет медленно впитываться в землю, в корни деревьев, в саму эту проклятую землю, которая уже столько раз видела смерть.

Через три дня Леви войдёт в её комнату и положит на стол конверт и тетрадь. Он будет молчать. Он всегда молчит, когда больно.

— Это тебе, — скажет он. — Бернер просил передать.

Она не возьмёт их сразу. Посмотрит. Спросит: «Что это?» Леви не ответит. Просто выйдет и закроет дверь.

Она откроет конверт через три дня. Ровно через три дня, потому что она — Ханджи Зоэ. Потому что если кто-то сказал «через три дня», она откроет через три дня, даже если будет умирать от любопытства. Даже если руки будут дрожать так сильно, что она порвёт бумагу.

Она прочитает письмо.

Она заплачет.

Потом вытрет слёзы, соберёт волосы в хвост, наденет очки и пойдёт в лабораторию.

Потому что у неё слишком много работы, чтобы тратить время на слёзы.

Это он написал.

И это будет правдой.

Но сейчас — сейчас она кричит. Сейчас она пытается подняться, но ноги скользят на мокрой траве. Сейчас она ползёт к нему, сжимая его холодную руку, встряхивая его, будто он просто спит, будто его можно разбудить.

— Бернер! — кричит она. — Бернер, встань! Ты не можешь! Ты не можешь умереть, ты же обещал! Ты сказал: «Вы без меня не справитесь»! А я без тебя не справлюсь! Не справлюсь!

Слёзы текут по её щекам. Она не вытирает их.

— Ты слышишь меня, Бернер? — шепчет она, прижимаясь лбом к его холодному лбу. — Ты слышишь?

Тишина.

Только ветер в листве.

Только крик птицы где-то далеко.

Только тяжелые шаги Леви, который подходит, кладёт руку ей на плечо и тихо говорит:

— Зоэ. Хватит.

— Он дышит! — кричит она. — Он дышит, Леви! Я чувствую!

Леви молчит. Потому что он видит. Потому что он знает.

— Хватит, — повторяет он.

Она поднимает глаза. Смотрит на него. На его лицо — непроницаемое, как всегда.

— Он дышит? — спрашивает она.

Леви молчит.

И она понимает.

— Бернер, — шепчет она, прижимаясь к его груди. — Бернер, Бернер, Бернер…

Она повторяет его имя снова и снова, будто заклинание. Будто если повторить достаточно много раз, он откроет глаза, посмотрит на неё своим спокойным взглядом и скажет: «Вы устали. Идите спать».

Но он не говорит.

Он молчит.

Он будет молчать всегда.

Она не плакала на похоронах.

Стояла у края могилы — прямая, как клинок, с лицом, которое ничего не выражало. На ней была чистая форма — наглаженная, хотя она не гладила её сама. Леви отдал приказ, и кто-то из новобранцев сделал это за ночь.

Волосы затянуты в тугой хвост — ни одной выбившейся пряди. Очки сидели ровно — она поправила их перед выходом, глядя в мутное зеркало в своей комнате. Если бы кто-то не знал, он бы подумал, что она хоронит чужого. Солдата, которого знала, но не близко. Товарища, но не друга.

Она хоронила Моблита Бернера.

Леви стоял справа от неё — молчаливый, неподвижный, как статуя. Эрвин — слева, с лицом, вырезанным из камня. Позади — весь отряд. Новобранцы и ветераны. Все с опущенными головами. Кто-то всхлипывал — тихо, в кулак.

Гроб был закрытым.

Моблита хоронили в том, в чём нашли. Форма была уничтожена — разорвана в клочья, пропитана кровью, которую уже ничем не отстирать. Тело… тело не стоило показывать. Леви настоял. Он видел его, когда подошёл к Ханджи Зоэ на том самом обрыве. Он видел и сказал: «Не смотри».

Она не послушалась. Она посмотрела. И теперь это лицо стояло перед её глазами каждый раз, когда она закрывала веки.

Сейчас, стоя у могилы, она старалась не закрывать глаза.

Гроб медленно опускали в землю. Четверо солдат держали верёвки, и их лица были напряжёнными — не от тяжести, от осознания. Они хоронили не просто сослуживца. Они хоронили человека, который всегда был рядом. Который записывал всё. Который ставил кружку на тот самый угол стола.

Первый ком земли ударился о крышку.

Глухо.

Тяжело.

Окончательно.

Ханджи Зоэ вздрогнула. Один раз. Всем телом. Плечи дёрнулись, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

Она замерла.

