Формула возвращения (гет)

День выдался хлопотный. Иерей Спиридон, отслужив вечернюю службу, мысленно был весь погружён в домашние дела. Орешек, собачка младшей самой дочери Маруси заболела и отказывалась от еды и питья, а вместе с ней все дни в слезах проводила и сама Маруся. Вот бы уже поправилась или издохла животина. Ещё за здравие пса он не молился. Близнецы Митрошка и Ерошка опять подрались сегодня в церковном хоре. Позор отцу. Надо Авдотье внушение сделать, чтоб нагрузила их работой домашней, да так, что пение в хоре для них блаженством неземным казалось. А для Никишки надо бы уже приход искать. Венчание-то через месяц, там и до рукоположения рукой подать, а прихода нет. Да, и где искать, в столице всё уж поделено. С этими мыслями Спиридон хотел уже направиться в алтарь для переодевания, но взгляд его зацепился за мужчину в форменной полицейской шинели, который мял в руках шапку, озирался по сторонам и, кажется, не собирался покидать церковь. Этот точно не по службе, иначе не стал бы так мяться, личное что-то. В лицо незнакомый, да и по всему не частый гость в храме.

— Добрый вечер, ваше высокоблагородие. О чём-то спросить изволите?

— Благословите, святой отец. Исповедаться хочу.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь. Господь да просветит душу твою, чадо. Скажи мне, когда ты последнюю исповедь приносил?

— Было то перед венчанием. Полтора года назад. А с тех пор не исповедовался, отец.

— Что ж, тяжёл путь вне покаяния. С чем ныне приходишь ко Господу?

— Жена моя умерла, отец… Родами… С дитём вместе… Четыре месяца тому, — медленно, запинаясь и выдерживая большие паузы, начал полицейский.

— Царствие небесное им обоим. Ты что ли хоронил или поминал их не по закону?

— Всё было по-христиански. Но я… я пришёл не о том говорить. Грешен, отец, не горюю, как должен… Стыдно сказать, ни слёз, ни боли… будто и не было её… их. Пусто. Женился без любви, по совести… Я человек служивый, много думал о долге. И дитя ждал как будто из долга, — мужчине слова давались тяжело, фразы не строились, как будто не мог соединить их во что-то связное.

— Признавался ли в том ты перед венчанием?

— Каялся в том, что не ведаю, будет ли любовь. Думал привяжусь, смогу… Ну, у других же выходит, а не случилось… Взял ту, для которой был светом в окошке, да не в том счастье оказалось. Мужем старался быть добрым и верным, но… так душа и не легла. Теперь вот мучаюсь не тем, что потерял, а тем, что нет во мне скорби. А она женой была хорошей и заслуживала лучшего мужа.

Коллежский асессор, если верить погонам, не привык изливать душу церковникам. И вымученные слова свои, казалось, доставал откуда-то из форменных сапог. Медленно, мучительно, глухо.

— Сердце твое не камень, если оно стыдится. Грех твой не в холодности чувств, а в том, что душу свою ты не открывал ни Богу, ни жене. Только ли о том ты сожалеешь, что не скорбишь?

— Иное хуже, отец. Должно скорбеть и оплакивать одну, а душа моя к другой тянется. Смотрю на неё и забываю всё. Грешно… А радостно. Знаю, что встречу, и на душе праздник.

А вот и глаза просителя показались. Серые, тревожные. Вот чего пришёл. Дозволения на скорый брак после вдовства испросить?

— Ты не виновен в чувствах, коих не было. Нельзя выжать слёзы из сердца, если сердце не знало любви. Но вот что скажу тебе: душа твоя ныне ищет не женщину, а утешения. Ты скорбишь не слезами, но пустотой. И сатана ныне не в блуде, а в том, чтобы заменить скорбь — новой страстью. Не плоть ищет плоть, а жажда душевного покоя надевает чужой образ. Не беги от пустоты, переноси её как крест. Ты понял?

— Это вы не поняли, отец, — мужчина покачал головой. — Не новая это страсть. Много раньше жены с ней знаком. И виноват перед ней… Была мне прежде обещана. Но сам я помолвку разорвал… Не хотел её тащить в глушь, на новое место службы… Да и в душе боялся, что не пара ей… А теперь опять встретил и пропал. Как будто не было тех двух лет. Почти каждый день вижу. А если не вижу, то и день не в радость, часы считаю. Сердце моё всё к ней. Но приблизиться теперь не решаюсь. Как будто кругом неправ. И перед покойной женой виноват, что мыслей нет о ней, и перед бывшей невестой, потому что сам разорвал и уехал.

— То, что сердце твоё ей открылось, не преступление. И то, что совесть твоя смущена, это хорошо. Это значит: душа не оглохла. Ты сам говоришь: разорвал, не хотел тащить в глушь. Значит, тогда ты поступил не от легкомыслия, а из доброго намерения, хоть и неверного, может. Боль ты причинил и ей, и себе, это тоже надо признать. Но нам не всегда ведомо, где была воля Божия, а где наша предосторожность. «Человеческое сердце обдумывает свой путь, но Господь управляет шествием его.» Бывает, Господь возвращает то, что мы сами оттолкнули, но уже с иным смыслом.

