Формула возвращения (гет)

День выдался хлопотный. Иерей Спиридон, отслужив вечернюю службу, мысленно был весь погружён в домашние дела. Орешек, собачка младшей самой дочери Маруси заболела и отказывалась от еды и питья, а вместе с ней все дни в слезах проводила и сама Маруся. Вот бы уже поправилась или издохла животина. Ещё за здравие пса он не молился. Близнецы Митрошка и Ерошка опять подрались сегодня в церковном хоре. Позор отцу. Надо Авдотье внушение сделать, чтоб нагрузила их работой домашней, да так, что пение в хоре для них блаженством неземным казалось. А для Никишки надо бы уже приход искать. Венчание-то через месяц, там и до рукоположения рукой подать, а прихода нет. Да, и где искать, в столице всё уж поделено. С этими мыслями Спиридон хотел уже направиться в алтарь для переодевания, но взгляд его зацепился за мужчину в форменной полицейской шинели, который мял в руках шапку, озирался по сторонам и, кажется, не собирался покидать церковь. Этот точно не по службе, иначе не стал бы так мяться, личное что-то. В лицо незнакомый, да и по всему не частый гость в храме.

— Добрый вечер, ваше высокоблагородие. О чём-то спросить изволите?

— Благословите, святой отец. Исповедаться хочу.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь. Господь да просветит душу твою, чадо. Скажи мне, когда ты последнюю исповедь приносил?

— Было то перед венчанием. Полтора года назад. А с тех пор не исповедовался, отец.

— Что ж, тяжёл путь вне покаяния. С чем ныне приходишь ко Господу?

— Жена моя умерла, отец… Родами… С дитём вместе… Четыре месяца тому, — медленно, запинаясь и выдерживая большие паузы, начал полицейский.

— Царствие небесное им обоим. Ты что ли хоронил или поминал их не по закону?

— Всё было по-христиански. Но я… я пришёл не о том говорить. Грешен, отец, не горюю, как должен… Стыдно сказать, ни слёз, ни боли… будто и не было её… их. Пусто. Женился без любви, по совести… Я человек служивый, много думал о долге. И дитя ждал как будто из долга, — мужчине слова давались тяжело, фразы не строились, как будто не мог соединить их во что-то связное.

— Признавался ли в том ты перед венчанием?

— Каялся в том, что не ведаю, будет ли любовь. Думал привяжусь, смогу… Ну, у других же выходит, а не случилось… Взял ту, для которой был светом в окошке, да не в том счастье оказалось. Мужем старался быть добрым и верным, но… так душа и не легла. Теперь вот мучаюсь не тем, что потерял, а тем, что нет во мне скорби. А она женой была хорошей и заслуживала лучшего мужа.

Коллежский асессор, если верить погонам, не привык изливать душу церковникам. И вымученные слова свои, казалось, доставал откуда-то из форменных сапог. Медленно, мучительно, глухо.

— Сердце твое не камень, если оно стыдится. Грех твой не в холодности чувств, а в том, что душу свою ты не открывал ни Богу, ни жене. Только ли о том ты сожалеешь, что не скорбишь?

— Иное хуже, отец. Должно скорбеть и оплакивать одну, а душа моя к другой тянется. Смотрю на неё и забываю всё. Грешно… А радостно. Знаю, что встречу, и на душе праздник.

А вот и глаза просителя показались. Серые, тревожные. Вот чего пришёл. Дозволения на скорый брак после вдовства испросить?

— Ты не виновен в чувствах, коих не было. Нельзя выжать слёзы из сердца, если сердце не знало любви. Но вот что скажу тебе: душа твоя ныне ищет не женщину, а утешения. Ты скорбишь не слезами, но пустотой. И сатана ныне не в блуде, а в том, чтобы заменить скорбь — новой страстью. Не плоть ищет плоть, а жажда душевного покоя надевает чужой образ. Не беги от пустоты, переноси её как крест. Ты понял?

— Это вы не поняли, отец, — мужчина покачал головой. — Не новая это страсть. Много раньше жены с ней знаком. И виноват перед ней… Была мне прежде обещана. Но сам я помолвку разорвал… Не хотел её тащить в глушь, на новое место службы… Да и в душе боялся, что не пара ей… А теперь опять встретил и пропал. Как будто не было тех двух лет. Почти каждый день вижу. А если не вижу, то и день не в радость, часы считаю. Сердце моё всё к ней. Но приблизиться теперь не решаюсь. Как будто кругом неправ. И перед покойной женой виноват, что мыслей нет о ней, и перед бывшей невестой, потому что сам разорвал и уехал.

— То, что сердце твоё ей открылось, не преступление. И то, что совесть твоя смущена, это хорошо. Это значит: душа не оглохла. Ты сам говоришь: разорвал, не хотел тащить в глушь. Значит, тогда ты поступил не от легкомыслия, а из доброго намерения, хоть и неверного, может. Боль ты причинил и ей, и себе, это тоже надо признать. Но нам не всегда ведомо, где была воля Божия, а где наша предосторожность. «Человеческое сердце обдумывает свой путь, но Господь управляет шествием его.» Бывает, Господь возвращает то, что мы сами оттолкнули, но уже с иным смыслом.

И твоя вина не вечная. Что же до жены покойной… Скорбь не измеряется слезами. Ты не оплакал, да. Но, может быть, она сама тебя не держит. Главное теперь — жить не в раздвоении. Не метаться между прошлым и будущим. Ты вдовец.

Ты не в грехе. Если хочешь к той женщине, иди не как виноватый, а как просящий: прощения, участия, возможности начать по-честному. Без суеты, без спешки. Но и без страха.

— Знаете… Я ведь думал, что всё сотру, забуду. Уехал… Служба, быт, жена. Смириться пытался, чтоб всё как положено было, как с детства в голове держал. Но вышло так, как вышло… А теперь будто двери из чулана распахнулись и я снова могу воздухом свежим дышать. И краски вокруг видеть, а прежнее всё будто серым было. Голос её, взгляд — всё внутри отзывается. Не как желание… а как будто жизнь ко мне вернулась. Но не знаю могу ли я…

Говорят, не войти в одну реку дважды. Может, мы друг для друга только прошлое?

— Ты уже однажды отступил из страха навязать, из страха быть обременением непомерным. Этот страх снаружи благородный, но в нём сокрыта гордыня: ты решил за неё, не дав ей слова. Может, теперь вам обоим слово вновь положено? Иди к ней не как к утешению, не как к спасению, а как к живой душе, которую ты когда-то обидел, и теперь хочешь не владеть, а быть рядом, если ей и тебе будет это благо.

— А если она не простит? Если скажет, что поздно?