Леви положил руку ей на плечо. Она не убрала её. Но и не обернулась. Не посмотрела на него. Она смотрела на гроб, который медленно исчезал в чёрной яме, засыпаемый землёй.

Второй ком.

Третий.

Десятый.

Церемония закончилась через десять минут. Люди разошлись — молча, не глядя друг на друга. Кто-то задержался у других могил — здесь были похоронены и те, кого убили титаны в том самом лесу. Те, кого они искали. Те, ради кого Моблит сделал свой шаг.

Ханджи Зоэ осталась стоять у могилы одна.

Она простояла там три часа.

Солнце поднялось высоко, потом начало клониться к закату. Тени удлинились, стали чёрными, как чернила. Ветер стих, потом снова подул — холодный, пронизывающий.

Она не двигалась.

Смотрела на свежую землю, на деревянный крест с вырезанным именем — «Моблит Бернер». Без дат. Без званий. Только имя.

Когда солнце село и стало темно, когда первые звёзды зажглись на небе, холодные и равнодушные, она развернулась и пошла в казарму.

Не оглядываясь.

* * *

Первые три дня она не выходила из лаборатории.

Леви приносил хлеб и воду. Оставлял на столе. Забирал нетронутым через несколько часов. Эрвин заходил — стоял в дверях, смотрел на неё, молчал и уходил. Новобранцы боялись подходить близко.

Она работала как одержимая.

Разбирала образцы. Писала отчёты. Чертила схемы. Проверяла гипотезы. Делала всё, что делала всегда, — но быстрее, жёстче, без единой ошибки.

Она не спала. Не ела. Не разговаривала.

Она работала.

Потому что если она остановится, если позволит себе подумать, если разрешит себе вспомнить его лицо — спокойное, внимательное, с лёгкой улыбкой, которую он прятал даже от самого себя, — если вспомнит его голос, его привычку ставить кружку на угол стола, его тихое «вы устали», от которого хотелось спать и плакать одновременно, она сломается.

А она не могла сломаться.

Она была командиром.

Она не имела права.

На второй день она перестала замечать вкус чая. На третий — перестала замечать, пьёт ли она вообще. Кружка стояла на столе, полная, остывшая. Кофеин больше не действовал. Сон не приходил.

Она сидела за столом, водила пинцетом над образцом, и её руки двигались сами — без мысли, без цели, просто по привычке.

В какой-то момент она поняла, что смотрит на стену уже десять минут, а пинцет застыл в воздухе.

Она опустила руку. Положила пинцет на стол. Сняла очки.

Посмотрела на свои руки.

Они дрожали.

* * *

На третий день в лабораторию вошёл Леви.

Он не принёс еды. Не принёс воды. Не пришёл проверять, жива ли она.

Он принёс конверт.

Толстый, из грубой бумаги, запечатанный сургучом — хотя Ханджи Зоэ не помнила, чтобы у Моблита был сургуч. Значит, он позаимствовал его где-то. Может быть, у Эрвина. Может быть, купил в лавке, когда ездил за припасами.

Рядом с конвертом Леви положил тетрадь. Потрёпанную, в кожаном переплёте, с потёртыми углами и царапинами на обложке.

— Это тебе, — сказал он, кладя их на стол перед ней.

Ханджи Зоэ подняла глаза. Они были красными — не от слёз, от недосыпа. Под ними залегли тени — глубокие, почти чёрные.

— Что это? — спросила она. Голос был хриплым, будто она не говорила несколько дней.

— Бернер просил передать. — Леви помолчал. — Он сказал отдать через три дня.

— Почему три?

— Не знаю.

Она протянула руку. Пальцы дрожали — она не могла это контролировать. Взяла конверт. Взвесила на ладони. Лёгкий — почти пустой. Только бумага. Только слова, которые он не сказал вслух.

— Ты читал? — спросила она.

— Нет. — Леви покачал головой.

— Почему?

— Потому что это не мне.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним — без звука, будто он боялся потревожить что-то хрупкое.

Ханджи Зоэ осталась одна.

С конвертом.

С тетрадью.

С тишиной.

* * *

Она сидела и смотрела на них.

Один час. Два. Три.

Лампа на столе мигала — масло кончалось. Тени плясали по стенам, как призраки. За окном стемнело, потом снова рассвело — она не заметила. На столе стояла нетронутая кружка с чаем, который она заварила утром. Трава давно осела на дно, вода стала тёмной и горькой.

Она смотрела на конверт.

И боялась.

Она, которая не боялась титанов, не боялась смерти, не боялась смотреть в глаза чудовищам, — сейчас она боялась открыть конверт.