И твоя вина не вечная. Что же до жены покойной… Скорбь не измеряется слезами. Ты не оплакал, да. Но, может быть, она сама тебя не держит. Главное теперь — жить не в раздвоении. Не метаться между прошлым и будущим. Ты вдовец.

Ты не в грехе. Если хочешь к той женщине, иди не как виноватый, а как просящий: прощения, участия, возможности начать по-честному. Без суеты, без спешки. Но и без страха.

— Знаете… Я ведь думал, что всё сотру, забуду. Уехал… Служба, быт, жена. Смириться пытался, чтоб всё как положено было, как с детства в голове держал. Но вышло так, как вышло… А теперь будто двери из чулана распахнулись и я снова могу воздухом свежим дышать. И краски вокруг видеть, а прежнее всё будто серым было. Голос её, взгляд — всё внутри отзывается. Не как желание… а как будто жизнь ко мне вернулась. Но не знаю могу ли я…

Говорят, не войти в одну реку дважды. Может, мы друг для друга только прошлое?

— Ты уже однажды отступил из страха навязать, из страха быть обременением непомерным. Этот страх снаружи благородный, но в нём сокрыта гордыня: ты решил за неё, не дав ей слова. Может, теперь вам обоим слово вновь положено? Иди к ней не как к утешению, не как к спасению, а как к живой душе, которую ты когда-то обидел, и теперь хочешь не владеть, а быть рядом, если ей и тебе будет это благо.

— А если она не простит? Если скажет, что поздно?

— Тогда прими это как должен. С пониманием, с благодарностью, что Господь дал тебе хоть почувствовать, что значит любить. Это не каждому дано. А если примет, то не думай, будто всё само устроиться. Будь ей опорой. Молись за неё. Благословляй её в уме, как бы ни сложилось. Не бери — проси. Жди не знамения, а покоя в сердце: тогда поймёшь, твой ли это путь.

— Благодарю, отец. Утешил ты меня.

— Воистину не мне — Господу. Склони главу.

Спиридон покрыл голову исповедовавшегося епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. После чего мужчина выпрямился и решительным шагом покинул церковь.

«Не вернется уж… Пожалуй, надо сходить к отцу Митрофану с поклоном. Может, он для Никишки приход посоветует?»

* * *

Отец Спиридон проводил взглядом широкую спину коллежского асессора. Тяжелая дверь храма скрипнула, впустив на мгновение струю морозного воздуха, и захлопнулась, отсекая исповедовавшегося от тишины и запаха ладана.

Спиридон вздохнул. В пустом храме стало совсем тихо, только догорал огарок свечи у иконы Николая Чудотворца. Слова полицейского — «будто двери из чулана распахнулись» — всё ещё звучали в ушах. Иерей невольно усмехнулся: ишь, какие страсти у служивых людей под мундирами сокрыты. А ведь правду сказал — не каждый раз Господь дает человеку второй шанс в ту же реку войти.

Но мысли о чужом счастье и чужой вине быстро вытеснились своими, насущными.

— Господи, помилуй, — пробормотал он, направляясь в алтарь. — Про Никишку-то не забыть. Отец Митрофан старик ворчливый, к нему просто так не подступишься. Надо Авдотью попросить пирогов с визигой напечь, он до них большой охотник. Глядишь, под чаёк и помянет добрым словом перед благочинным.

Снимая облачение, Спиридон замер. Вспомнил про Орешка. Перед глазами встала заплаканная Маруся, её тонкие косички и несчастная морда пса.

«И чего я, старый грешник, на животину осерчал?» — укорил он себя. — «Издохла бы... Тьфу, прости Господи. Смертью смерть попирать — это не про собаку домашнюю».

Он подошел к иконе целителя Пантелеймона. Постоял секунду, озираясь — не видит ли кто из алтарников.

— Ты уж, угодниче Божий, не прогневайся, — шепнул он едва слышно. — Понимаю, не по чину пса в молитвы вставлять, но ради девчонки моей малОй... Пособи Орешку-то. А Митрошке с Ерошкой сегодня вожжей пропишу, чтоб в хоре кулаками не махали. Для смирения.

Выйдя из храма на крыльцо, Спиридон поправил рясу. Вечерний город зажигал огни. Где-то там, среди этих огней, сегодняшний посетитель, верно, уже шел к той, «обещанной». А Спиридону предстоял долгий вечер: внушения близнецам, уговоры Авдотьи и, если повезет, тихий разговор с Никишкой о будущем приходе.

Жизнь шла своим чередом — между грехом и покаянием, между небесным и земным, между больным псом и надеждой на человеческое счастье.