— Тогда прими это как должен. С пониманием, с благодарностью, что Господь дал тебе хоть почувствовать, что значит любить. Это не каждому дано. А если примет, то не думай, будто всё само устроиться. Будь ей опорой. Молись за неё. Благословляй её в уме, как бы ни сложилось. Не бери — проси. Жди не знамения, а покоя в сердце: тогда поймёшь, твой ли это путь.

— Благодарю, отец. Утешил ты меня.

— Воистину не мне — Господу. Склони главу.

Спиридон покрыл голову исповедовавшегося епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. После чего мужчина выпрямился и решительным шагом покинул церковь.

«Не вернется уж… Пожалуй, надо сходить к отцу Митрофану с поклоном. Может, он для Никишки приход посоветует?»

* * *

Отец Спиридон проводил взглядом широкую спину коллежского асессора. Тяжелая дверь храма скрипнула, впустив на мгновение струю морозного воздуха, и захлопнулась, отсекая исповедовавшегося от тишины и запаха ладана.

Спиридон вздохнул. В пустом храме стало совсем тихо, только догорал огарок свечи у иконы Николая Чудотворца. Слова полицейского — «будто двери из чулана распахнулись» — всё ещё звучали в ушах. Иерей невольно усмехнулся: ишь, какие страсти у служивых людей под мундирами сокрыты. А ведь правду сказал — не каждый раз Господь дает человеку второй шанс в ту же реку войти.

Но мысли о чужом счастье и чужой вине быстро вытеснились своими, насущными.

— Господи, помилуй, — пробормотал он, направляясь в алтарь. — Про Никишку-то не забыть. Отец Митрофан старик ворчливый, к нему просто так не подступишься. Надо Авдотью попросить пирогов с визигой напечь, он до них большой охотник. Глядишь, под чаёк и помянет добрым словом перед благочинным.

Снимая облачение, Спиридон замер. Вспомнил про Орешка. Перед глазами встала заплаканная Маруся, её тонкие косички и несчастная морда пса.

«И чего я, старый грешник, на животину осерчал?» — укорил он себя. — «Издохла бы... Тьфу, прости Господи. Смертью смерть попирать — это не про собаку домашнюю».

Он подошел к иконе целителя Пантелеймона. Постоял секунду, озираясь — не видит ли кто из алтарников.

— Ты уж, угодниче Божий, не прогневайся, — шепнул он едва слышно. — Понимаю, не по чину пса в молитвы вставлять, но ради девчонки моей малОй... Пособи Орешку-то. А Митрошке с Ерошкой сегодня вожжей пропишу, чтоб в хоре кулаками не махали. Для смирения.

Выйдя из храма на крыльцо, Спиридон поправил рясу. Вечерний город зажигал огни. Где-то там, среди этих огней, сегодняшний посетитель, верно, уже шел к той, «обещанной». А Спиридону предстоял долгий вечер: внушения близнецам, уговоры Авдотьи и, если повезет, тихий разговор с Никишкой о будущем приходе.

Жизнь шла своим чередом — между грехом и покаянием, между небесным и земным, между больным псом и надеждой на человеческое счастье.

Месяц назад

— Тарас Петрович, здравствуйте!

— Здравия желаю, господин Виноградов! — Смолокуров вскочил и вытянулся в струнку при виде входящего в кабинет замминистра.

— Полно, голубчик, присаживайтесь, — махнул рукой Виноградов на стул, стоящий рядом с министерским столом.

— Значит, вернулись?

— Вернулся. Три дня назад.

— Сочувствую вашей потере, — Виноградов скользнул взглядом по чёрной креповой ленте на рукаве советника. — Не приведи Господь кому, — он шумно вздохнул и широко перекрестился. — Но жить дальше надо. Да и работа, сами знаете, лечит.

Смолокуров согласно опустил голову.

— Тарас Петрович, памятуя ваши прошлые заслуги на должности пристава, а особенно блестящую службу в Архангельске, высочайшим распоряжением вы назначаетесь чиновником для особых поручений. Так что служить теперь будете здесь, под моим непосредственным началом. Чтоб не тянуть… — Виноградов подошёл к столу и взял в руки пухлый конверт. — Здесь распоряжение о вашем назначении и подъёмные. Даю вам неделю подыскать себе квартиру, обустроиться… а через неделю жду на службе.

— Служу Отечеству! — Смолокуров вновь вскочил. — Разрешите идти?

— Идите, голубчик.

Смолокуров кивнул, прощаясь, развернулся и собрался уйти.

— Да, Тарас Петрович. — Виноградов кашлянул. — Надеюсь, Анастасия Андреевна будет довольна.

Смолокуров закаменел спиной.

— Она ведь очень переживала, когда вас назначили в Архангельск. Приходила, спрашивала, как я мог одного из лучших полицейских отправить так далеко от столицы. Я ей говорю: «Анастасия Андреевна, да поймите вы, здесь, в столице, прыжок из приставов в полицмейстеры для Тарас Петровича совершенно, совершенно невозможен. Образования Тарасу Петровичу недостаёт. А в Архангельске ничего, съедят, и даже не пикнут. Тем более там Смолокуровы люди в городе не последние, отец его какой-никакой, а купец второй гильдии.» — Тут Виноградов прервал воображаемый разговор с Ардашниковой и обратился уже к бывшему полицмейстеру. — Да и что уж скрывать, повышение ваше не без содействия Анастасии Андреевны свершилось. А вот как поработали вы самостоятельно, показали, на что способны, привели дела Архангельской полиции в порядок — вот теперь добро пожаловать обратно в столицу, теперь никто здесь слова против вашего назначения не скажет.

Тарас молчал, глядя расширившимися от осознания глазами на заместителя министра.

— Вы хотите сказать… — наконец прохрипел он. Откашлялся и продолжил: — Вы хотите сказать, что это не Анастасия Андреевна посоветовала вам отправить меня в… на родину?

— Конечно же нет, уважаемый Тарас Петрович. Ни Анастасия Андреевна, ни полковник Лисичкин, ни даже я — никто не думал что вас повысят так высоко… и далеко. Поверьте, я сам был расстроен. Но там, — и он выразительно ткнул пальцем куда-то вверх, — там решили, что вы будете полезнее у себя на родине, в Архангельске. Единственное, что я смог выбить — это обещание, что вас вернут в Департамент по истечении двух лет вашего полицмейстерства.

— Значит, она не знала… — опустив голову, прошептал Смолокуров.

— Что вы сказали, Тарас Петрович?

— Могу я идти? — громко отвечал тот.

— Да, конечно, ступайте, устраивайтесь. Через неделю жду вас на службе.

* * *

Выйдя от Виноградова, Тарас не нанял извозчика, а отправился к себе в гостиницу пешком. Хотелось пройтись, остудить голову и привести в порядок мозги. Шагая по набережной, он раз за разом прокручивал в голове слова замминистра о визите Анастасии.