Потому что внутри было его прощание.

Потому что если она откроет его, это станет правдой. Окончательной. Необратимой.

Может быть, если она не откроет конверт, он всё ещё жив. Где-то там, за окном, в лаборатории, в своей комнате. Он заваривает чай. Ставит кружку на угол стола. Пишет что-то в блокноте.

Может быть, если она не откроет, она сможет притворяться ещё немного.

Она закрыла глаза.

Увидела его лицо. Спокойное, внимательное. Увидела, как он поправляет очки, хотя они у него не съезжали. Как заваривает чай — всегда одним и тем же способом, до секунды. Как смотрит на неё — не осуждающе, не требовательно, а просто. Как будто она была единственным, что имело значение.

Она открыла глаза.

Пальцы всё ещё дрожали.

Она взяла конверт. Поднесла к свету — ничего не видно. Потом медленно, осторожно, поддела край пальцем.

Бумага треснула.

Сургуч отломился.

Внутри был листок. Один единственный листок, сложенный вчетверо. На нём не было адресата. Не было подписи. Только слова, написанные мелким, аккуратным почерком — таким ровным, будто он писал их не в ночи перед смертью, а в спокойный солнечный день.

Почерк человека, который записывал всё.

Она развернула листок.

И начала читать.

* * *

«Ханджи Зоэ.

Если вы читаете это — значит, меня больше нет. Не ищите меня. Не ждите. Не вините себя. Я сделал свой выбор. Так же, как вы сделали свой. Так же, как мы все делаем свой выбор каждый день, когда надеваем эту форму.»

Она сжала листок так, что он смялся в её пальцах. Края порвались — она не заметила.

«Я хочу, чтобы вы знали одну вещь. Я не оставался с вами, потому что вы мой командир. Я оставался с вами, потому что вы — единственный человек, который смотрит на мир так, будто он стоит того, чтобы его спасти.»

По щеке скатилась слеза. Горячая. Она не вытерла её. Слеза упала на бумагу, расплылась, размазала чернила.

«Может быть, это глупо. Может быть, это сентиментально. Но я не умею говорить такие вещи вслух. Я умею только записывать. Поэтому я пишу.»

Она читала дальше. О том, как он боялся, что она будет плакать. О том, как она должна жить дальше. О том, что у неё слишком много работы, чтобы тратить время на слёзы.

«Спасибо вам. За всё. За то, что вы есть. За то, что вы не перестаёте гореть, даже когда вокруг темно. За то, что вы научили меня смотреть на небо, а не под ноги.»

«Я не боюсь умирать. Я боюсь, что вы будете плакать. Не плачьте. Или плачьте. Но недолго. У вас слишком много работы, чтобы тратить время на слёзы.»

«Ваш адъютант.

Моблит Бернер.»

Она дочитала.

Перечитала с первой строки.

Перечитала снова.

Потом положила листок на стол — бережно, как хрупкую реликвию, — закрыла лицо руками и заплакала.

Не тихо. Не благородно. Не так, как плачут герои в легендах.

Громко. Навзрыд. Так, что содрогалась всем телом, давилась воздухом, сжимала пальцами волосы, потому что не знала, что ещё делать с этим горем, которое распирало грудь изнутри.

Она плакала в пустой лаборатории, где теперь не было никого, кто сказал бы: «Вы устали», кто поставил бы кружку на тот самый угол, кто сидел бы на стуле у стены и ждал, пока она закончит.

Она плакала, и слёзы текли по её лицу, капали на стол, на бумаги, на образцы, которые больше не имели значения.

Никого.

Совсем никого.

* * *

Она не знала, сколько времени прошло.

Может быть, час. Может быть, ночь. Может быть, целые сутки.

Слёзы высохли, но лицо всё ещё болело от напряжения — щипало кожу, веки опухли, дышать было трудно, нос заложило. Она вытерла лицо рукавом — на ткани остались мокрые разводы.

Потом взяла тетрадь.

Ту, которую Леви положил рядом с конвертом. Потрёпанную, в кожаном переплёте, с потёртыми углами. На обложке — надпись, сделанная его почерком: «Ханджи Зоэ. Через три дня.»

Она открыла её.

И замерла.

Это не был дневник. Это не были рапорты. Это были инструкции.

Страница за страницей. Буква за буквой. Слова, спрятанные в официальных отчётах, которые он писал для неё месяцами. Каждое третье слово. Каждая первая буква. Шифр, который она должна была разгадать.

Она читала, и с каждой страницей ей становилось всё труднее дышать.

«Третий ящик её стола. Левый верхний угол. Под стопкой старых карт. Там лежат запасные линзы для очков. Она думает, что потеряла их год назад.»

Она встала. Подошла к столу. Открыла третий ящик. Левый верхний угол. Под стопкой старых карт, которые она испортила кислотой, — и действительно. Маленький кожаный футляр. Она не видела его раньше — или видела, но не придала значения.

Она открыла футляр. Внутри — новые линзы. С её диоптриями. Его почерк на клочке бумаги: «Примеряйте перед зеркалом, не трите края рубашкой».

Он помнил. Он помнил даже это.

Она закрыла футляр. Положила обратно в ящик. Перевернула страницу.

«Будильник заведён до лета следующего года. Не выключайте, он будет звонить каждое утро. Это нормально. Это значит, что кто-то думал о вас, когда заводил его.»

«Когда вы не можете спать, не идите в лабораторию. Идите к лошадям. Они не дадут советов, но они тёплые. И они не осуждают.»

«Вы не чудовище. Вы просто не знаете, когда остановиться. Я знал. Поэтому я ушёл первым.»

Она закрыла тетрадь. Потом открыла снова. Перечитала последнюю страницу. Закрыла.

И поняла, что больше не может быть одна.

* * *

Она пошла к Леви.

Коридор был тёмным — лампы давно погасли, только луна светила в окна, заливая пол серебряными полосами. Она шла босиком — потеряла тапки где-то по дороге, но не заметила. Пол был холодным, ледяным, но она не чувствовала холода.

Она толкнула дверь в столовую.

Леви сидел за столом в углу. Один. Пил чай из своей неизменной кружки — чёрный, крепкий, без сахара. Смотрел в стену.

Увидев её, он не удивился. Не спросил, почему она босая, почему глаза красные, почему она дрожит.

Он просто отодвинул стул рядом с собой.

— Садись, — сказал он.

Она села.

— Ты читал? — спросила она. Голос сорвался — она не плакала, но голос всё равно ломался.

— Нет.

— Прочитай. — Она положила тетрадь перед ним на стол.

Леви посмотрел на тетрадь. Потом на Ханджи Зоэ. Потом снова на тетрадь.

— Зачем? — спросил он.

— Потому что я не могу одна, — сказала она. Губы дрожали.

Леви молчал долго. Так долго, что Ханджи Зоэ уже решила, что он откажется. Что встанет, возьмёт свою кружку и уйдёт, оставив её одну с этой болью.

Но он не ушёл.

Он взял тетрадь и открыл первую страницу.

Он читал молча. Не шевелясь. Не меняя выражения лица — его лицо оставалось каменным, непроницаемым. Только его глаза — обычно холодные, пустые, ничего не выражающие — двигались по строчкам.

Он читал долго. Может быть, полчаса. Может быть, час. Ханджи Зоэ сидела рядом, смотрела на его профиль, на морщины вокруг глаз, которых раньше не замечала, и ждала.

Когда он закончил, он закрыл тетрадь и положил её на стол.

— Он был умнее, чем я думал, — сказал Леви.

— Он был умнее всех, — ответила Ханджи Зоэ.

Леви помолчал. Потом достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги — такой же, как тот, что был в конверте, только меньше.

— Это он тоже просил передать, — сказал он. — Не сразу. Сказал: «Когда она сломается — тогда».

— Я не сломалась, — возразила Ханджи Зоэ, хотя голос дрожал.

— Ты пришла ко мне в три часа ночи с заплаканным лицом и тетрадью мёртвого парня. — Леви посмотрел ей прямо в глаза. — Ты сломалась.

Она не ответила.

Она взяла лист. Развернула.

Почерк Моблита. Мелкий, аккуратный. Слова, которые он написал для неё. Последние.

* * *

«Ханджи Зоэ.

Если вы читаете это, значит, вы уже нашли то, что я оставил. И вы плакали. Или не плакали — но внутри у вас всё дрожит. Я знаю. Я вас знаю.

Я хочу, чтобы вы сделали одну вещь. Самую трудную вещь в вашей жизни.

Не умирайте.

Вы не можете умереть. Потому что если вы умрёте, все, кого я спасал, будут зря. Я не спасал мир. Я спасал вас. Каждый день. Каждый час. Каждый раз, когда ставил кружку на угол стола, чтобы вы не забыли выпить чай.

Я делал это не из долга. Я делал это потому, что хотел.

Так что не смейте умирать. Это будет неуважением к моему труду.

Живите. Работайте. Смейтесь. Злитесь. Кричите на новобранцев. Пугайте Леви своими экспериментами.