И вдруг с ужаснувшей его ясностью понял, что он натворил. Тогда, два года назад. Придумал. Сам себе всё выдумал. Будто это она услала его подальше от участка, подальше от столицы — от себя. Чтобы не опекал, не запрещал. Чтобы не душил своими вечными заботой и тревогой. Вся та обида, которую он так старательно пестовал и поддерживал в себе эти два года, обида, которая помогала ему жить, не сорваться там, в Архангельске, — она оказалась просто плодом его воображения. Дымовой завесой, за которой он прятал свою неуверенность. Вечное чувство, что он ей не ровня. Разве можно поверить, что он нужен ей, что она действительно любит его как мужчину. Его, а не его должность и возможность вести расследования. То единственное, чего у него было в избытке, да ещё его дурацкая привычка закрывать её собой. В отличие от денег, чинов и прочих благ, достойных её происхождения и образования. И красоты. В его мечтах она неизменно представала такой, какой он её полюбил: с огромными глазами, которые разгорались при упоминании какого-нибудь запутанного дела. А с некоторых пор — и при виде его, Тараса. Ему так отчаянно хотелось в это верить.

А потом что-то сломалось. Когда он в очередной раз вытащил её буквально из лап смерти, страх за неё пересилил всё. И увидев её радость от получения официальной бумаги, он вдруг испугался. Понял: эта бумага может отнять у него Настю. Буквально. Она опять сунется куда-то одна, а он… он просто не успеет. Не спасёт.

И он разорвал её бумагу, глядя прямо в её сияющие глаза. Хотел защитить, но не нашёл слов для объяснения. Начал нести какую-то чушь про то, что должна его невеста, какой-то домостроевский бред. Гордыня обуяла его — и он решил за неё, не дав ей слова.

И они расстались. От обиды она часто была резка, груба с ним, высмеивала его при подчинённых, чего никогда не позволяла себе раньше. Чувствуя свою вину, он терпел, всё равно продолжая любить её и защищать. Но она отдалилась, всё чаще стала ездить к Виноградову одна.

И вот это повышение…

Когда он услышал, куда его отправляют… Куда ссылают… Сердце ухнуло и упало вниз… Ну вот и всё. Вот судьба и рассудила…

Он помнил, как машинально благодарил Виноградова. Машинально принял приказ, откланялся и пошёл вслед за Лисичкиным. Туда, где ждала она. Она всё знала заранее. Потому и не пошла с ним. Потому и была весела и радостна, порхала вокруг него и щебетала — так ему казалось. В каждом её слове и жесте он видел предвкушение свободы от него. И когда он сообщил ей, куда получил повышение, она делано удивилась и залепетала про «далеко», про то, что «батюшка будет гордиться». Если какая-то крохотная надежда ещё жила в нём, то после этих слов он понял, что ОНА им гордиться не будет.

И чтобы не слышать её отказа, чтобы не быть брошенным, собрал последние остатки гордости и отпустил её сам. Без унизительных упрашиваний, без уверений в невозможности жить без неё. Ничего, сможет. Он сильный. Как-нибудь сможет.

— Разные мы, разные… — голос был чужой, надтреснутый. — Всячески уважаю ваши стремления. — Говорил, а сам не смотрел на неё. Знал: посмотрит — и не сможет договорить. Сорвётся и начнёт умолять, рыдать, позоря и себя, и её. Потому невидящими глазами глядел в пустоту перед собой и прощался с нею навсегда. — Честь имею.

Она не стала спорить. Это она-то, горе его поперечное, его Настя. Лишь с облегчением тихо произнесла:

— Наверно, вы правы, Тарас Петрович. Да, так будет лучше для нас обоих.

Встала и ушла, не оглянувшись. Он знал, что не оглянулась — потому что не выдержал и смотрел ей вслед, как она уходит — прямая, лёгкая, наконец-то свободная от него. Уходит и уносит с собой его душу.

Потом там, в Архангельске, чтобы забыть её, с головой окунулся в работу. Как сумасшедший, читал, считал, проверял, раздавал указания, наводил порядок и устраивал новые порядки. Лишь бы не вспоминать, не думать о ней. Приходил домой, мылся и падал в сон. Спал крепко, слава Богу, без сновидений.

Спустя время отец завёл разговор о женитьбе. Когда Тарас признался, что разорвал помолвку, отец сначала бушевал, кричал и попрекал Тараску дурным нравом, но, увидев мёртвое, отрешённое лицо сына, замолчал. И сам нашёл ему невесту.

В жёны ему выбрали дочь старого друга семьи, купца Епифанова, Татьяну. Танюшку он помнил ещё со своей прошлой жизни, она тогда была смешливой рыжей девчонкой, с обожанием глядящей на ладного Тараса, весельчака и душу компании.

Так же она смотрела на него и потом, когда он вернулся в Архангельск полицмейстером. С восхищением, с любовью. Так, как хотелось ему, чтобы другие глаза смотрели на него.

И вот теперь выяснилось — всё ложь. Всё было не так. Совсем не так, как виделось ему тогда, два года назад.

Она даже после его отъезда ещё ходила к Виноградову в надежде его вернуть. Она ещё верила в то, что можно что-то исправить.

А он… он сам разрушил всё до конца. Когда больше ни разу не написал ей.

Когда женился и сжёг все мосты.

* * *

Вернувшись в номер, Смолокуров устало сбросил с плеч тяжёлую шинель, и на мгновение замер посреди комнаты, глядя на чёрный траурный креп на своём рукаве. Затем подошёл к столу и положил на него свежий выпуск «Ведомостей». Там, в приказе черным по белому значилось его имя, возвращая его в строй столичной полиции.

Развернувшись, он решительно подошёл к своим вещам, теснившимся нераспакованными в углу комнаты. Из самой глубины одного из баулов извлёк бумажный свёрток, аккуратно перевязанный выцветшей голубой ленточкой — вещь, которую он берёг вопреки всякой логике и отчаянному желанию всё забыть. Осторожно достал из него фотографию в простой деревянной рамке и поставил на стол, прямо напротив своей кровати, так, чтобы взгляд её глаз был первым, что он увидит утром, и последним — перед сном.

Из картонного плена на него смотрела Анастасия Андреевна — его Настя, такая, какой он её помнил прежде.

Тарас долго всматривался в её лицо, которое не видел два томительных года. Тяжело, со стоном, вздохнул.

— Простите меня, Анастасия Андреевна…— прохрипел он, чувствуя, как в горле встаёт горький ком. Глядя на запечатлённый образ, он впервые за долгое время позволил себе быть слабым.

Прикрыл глаза, словно надеясь, что это поможет унять жгучую пустоту в груди.