И иногда, когда будет очень тяжело, вспоминайте: кто-то когда-то завёл будильник на годы вперёд, потому что верил, что вы доживёте до каждого звонка.

Моблит.»

Она держала листок в руках, и пальцы её дрожали.

— Ну что, — сказал Леви. — Пойдёшь спать?

— Нет, — ответила Ханджи Зоэ. — У меня слишком много работы.

Она встала. Направилась к выходу, но на пороге остановилась. Обернулась.

— Леви.

— Что?

— Спасибо, что был рядом.

Леви кивнул. Один раз. Коротко. По-своему.

— Он бы меня убил, если бы я не пришёл, — сказал он.

Ханджи Зоэ улыбнулась.

Впервые за три дня.

Слабо. Криво. Но искренне.

— Да, — сказала она. — Он бы тебя убил.

Она ушла в лабораторию.

Будильник в её комнате прозвенел в семь утра, как и каждое утро.

Она не выключила его.

И не накрыла подушкой.

Она просто встала, умылась, надела очки и пошла заваривать чай.

Мятный.

Потому что другого не было.

И никогда уже не будет.

Прошло четыре года.

Четыре года — это много. Четыре года — это целая война, две разрушенные стены, падение одного правительства и рождение другого. Это сотни смертей, тысячи слёз и миллионы литров крови, пролитой на землю, которая всё равно не стала плодородной. Это потерянные друзья, разбитые надежды и люди, которых больше нет.

Четыре года назад Ханджи Зоэ стояла у могилы Моблита Бернера и не плакала. Она стояла прямая, с каменным лицом, и смотрела, как земля падает на гроб.

Сегодня она стояла у окна своей новой лаборатории.

Большой, светлой, с высокими потолками — такими высокими, что можно было устанавливать трёхметровые образцы, не боясь задеть люстру. Стёкла в окнах были чистыми, не то что в старых казармах, где мутные стёкла годами не мыли. Новое оборудование блестело металлом — она заказывала его сама, выписывала из столицы, торговалась с купцами, ругалась, когда привозили не то. Потому что теперь имела право.

Теперь она была командующей Разведкорпусом.

Преемницей Эрвина Смита. Человеком, на плечах которого лежала судьба человечества за стенами.

Она смотрела на рассвет.

Небо было розовым, мягким, обещающим тёплый день. Облака — лёгкие, прозрачные, как дымка над чашкой горячего чая. Лошади во дворе фыркали и били копытами — конюх, уже новый, молодой, бегал по двору с вилами, ругался с новобранцами.

Где-то в казармах звякнула посуда — завтрак. Новобранцы, которых она не знала в лицо, бегали по плацу, кричали, смеялись. Они не знали, что такое война с титанами — настоящая война, когда монстры выходят из леса и рвут людей на части, как дети рвут бумагу. Они знали только войну с людьми. С Марли. С миром, который хотел их уничтожить.

Жизнь продолжалась.

Как он и хотел.

* * *

Будильник прозвенел в семь.

Всё тот же будильник. Старый, механический, с дребезжащим звонком, который когда-то разбудил её в первый день службы в Разведкорпусе. Она не накрыла его подушкой — давно перестала это делать. Теперь она вставала под звонок, умывалась, заваривала чай и шла в лабораторию.

Будильник стоял на тумбочке у кровати — на том же месте, где он оставил его четыре года назад. Она ни разу не передвигала его. Даже когда переезжала в новую комнату — командующей полагались апартаменты, — она взяла будильник с собой. Поставила на новую тумбочку. Всё на том же месте.

Иногда она заваривала мятный чай. Иногда — липовый. Вкус не имел значения. Значение имел процесс: вскипятить воду, залить листья, подождать три минуты, перелить в кружку.

В ту самую кружку.

С трещиной на ручке.

Которую она когда-то запустила в стену.

Которую он подобрал и сохранил.

Которую она не выбросила и никогда не выбросит.

Сегодня она взяла кружку, сделала глоток и поморщилась. Мята — горькая, резкая, бьющая в нос.

Она всё ещё не любила мяту.

Но пила.

Потому что другого не было.

* * *

Леви зашёл без стука.

Он всегда заходил без стука. Даже теперь, когда она была командующей, а он — капитаном её личной охраны. Старые привычки умирают тяжело.

Он прошёл через всю лабораторию, сел на стул у стены — на тот самый, где когда-то сидел он. Моблит. С блокнотом на коленях.

Леви посмотрел на Ханджи Зоэ. Она стояла у окна, держа кружку обеими руками, и смотрела во двор.