— Прости меня, Настенька…

РАПОРТ

Директору Департамента Полиции

Тайному Советнику С. Э. Зволянскому

Ваше Превосходительство!

Имею честь ходатайствовать о зачислении в штат Департамента полиции по Канцелярии Директора Департамента (или по части Сыскной) бывшего Архангельского полицмейстера, Коллежского асессора Тараса Петровича Смолокурова.

За время двухлетнего управления полицией в Архангельской губернии, вышеозначенный чиновник проявил примерную распорядительность и исключительную энергию. Благодаря его личным стараниям и глубокому знанию сыскного дела, преступность в губернии была значительно снижена, а раскрываемость по тяжким деяниям (грабежам и убийствам) возросла беспримерно.

Особого внимания заслуживает внедрение Коллежским асессором Смолокуровым научных методов дознания и технических новшеств в следственном деле, кои он и его подчинённые успешно применяют на практике.

Несмотря на отсутствие университетского ценза, Смолокуров обладает десятилетним опытом столичной службы (пройдя путь от нижних чинов до пристава Васильевского острова) и репутацией человека твёрдых правил, лично участвовавшего в опасных задержаниях и искусно ведущего допросы.

Ввиду вдовства и желания продолжить службу в Столице, полагал бы полезным назначить его на вакансию Чиновника для особых поручений VI разряда при Департаменте полиции, с прикомандированием к Канцелярии Директора Департамента (к Сыскной полиции) для усиления оперативного надзора.

К сему прилагаю послужной список и рекомендации Архангельского Губернатора.

Вашего Превосходительства покорнейший слуга,

[Подпись]

Инспектор по личной части

14 октября 1898 года

* * *

Резолюция Директора Департамента полиции

(Пишется обычно наискосок в верхнем левом углу рапорта, размашистым почерком, синими или черными чернилами)

«Согласен. Опыт Смолокурова в Архангельске по части расследования преступлений может быть весьма полезен в Столице.

Назначить Коллежского асессора Смолокурова Т. П. Чиновником для поручений с 20-го ноября сего года.

Жалованье положить по штату, с доплатою за знание специальных средств розыска.

Представить мне лично по его прибытии в Департамент.

С. Зволянский»

16 ноября 1898 г.

* * *

Извлечение из официального приказа

(Такие записи публиковались в газете «Ведомости С.-Петербургского Градоначальства и Столичной Полиции»)

ПРИКАЗ

ПО САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЙ СТОЛИЧНОЙ ПОЛИЦИИ

№ 324 от 21 ноября 1898 года

ПО ЛИЧНОМУ СОСТАВУ:

... Высочайшим приказом по Министерству Внутренних Дел, бывший Архангельский Губернский Полицмейстер, Коллежский асессор СМОЛОКУРОВ, зачисляется в штат Департамента Полиции.

Означенный чиновник, стяжавший похвальную репутацию по службе в Архангельской губернии, назначается Чиновником для особых поручений VI разряда при Департаменте.

На Коллежского асессора Смолокурова возлагается заведывание оперативным надзором в районах столичных вокзалов и портовых территорий, а также над чрезвычайными делами при Канцелярии Директора Департамента.

Прибывшему к месту службы чиновнику надлежит немедленно принять дела и явиться к Начальнику Канцелярии Директора Департамента для получения секретных инструкций.

Подписал:

С.-Петербургский Градоначальник,

Генерал-лейтенант фон Валь

Два месяца назад

— Пётр Степанович, Добрый день. Вы хотели меня видеть?

— Здравствуйте, здравствуйте уважаемая Анастасия Андреевна! Да-да-да, у меня для вас новость. Надеюсь, приятная.

— Неужели вы всё-таки подписали моё прошение о закупке новых микроскопов и цейсовских камер для нашего бюро? — в голосе барышни проскользнула живая надежда.

— Нет, оно пока на рассмотрении у руководства. Знаете ли, бюджеты… — Виноградов замялся потирая переносицу. — Эта новость, скорее, касается вас лично.

— Даааа? — она почувствовала, как всё внутри неё похолодело. В груди что-то сжалось в тугой комок — предчувствие, которое никогда не обманывало её в лаборатории, сейчас сработало на чисто человеческом уровне. Она ждала этой новости два года, и теперь, когда это мгновение наступило, ей захотелось заткнуть уши.

— Тарас Петрович… Он возвращается. — Не дождавшись никакого ответа, Виноградов продолжил: — Как я вам и обещал тогда. На место Липницкого, чиновником особых поручений. Я уже отправил в Архангельск официальный запрос на перевод, все бумаги в министерстве подписаны. Приказ по ведомству выйдет на днях.

— Благодарю, Пётр Степанович. Вы правы — это прекрасная новость… для Департамента, — голосом, в котором не промелькнуло ни тени радости, ни простого человеческого удивления, ответила Ардашникова. — Разрешите идти?

— Ступайте, Анастасия Андреевна, — нахмурившись, отпустил её Виноградов.

Она выходила из кабинета с прямой спиной. Слёзы подступали к горлу, мешая дышать, но лицо её оставалось совершенно бесстрастным. «Мне нет до этого дела… — мерно, в такт шагам, стучало в голове. — Мне нет до этого дела… Мне нет до этого решительно никакого дела…»

* * *

Вернувшись к себе в бюро, она мучительно гнала от себя мысли о нём.

Пыталась работать, но всё валилось из рук: она судорожно перебирала карточки, бросала их, принималась за реактивы, снова возвращалась к записям. Бумага мялась, карточки рвались, на столе то и дело расплывались пятна пролитых растворов. Пальцы заметно дрожали, и скрыть это было невозможно.

Вильгельм Карлович, обычно погружённый в свои исследования, начал удивлённо посматривать в её сторону поверх очков. Он не привык к такому лихорадочному мельтешению с её стороны. Когда он мягко спросил, не случилось ли чего, Анастасия, сама от себя не ожидая, пустилась в пространные объяснения. Она зачем-то начала пересказывать ему статью из свежего немецкого журнала о новом способе выявления отпечатков пальцев с помощью порошка ликоподия. Говорила быстро, глотая окончания слов, озаботилась тем, что у них в бюро его до сих пор нет и нужно немедленно составить требование. Потом перескочила на нехватку магния для вспышек, доказывая, что старые запасы на исходе и следующая съёмка места преступления может сорваться. Она говорила и говорила, лишь бы заполнить тишину, лишь бы занять голову техническими терминами и химическими формулами, чтобы там не осталось ни единой щели, ни единого зазора для мыслей о Тарасе.

Она просидела в лаборатории до сумерек, пока Павел не зашёл за ней.

Они договорились вечером съездить в ресторан. И она была ужасно рада этому. Не потому что была голодна, — еда сейчас казалась ей лишённой вкуса. А потому что шум заведения, звон приборов и музыка должны были вытеснить из сознания настойчивый внутренний шёпот.