— Ты сегодня рано, — сказал он.

— Я всегда рано, — ответила она, не оборачиваясь.

— Раньше ты не вставала до полудня, если не было миссии.

— Раньше у меня был адъютант, который заваривал чай и ставил его на стол. — Она сделала паузу. — Теперь я сама себе адъютант.

Леви помолчал. Потом спросил:

— Ты хочешь, чтобы я нашёл тебе нового?

— Нет.

— Почему?

Она повернулась к нему. Её лицо было спокойным, глаза — ясными. Ни следа той ночи, когда она рыдала в лаборатории, сжимая в руках его письмо. Ни следа тех дней, когда она не ела, не спала, не разговаривала. Время залечило раны — или не залечило, но присыпало их пеплом, сделало не такими острыми.

— Потому что они все будут не он, — сказала она. — А я не хочу сравнивать. Нечестно по отношению к ним. И к нему.

Леви кивнул. Он не спорил. Он вообще редко спорил с ней в последнее время. С тех пор, как она стала командующей, он просто был рядом. Молчал, когда нужно было молчать. Говорил, когда нужно было говорить.

Иногда Ханджи Зоэ казалось, что он делает это не потому, что она командир. А потому, что он дал слово.

Человеку, которого уже нет в живых.

Человеку, который попросил его: «Присмотри за ней, Леви. Я знаю, ты можешь».

— Сегодня день его смерти, — сказал Леви.

Не вопрос. Утверждение.

— Знаю, — ответила Ханджи Зоэ.

— Ты пойдёшь?

— Да.

— Одна?

— Да.

Леви встал. Направился к двери, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, сказал:

— Он был хорошим человеком.

— Лучшим, — ответила Ханджи Зоэ.

Леви вышел.

Она осталась одна.

* * *

Могила Моблита Бернера находилась на маленьком холме за казармами, под старой ивой.

Он не просил об этом. Никто не просил. Просто однажды Леви сказал: «Похороним его там, где видно небо». И все согласились. Эрвин кивнул. Ханджи Зоэ промолчала.

Ивы тогда ещё не было. Её посадила Ханджи Зоэ.

Весной, через месяц после его смерти. Она пришла с саженцем — маленьким, тонким, с голыми корнями, — выкопала яму руками, потому что лопата сломалась, посадила, полила.

Саженец прижился. Через год распустил первые листья. Через два — вытянулся выше человеческого роста. Сейчас ива была большой, раскидистой, с длинными ветвями, которые касались земли, как будто обнимали её.

Она закрывала могилу от солнца и дождя, от ветра и снега.

Камень был простым — серым, грубо отёсанным, без украшений. Только имя и даты. И несколько слов внизу, которые Ханджи Зоэ выбрала сама, стоя у изголовья, пока земля ещё не осела:

«Он делал свою работу. И немного больше.»

Ханджи Зоэ стояла перед камнем. В руках — кружка с мятным чаем. Она сварила его сегодня утром — специально, потому что знала, что придёт.

Она поставила кружку на землю — у самого основания камня, туда, где трава была выше всего, где росли полевые цветы, которые она посадила прошлой весной.

— Привет, Бернер, — сказала она.

Ветер качнул ветви ивы. Листья зашелестели — тихо, успокаивающе, как шёпот.

— Прошло четыре года, — продолжила она. — Четыре года, а я всё ещё не люблю мяту. Знаешь, я тогда поверила. Что другого нет. А на самом деле ты врал. Липовый чай лежал под раковиной все эти годы. Я нашла его случайно, когда искала новую тряпку для пола.

Она усмехнулась.

— Ты всегда врал. По-мелкому. По-доброму. Чтобы мне было легче. Я думала, что не замечаю. Но я замечала. Я всегда замечала. Просто молчала. Как и ты.

Она замолчала. Провела рукой по холодному камню. Пальцы задрожали — и снова этот холод, который она чувствовала даже в перчатках. Камень был гладким, отполированным дождями и ветрами. Под пальцами — выбитые буквы. Его имя. Его даты. Всё, что от него осталось.

Тишина была плотной, густой, как старая кровь. Но не страшной. С ней можно было жить. Она научилась.

— У нас война, Бернер, — сказала она. — Большая война. Та, о которой мы мечтали и боялись одновременно. Мы воюем не с титанами. Мы воюем с людьми, которые за стенами. С теми, кто хочет нас уничтожить.

Она помолчала.