Павел сегодня был в ударе: он словно чувствовал её наэлектризованное состояние и старался изо всех сил. Весь вечер он рассказывал забавные истории о своих сослуживцах, смешно передразнивал их голоса и манеры. Анастасия смеялась — возможно, чуть громче, чем того требовали приличия, — и ловила себя на мысли, что ей почти удаётся забыться.

Когда после ужина он предложил прогуляться по набережной, она не раздумывая согласилась. Ночной воздух был резким, холодным, но она готова была идти до рассвета, лишь бы не возвращаться в пустую квартиру и не оставаться наедине со своей памятью.

Вернувшись домой глубоко за полночь, уставшая и, как ей казалось, почти счастливая в этом своём изнеможении, она быстро привела себя в порядок и устроилась в кровати с научным журналом, надеясь, что сон сморит её раньше, чем воображение начнет рисовать знакомые черты. Она читала слова, перечитывала абзацы, но буквы расплывались, а предложения никак не хотели складываться в смысл.

Перед глазами стояли не строчки о химических составах, а губы Виноградова, произносящие:

«Он возвращается…»

Фонарь за окном качнулся, бросив тень на стену, и ей на мгновение показалось, что в углу мелькнул знакомый силуэт в серой шинели. Анастасия закрыла глаза и плотнее прижала журнал к груди, пытаясь отогнать этот морок, пытаясь спрятаться в темноте. Но тишина тут же наполнилась звуками: собственным дыханием и коротким, отчётливым стуком сердца.

И в такт этому стуку в голове продолжало биться:

«Он. Воз-вра-ща-ет-ся».

* * *

Утром следующего дня Тарас наконец собрался навестить свою часть на Васильевском острове. На мгновение задержал руку на фотокарточке, на любимом лице, и, прихватив заготовленные со вчера корзинки с гостинцами, спустился вниз. Кликнул извозчика и велел гнать к участку.

Покачиваясь в глубине пролётки, он вспоминал старых друзей и ловил себя на том, что улыбается заранее, предвкушая их изумление. В последнем письме Василию он коротко черкнул, что скоро вернётся, но не уточнял когда — да и не до того было.

* * *

Смерть жены, похороны, внезапный вызов от Виноградова в столицу… Всё закрутилось в бешеной спешке. Нужно было закрывать неотложные дела, сдавать пост преемнику, уже прибывшему на смену ему новому полицмейстеру, собирать свои пожитки. Труднее всего было прощаться с родителями. Они враз потеряли невестку и нерождённого внука, а теперь вот и сыночек единственный снова уезжает в дальнюю даль — и бог весть, когда ещё доведётся увидеться. Матушка плакала в голос, прижимаясь к Тарасовой груди, а отец только кряхтел и прятал глаза, прощаясь с сыном.

— Ну, благослови тебя Господь, сынок, — наконец выдавил из себя Петр Афанасьевич и, не удержавшись, крепко, до хруста, прижал к себе Тараску, тихонечко всхлипнув.

— Бать, ну ты-то чего… Ну не в тайгу же я уезжаю. В столицу! Теперь, вот, и поезда ходят, приехать вовсе не проблема. Обживусь — и вас к себе перетащу.

— Да куда уж мы… Ты лучше о себе побеспокойся. Анастасию Андревну бы…

— Батя, ну я ж просил! Не будет этого. Забудь!

Ещё раз обняв на прощание плачущую матушку, Тарас вскочил на подножку поезда.

И уже оттуда долго махал родителям рукой, обещая отписаться сразу, как устроится.

* * *

Пролётка остановилась неподалёку от участка. Расплатившись с извозчиком, Смолокуров подхватил корзинки и бодрым шагом направился к знакомой двери, над которой всё так же красовалась надпись «Полицейское управление №7». Волнение вдруг накрыло его с головой — он даже на мгновение остановился, чтобы коснуться ладонью шершавой стены здания, прежде чем открыть дверь и войти.

Взлетев по ступеням, чуть не бегом прошагал по коридору и вихрем ворвался в приёмную:

— Братцы, ну вот я и дома!

Филимон, сидевший за столом, замер на секунду, а потом вскрикнул на весь участок:

— Тарас Петрович! Голубчик! Родненький!!!

Он бросился обнимать бывшего начальника, и на этот крик сбежались все, кто был в тот день на службе. Василий выскочил из кабинета — того самого, что когда-то занимал Тарас — и тоже кинулся к нему.

— Ой, братцы, тихо! Задушите! — счастливо гудел Тарас, пытаясь вырваться из их тисков. — Ну полно, полно! Отпустите!

— Тарас Петрович, родимый, наконец-то! — причитали Ухов и Перетрухин, не веря глазам, обнимая бывшего пристава со всей силы.

Василий спохватился первым:

— Что ж вы не предупредили-то заранее, мы бы хоть к столу чего прикупили! А теперь и угостить-то вас нечем…

— Ничего, братцы, не переживайте. И это… велите-ка закрыть дверь. Я не с пустыми руками! — Тарас с гордым видом водрузил на стол корзину, в которой приятно-заманчиво звякнуло стекло. — А это — чтоб в магазин не бежать! — И рядом приземлилась вторая, откуда пахнуло густым ароматом копчёной ольхи. Поверх свёртков с жирным палтусом и розовой, тающей во рту сёмгой лежали перевязанные бечёвкой полоски тёмной, почти чёрной вяленой оленины — настоящий подарок для долгого разговора. — Там ещё окорок медвежий, специально вам вёз, небось, не пробовали никогда?

— Настоящая медвежатина? — охнул Филя.

— Носов, бегом за Родион Романычем! — распорядился Василий, сияя. — Подносов, закрывай входную! Вешай табличку: «Участок закрыт на… на…»

— На инвентаризацию! — подсказал Филимон.

— Вот-вот, на неё, родимую! Ребята, давайте, живее, поворачивайтесь!.. Тащите стулья из кабинета! И стол тоже тащите… Господи, Тарас Петрович, как же я рад!.. как я рад вас видеть!!!

Тарас довольно огляделся, но вдруг заметил странное поведение Перетрухина.

— Филя… Филя! Ты чего всё мне за спину заглядываешь? У меня там что, хвост вырос?

— Так это… вдруг Анастасия Андреевна зайдёт, а я просмотрю…

— Она что, должна зайти? — у Тараса на мгновение перехватило дыхание.

— А разве вы ей не сказали, что будете сегодня тут?

— Филя! Ну ты соображай, что говоришь. Где Анастасия Андреевна, а где — я… — Тарас горько усмехнулся.

Эти же слова он когда-то говорил Василию, глядя из окна своего кабинета на «парижанку», которая что-то выспрашивала у городового возле участка… И вот, спустя три года, судьба повернула так, что снова он стал для неё чужим…

«Да нет, Тарас, — пронеслось в голове. — То не судьба повернула. То ты сам счастья своего испугался… Вот и улетел от тебя твой журавль…»

* * *

Пока Носов бегал за Карпенко, а Подносов возился с табличкой для входной двери, в приёмной наступило относительное затишье. Василий, сияя как начищенный самовар, усадил Тараса, а сам уселся рядом, спеша хоть немного ввести того в курс их дел.

— Ох, Тарас Петрович, сколько воды утекло! — Василий заговорил быстро, торопясь выложить всё сразу. — Мы тут без вас поначалу совсем осиротели. Но служба — дело такое, привыкли помаленьку. Вы не поверите, Анастасия Андреевна нас не забывает! Заходит иногда к Родион Романычу, когда по их части что приспичит. Ну и ко мне заглядывает, когда мне не справиться.

Тарас замер. Сердце предательски ёкнуло. — Заходит, значит? И как она… спрашивала обо мне? — он постарался, чтобы голос прозвучал буднично, но Ухов, слишком увлечённый рассказом, не заметил фальши.

— Да как вам сказать, Тарас Петрович… — Василий замялся, отводя глаза. — О делах говорит, о науке своей — хлебом не корми. А про вас… нет, не спрашивала. Мы-то поначалу всё пытались к слову прийти, мол, пишет Тарас Петрович из Архангельска, скучает, дескать… А она только посмотрит так, знаете, безразлично, и тему переводит. А потом и вовсе слух пошёл, что замуж она собирается. То ли за профессора какого, то ли за инженера… Видели её на улице с кавалером, да не раз.

Тарас почувствовал, как внутри всё похолодело. Он ожидал чего угодно — гнева, обиды, даже забвения, но это будничное «замуж собралась» ударило под дых сильнее кулака.

Тут дверь распахнулась, и в приемную стремительно вошел Родион Романович. Он замер на пороге, щурясь за стёклами очков, словно не доверяя собственному зрению.

— Тарас? — негромко спросил он, и в этом коротком вопросе было больше изумления, чем во всех криках Филимона.

— Я, Родя. Собственной персоной, — Тарас шагнул навстречу другу.

Карпенко подошёл вплотную, крепко обхватил Смолокурова за плечи, всматриваясь в его лицо с профессиональной дотошностью и чисто человеческой тревогой.

— Изменился ты, Тарас. Взгляд вон какой тяжёлый. Архангельск из тебя, видать, много соков выжал.

— Полно тебе, господин судмедэксперт, диагнозы ставить, — отшутился Тарас, но глаза отвел. — Везде люди живут, и в Архангельске жизнь не хуже, чем в столице.

Пока в приемной кипела суета — Носов и Подносов с грохотом тащили стол, Филимон расставлял стопки и тарелки для закуси, а Василий возбужденно всеми командовал, создавая дополнительную сумятицу, — Карпенко осторожно увлек Тараса в сторону, к тёплой печке.

— Ты надолго к нам? — спросил Родион, понизив голос. — Вася говорил, тебя Виноградов вызвал. В Департамент?

— В него, Родя. На Фонтанку. Чиновником для особых поручений. Мне еще неделю дали на обустройство — квартиру найти надо, вещи разобрать. Пока в гостинице обретаюсь. Так что теперь я в столице насовсем, петербургский житель, хоть и при другом ведомстве.

Карпенко понимающе кивнул, но взгляд его оставался серьёзным.

— Соболезную тебе, Тарас, — тихо сказал Родион, коснувшись его локтя. — Вася говорил про твою беду… Тяжело это...

— Спасибо, — коротко и отрывисто бросил Смолокуров, давая понять, что жалеть его не надо. — Жизнь, она вот такая… не спрашивает. Даже не то тяжело, что случилось… а то, как оно всё вышло. Женился-то я… сам знаешь, не по любви. По совести. А в итоге… Пусто и в доме, Родя, и в душе… тоже пусто.

Родион помолчал, раздумывая, стоит ли бередить старую рану, но всё же спросил:

— А про Анастасию Андреевну… знаешь? Что она здесь, в Петербурге? Что расследования не оставила?

Тарас замер, поглаживая ребристый бок печки.

— Знаю. Виноградов обмолвился. Да и Вася уже доложил.

— И что?

— И ничего, Родя. — Тарас наконец посмотрел другу в глаза, и тот увидел в них такую глухую тоску, что все заготовленные слова утешения застряли в горле. — Я ей теперь кто? Бывший жених, что бросил её безо всяких объяснений два года назад. И ни разу не написал.

— Дурак ты, Тарас Петрович, хоть и в чинах теперь, — беззлобно вздохнул Карпенко. — Как можно было сбежать от такой барышни — это до сих пор загадка для меня. Даже Анастасии Андреевне она, пожалуй, не под силу.

При этих словах тяжёлый вздох вырвался из груди Тараса, и он словно собрался начать оправдываться. Но неожиданно сник и согласился:

— Дурак. Ещё какой дурак.

— Кстати, видел её на днях — цветёт. С кавалером под ручку по набережной прогуливалась, статный такой господин, хорошо одетый. Хотя, — Карпенко нахмурился, — мне она про него ничего не говорила. Мы всё больше по химии да по составам ядов беседуем. Но вид у неё был… счастливый.

Тарас сжал кулаки так, что побелели костяшки. «Счастливый вид. С кавалером. Не спрашивала». Каждое слово старых друзей, сказанное от чистого сердца, вбивало гвоздь в гроб его надежд.

— Так, — громко прервал их тихий разговор Василий, когда столы были накрыты. — Хватит разговоров на сухую! А где это у нас Филя?

Все обернулись к углу, куда отставили корзинки, пока таскали столы и накрывали их скатертью, вытащенной из кладовки с уликами. Филимон, надеясь, что за бурными приготовлениями его не хватятся, притаился за шкафом. Щеки его раздулись, как у хомяка, а из уголка рта свисал хвост копчёной архангельской корюшки. Увидев, что его обнаружили, урядник замер, судорожно сглотнул и виновато моргнул.

— Филя! — ахнул Тарас, и это наконец заставило его искренне рассмеяться. — Ты что же, иродова душа, втихаря всё перепробовал?

— Так я это… Тарас Петрович… — прошамкал Филимон, вытирая рот рукавом. — Я ж на предмет порчи проверял! Мало ли, дорога дальняя, северная… Вдруг рыбка задохнулась? Но я вам докладываю — не задохнулась! Вкус — во!

— Ну, раз контроль качества пройден, — скомандовал Василий, — всем к столу! Филя, мечи на стол, что уцелело! Носов, стопки! Тарас Петрович, вот ваш стул!