— Эрен… Эрен стал другим. Он не тот мальчик, которого мы знали. Леви говорит, что я должна его остановить. Я знаю. Я остановлю. Но иногда я думаю: а что бы сделал ты?

Ветер вздохнул.

— Ты бы записал всё в блокнот, — сказала она. — А потом нашёл бы решение. Тихий. Простой. Без крови. Без жертв. Ты всегда находил. Я носилась с клинками, а ты сидел в углу и писал. И побеждал. Не мечом. Блокнотом.

Она провела рукой по камню ещё раз.

— Я скучаю по тебе, Бернер. Не по адъютанту. Не по помощнику. По тебе. По человеку, который ставил кружку на угол стола, потому что знал, что я задену её локтем. По человеку, который чинил будильники, которые я ломала. По человеку, который смотрел на меня так, будто я была единственным, что имело значение.

Голос сорвался. Она замолчала, сглотнула, выпрямилась.

— Ладно, — сказала она уже твёрже. — Хватит ныть. У меня слишком много работы, чтобы тратить время на слёзы.

Она улыбнулась.

Слабо. Криво. Но искренне.

— Ты это хотел услышать? Хорошо. Вот. Я не плачу. Я стою здесь, на твоей могиле, и не плачу. Доволен?

Ива молчала.

Ханджи Зоэ развернулась и пошла прочь. Не оглядываясь. Но кружку с мятным чаем оставила. Она всегда оставляла кружку.

* * *

Вечером она была в лаборатории.

Одинокая лампа горела на столе — масляная, старая, та самая, которую он чинил четыре года назад. Она отбрасывала жёлтые блики на стены, на инструменты, на банки с образцами.

Ханджи Зоэ сидела над новыми образцами — теми, которые привезли из-за стены на прошлой неделе, — и водила пинцетом по краю стеклянной банки. Образец был серым, безжизненным, плавал в мутной жидкости.

В комнате было тихо.

Слишком тихо.

Иногда ей казалось, что если она повернёт голову, то увидит его. На стуле у стены. С блокнотом на коленях. С карандашом в руке. С тем самым выражением лица — спокойным, внимательным, всепонимающим.

Она поворачивала.

Никого.

Только тени. Только пустой стул. Только старый блокнот, который она так и не выбросила.

Она не выбросила ничего.

Ни блокнота с рапортами — последними, которые он написал перед смертью.

Ни тетради с инструкциями — той, в кожаном переплёте, где он спрятал свои последние слова в шифре.

Ни письма, которое он написал ей перед смертью — того, что она нашла в конверте.

Ни конверта, в котором это письмо пришло.

Всё лежало в третьем ящике её стола. Левый верхний угол. Под стопкой старых карт.

Там же, где когда-то лежали запасные линзы для очков.

Ирония. Жестокая, горькая ирония.

Она бы рассмеялась, если бы могла. Но вместо этого она отложила пинцет, сняла очки и протёрла их краем рубашки — тем же жестом, каким он просил не тереть.

— Дурак, — сказала она вслух. — Ты был дураком, Бернер.

Тишина не ответила.

— Потому что если бы ты не шагнул под эту руку, если бы ты просто отпрыгнул в сторону, если бы ты подумал о себе хотя бы раз… — Её голос дрогнул. — Ты был бы жив. Ты сидел бы сейчас на этом стуле, пил бы свой чай и записывал бы что-то в блокнот. А я бы смотрела на тебя и думала: «Какой же он скучный». А ты бы знал, что я так не думаю. Ты всегда знал.

Она замолчала.

Надела очки.

И снова взяла пинцет.

Потому что у неё была работа. И потому что он сказал: живи. Работай. Смейся. Злись. Кричи на новобранцев. Пугай Леви своими экспериментами.

Она делала всё это.

Каждый день.

Даже когда не хотелось.

Даже когда внутри всё дрожало.

Она делала.

Потому что он сказал.

* * *

Будильник прозвенел в семь.

Как и каждое утро. Как и будет звонить до лета следующего года — потому что он завёл его на годы вперёд. Он разобрал механизм, изучил каждую шестерёнку, заменил изношенные детали, почистил пружины и собрал обратно.

Он завёл его на годы вперёд.

Потому что он верил в неё.

Потому что он знал: она доживёт до каждого звонка.

Сегодня она встала, как всегда. Умылась — холодной водой, чтобы прогнать остатки сна. Надела форму — чёрную, с эмблемой Разведкорпуса. Завязала хвост — туго, чтобы волосы не лезли в лицо. Надела очки — те самые, с новыми линзами, которые лежали в третьем ящике.

Пошла заваривать чай.

Мятный.