— Пойдём к столу, Родя. Братцы ждут. — Тарас хлопнул друга по плечу, заставляя себя сменить тему.

Они вернулись к общему столу, где уже царило праздничное оживление. Стол в приемной был заставлен северными дарами. На тарелке розовела жирная, тающая во рту сёмга, рядом темнели ломти копченого лося и оленины, а из открытого бочонка дразняще пахло беломорской сельдью.

— Ну, братцы! — Тарас решительно выставил на стол бутылки с настойками. — Начнём, пожалуй, нашу «инвентаризацию»! Сегодня пристав Смолокуров… то есть, тьфу ты, чиновник Смолокуров угощает!

— Тарас Петрович, а вы сюда, во главе стола, отец вы наш родимый, — Филя засуетился, подставляя Тарасу стул, как в старые добрые времена, по центру, прямо напротив входа в урядницкую. — Родион Романович, и вы ближе, ближе садитесь!

Тарас разлил по стопкам густую, пахнущую травами настойку. Участок наполнился звоном стопок, смехом и гулом голосов. На какое-то мгновение Тарасу показалось, что и не было этих двух лет, что сейчас откроется дверь кабинета, и без стука влетит Анастасия Андреевна со своим неизменным «Тарас Петрович, я тут подумала…». Но дверь оставалась закрытой.

Началось долгое, шумное застолье — первое по-настоящему теплое событие в жизни Тараса за последние месяцы.

Застолье было в самом разгаре, когда Тарас, хитро прищурившись, поднялся с места.

— Ну, братцы, а ведь я не только с выпивкой да закуской к вам.

Он подошёл к корзине, из которой до того извлекал настойки, и достал из неё свёрток.

— Василий, подойди-ка. Знаю, ты теперь человек официальный, пристав. Тебе фасон держать надо. Но подарок этот не столько тебе, сколько Матрёне твоей.

Тарас развернул плотную бумагу, и по комнате словно разлилось мягкое серебристое сияние. Роскошная шкурка соболя, густая, шерстинка к шерстинке, легла на руки Ухову.

— На воротник ей, к зимнему пальто. Пусть знает, что в Питере холода не страшны, пока муж на страже.

Василий только рот открыл, поглаживая невероятно нежный мех.

— Ну, Тарас Петрович… Ну, удружили! Матрёна-то… она ж от счастья дар речи потеряет!

— Филя, и ты держи подарок!

— Я? Тарас Петрович, да неужто вы мне… — и Филя всхлипнул от полноты чувств.

— Специально для тебя вёз — вот, принимай, — и Тарас протянул ему кусок тёмной резной кости на шнурке.

— Что это?

— Вещь редкая, из самой мерзлоты. Кость мамонта. В хозяйстве штука совершенно необходимая. Повесь на шею и носи под рубахой.

— Даааа? — Филя опасливо покосился на подарок. — А для чего это?

— Это, Филя, лучшее средство от порчи лошадей, надо только в конскую упряжь кусочек вделать — и всё, ни одна скотина у тебя не заболеет, а главное — это талисман на счастье вообще, и на удачу в рыбалке в частности. Ну и первейшее средство от лихорадок, Филя. И ещё от всяких стыдных болезней, впрочем, тебе это не понадобится, ты ведь у нас муж верный? Я ж твою Пелагею знаю, коли живой ты до сих пор, значит — верный!

Филимон принял оберег трясущимися руками, тут же нацепил на шею и спрятал за ворот.

Дошла очередь и до Карпенко. Тарас протянул ему продолговатый кожаный чехол. Родион Романович открыл его и замер: внутри, на бархатной подложке, хищно и благородно блестели ножи холмогорской стали.

— Это тебе, Родя, для твоей тонкой работы. Сталь там такая, что волос на лету правит. — Карпенко бережно достал один нож и благодарно посмотрел на друга.

Не забыл Смолокуров и про младших чинов.

— Носов, Подносов, идите сюда!

Он вручил парням по крепкому ножу в кожаных ножнах. Рукоятки были вырезаны из прочной кости, с простым, но ладным северным узором.

— Чтобы в службе всегда под рукой был верный помощник. Ножи эти не для похвальбы, а для дела. Пользуйтесь с умом.

Носов и Подносов, раскрасневшиеся и гордые, принялись тут же рассматривать подарки, пробуя большими пальцами остроту лезвий и восторженно переглядываясь.

Филя, одной рукой прижимая к груди драгоценный подарок, а другой подхватывая рыбку с тарелки, неожиданно спросил:

— Тарас Петрович, а вы сами мамонта видели?

— Кого?

— Мамонта! Говорят, он под землёй живёт.

— Нет, Филя, мамонта не видел. А вот слона — довелось.

— Живого? Слона? Расскажите, Тарас Петрович! — загалдели пьяными голосами его бывшие подчинённые.

Тарас обвёл взглядом раскрасневшиеся, родные лица сослуживцев и, лихо крякнув стопку клюквенной настойки, хлопнул ладонью по столу.

— А вот такой случай был, братцы! У нас же в Архангельске порт — дело серьёзное, международное. Кораблей тьма, флаги со всего света. И вот как-то по весне, когда лёд только сошёл, пришвартовался английский сухогруз. И капитан у них — сущий чёрт: борода до пупа, голосище как иерихонская труба, а по-нашему ни бельмеса.

Филимон, подавшись вперёд и забыв про рыбу на вилке, затаил дыхание.

— Ну и вот, — продолжал Тарас, прищурившись. — Заявляется ко мне в участок этот «морской волк» и орёт на своем ломаном, руками машет. Я к нему и так, и эдак — не понимаю. Вызвал переводчика из таможни, тот послушал и бледнеет. Говорит: «Тарас Петрович, беда! Капитан заявляет, что у него с борта среди бела дня слона украли!»

— Кого?! — хором выдохнули Василий и Носов. Родион Романович тихонько хмыкнул в кулак.

— Вот и я так же! — Тарас рассмеялся. — Какой, думаю, слон в Архангельске? У нас из экзотики только лоси, олени да пьяные матросы. А англичанин не унимается, в грудь себя бьёт, требует обыскать все прибрежные склады. Ну, пошли мы. Иду я по причалу, злой как собака, представляю, как в рапорте напишу: «В ходе дознания слонов на территории вверенного мне участка не обнаружено».

Тарас, выдержав театральную паузу, обвёл присутствующих хитрым взглядом.

— Идём мимо склада купца Еремеева. Слышим — шум, гам, ругань. Заходим внутрь, а там… Картина маслом: два наших грузчика пытаются впихнуть в ломовую телегу огромный, в человеческий рост, медный барельеф с мордой слона. Оказалось, капитан этот — любитель диковинок, вёз из Индии украшение для своего поместья. А наши умельцы решили, что это «бесхозная медяшка» и её срочно нужно сдать на переплавку.