Потому что другого не было.

И никогда уже не будет.

Она сделала глоток. Поморщилась — привычно, как делала это тысячи раз. Поставила кружку на стол.

На тот самый угол.

Где она неизбежно заденет её локтем.

Сегодня она задела.

Кружка упала. Ударилась о деревянный пол. Разбилась вдребезги — на крупные осколки и мелкую крошку, которая разлетелась по всей комнате. Мятный чай разлился по столу, закапал на пол, впитался в доски, оставляя тёмные пятна.

Ханджи Зоэ посмотрела на осколки.

У неё не было запасной кружки.

Той самой, с трещиной. Которую он сохранил. Из которой он пил. Которую она берегла четыре года.

Она стояла и смотрела на них, и в груди у неё снова задрожало то самое — то, что он называл «дрожью внутри». То, что появлялось, когда она думала о нём. Когда она вспоминала его голос. Его привычку записывать всё. Его тихое «вы устали», от которого хотелось спать и плакать одновременно.

То, что она научилась подавлять, но так и не научилась побеждать.

— Дурак, — сказала она снова.

Но в голосе не было злости. Была только усталость. И тепло. И что-то ещё — чему она не знала названия.

Она опустилась на корточки и начала собирать осколки.

Осторожно. Медленно. Как будто они были сделаны не из глины, а из её собственного сердца.

Она порезалась. Острый край полоснул по пальцу — кровь выступила мгновенно, алая, горячая. Капля упала на пол, смешалась с мятным чаем, растеклась мутной розовой лужицей.

Ханджи Зоэ смотрела на эту каплю, и вдруг её прорвало.

Слёзы хлынули — не тихие, не сдержанные, а настоящие, горькие, солёные. Она сжимала в пальцах осколок той самой кружки, которую не выбросила четыре года, а разбила случайным движением локтя, и плакала.

— Прости, Бернер, — прошептала она. — Я не умею без тебя. Я думала, что умею. Но я не умею.

Она плакала в пустой столовой, где никого не было. И никто не пришёл. Потому что теперь некому было услышать. Некому было сказать: «Вы устали». Некому было поставить новую кружку.

Она плакала долго. Может быть, час. Может быть, два. А потом слёзы кончились, и осталась только пустота. И осколки. И чай, засохший на полу.

* * *

На следующий день она купила новую кружку.

Обычную, белую, без трещин. Она не искала такую же. Она даже не пыталась. Она просто зашла в лавку — маленькую, пыльную, с запахом старых вещей, — взяла первую попавшуюся с полки, заплатила и вышла.

Продавец сказал: «Хорошая кружка, крепкая, не бьётся». Она не ответила. Всё бьётся. Рано или поздно.

Дома она поставила новую кружку на стол.

На тот самый угол.

Где она неизбежно заденет её локтем.

И пошла в лабораторию.

Будильник прозвенел в семь.

Она встала. Умылась. Надела форму. Завязала хвост. Надела очки.

Пошла заваривать чай.

Мятный.

Глоток. Горечь. Сплюнуть — некуда.

— Ненавижу мяту, — сказала она вслух.

И улыбнулась.

Потому что знала: если бы он был рядом, он бы улыбнулся в ответ. Спокойно, едва заметно, только уголками губ. И сказал бы: «Я знаю».

А потом записал бы это в блокнот.

«Ханджи Зоэ не любит мяту. Собственный адъютант.»

Она бы рассмеялась. И назвала бы его дураком. А он бы просто сидел на своём стуле у стены, смотрел на неё и молчал. И этого было бы достаточно.

Но его не было.

Поэтому она просто допила чай, поставила кружку на стол и пошла работать.

Потому что у неё была война.

Потому что он сказал: живи.

Потому что будильник звонил в семь.

И будет звонить всегда.

Даже когда его давно не будет. Даже когда она сама станет старой и седой, с морщинистыми руками и мутными глазами. Даже когда война закончится, и все, кто помнил его лицо, умрут один за другим, и некому будет вспомнить, как он ставил кружку на угол стола.

Будильник будет звонить.

Потому что он завёл его на годы вперёд.

Потому что он верил в неё.

Потому что она жива.

И она доживёт до каждого звонка.

— Слышишь, Бернер? — прошептала она, глядя в окно, на серое утреннее небо.

Ветер качнул штору. Слегка. Едва заметно. Как будто кто-то невидимый прошёл мимо, оставив за собой лёгкое дуновение.

— Я доживу.

Тишина была ответом.

Но она знала — он услышал.

Он всегда слышал.

Он же её адъютант.