— И что, Тарас Петрович? Повязали?! — ахнул Филимон.

— Да какое там! Один из грузчиков, как меня увидал, как закричит: «Ваше высокоблагородие, не губите! Мы ж думали — это Змей Горыныч!» Капитан, когда через переводчика это услышал, так хохотал, что у него пуговицы на кителе поотлетали. В итоге помирились: англичанин им по фунту табака выдал, чтоб больше «змеев» не воровали. А я теперь официально — единственный пристав в империи, который дело о краже слона раскрыл!

Участок взорвался дружным хохотом. Василий вытирал слезы, а Филимон довольно качал головой:

— Ну, Тарас Петрович, ну мастер! Насмешили, ей-богу!

Смолокуров улыбался вместе со всеми, и в этот миг казалось, что тяжесть последних двух лет действительно отступила, растворившись в юморе и тепле старой компании. И только Василий Игнатьич заметил, как быстро погасла эта улыбка, стоило Тарасу на мгновение замолчать и посмотреть на входную дверь.

* * *

Смех затих так же внезапно, как и начался. В помещении приёмной, наполненном густым ароматом закуски и настоек, повисла та особенная тишина, которая бывает лишь в минуты полного единения старых друзей. В этой тишине слышалось лишь уютное потрескивание дров в печи да колотушка дворника за окном.

Смолокуров сидел неподвижно, всё так же глядя на входную дверь. Там, за порогом, жил своей шумной, равнодушной жизнью огромный Петербург — город, который он когда-то покинул один, и в который вернулся, лишь острее ощутив своё одиночество.

— Тарас, ты чего? — негромко спросил Карпенко, коснувшись его рукава. — Задумался о чём?

Тарас вздрогнул, моргнул и, словно стряхивая наваждение, потянулся к бутылке.

— Да так, Родя... Подумалось... Ведь здесь, на этом самом месте, жизнь когда-то казалась такой понятной. Преступники, протоколы, допросы... Всё по полочкам, всё родное. А теперь, что впереди? Особые поручения, Департамент… Да и в личном плане, сам чёрт ногу сломит.

— Ну, вы это бросьте, Тарас Петрович! — Василий решительно пододвинул к нему тарелку с ломтями сёмги. — Всё у вас сложится! И в личном наладится, вон, Филимону сон вещий был. Да, Филя?

Василий ткнул в бок Перетрухина, который как раз нацелился на рыбу в тарелке под самым носом у Тараса. Филимон вздрогнул, виновато заморгал и тут же затараторил:

— Да, видел, видел! Истинный крест! Будто стоите вы, Тарас Петрович, в какой-то тесной пыльной комнате, прямо перед дверью. Стоите на самом пороге, а оттуда, снаружи, голос вас зовёт. Прям нежно так, ласково, аж за душу берёт... И тянетесь вы эту дверь открыть, рука уж на ручке лежит. И тут меня Пелагея толкнула — мол, Филя, не храпи — я и проснулся… — Перетрухин развёл руками. — Так и не разобрал, чей голос-то был.

Тарас криво усмехнулся. Ему очень хотелось верить Филимону, но перед глазами всё равно стоял образ «статного господина», о котором упомянул Карпенко. Счастливый вид Анастасии... Эта мысль жгла больнее, чем самая крепкая настойка. Он пил, но хмель не приносил облегчения, лишь делал грусть тяжелее, свинцовее.

— Ладно, братцы, — Смолокуров поднял стопку, обводя взглядом своих бывших подчинённых. — Последний тост на сегодня, да пойду я. Давайте выпьем за вас, родные мои. Спасибо, что приветили, спасибо, что ждали.

Василий смотрел на него, и в его глазах, обычно таких бодрых, блеснула непрошеная слеза. Он видел, как за напускной весёлостью Смолокурова скрывается боль, и у него сердце разрывалось от невозможности помочь. Он относился к Тарасу как к младшему брату, а порой и как к непутёвому сыну, и сейчас ему остро хотелось защитить его от этой тихой, разъедающей тоски.

Тарас начал собираться, тяжело поднимаясь из-за стола.

— Пора мне. Завтра дела, квартиру искать надо.

Филимон, окончательно разрумянившийся и то и дело поглаживающий через рубаху свой новый мамонтов оберег, внезапно грохнул кулаком по столу:

— Тарас Петрович! Родненький! Вы завтра-то… это… квартиру идти выбирать не смейте один! Я с вами пойду. Я все доходные дома в округе знаю, у меня глаз наметанный — где клопы, где хозяйка злыдня, а где подвал сырой — я вмиг учую. Помогу, всё в лучшем виде устроим!

Тарас рассеянно кивнул:

— Спасибо, Филя. Приходи… К десяти в гостиницу заглядывай.

— Ну, ладно, братцы, — Тарас поднялся, слегка покачнувшись. — Пора и честь знать. Спасибо за приём. Уважили…

Все зашумели, задвигали стульями. Носов и Подносов, переполненные восторгом от новых ножей, наперебой благодарили за подарок, Карпенко крепко и долго тряс руку, заглядывая в глаза с немым вопросом. Прощались долго, шумно, с объятиями и пьяными обещаниями видеться каждый день.

— Тарас Петрович, а вы заходите! — Василий проводил его до самых дверей. — Мы теперь всегда… инвентаризацию устроим, ежели что!

— Зайду, Вася. Обязательно зайду.

Выйдя на улицу, Смолокуров глубоко вдохнул влажный, пропитанный запахом Невы воздух. На Васильевском острове уже зажглись редкие фонари, отбрасывая длинные дрожащие тени на брусчатку. Тарас медленно пошёл в сторону моста, чувствуя, как тоска сжимает сердце.

«Счастливый вид», — снова всплыли в памяти слова Родиона.

Он остановился у парапета, глядя на темную воду.

«Ну что ж, Анастасия Андреевна… Если вы счастливы, значит, я всё сделал правильно…».

— Неправильно! — он внезапно ударил кулаком по парапету. — Неправильно! Неправильно! — слова срывались с губ вместе с тяжёлым, прерывистым дыханием.

Он бил по парапету ещё и ещё раз, пока резкая боль не заглушила шум в голове. Кожа на костяшках лопнула, по руке разлилось горячее, отрезвляющее жжение, но он его почти не заметил. Эта боль была ничем по сравнению с яростью, что поднялась в нём против себя.

Виноват. Кругом виноват.

Виноват в том, что в ту последнюю встречу подумал о ней плохо. Виноват, что придумал за неё это решение, приписал ей свою собственную неуверенность. Виноват, что не спросил, не посмотрел в глаза прямо, не дал ей возможности выбора.

— По совести решил... — прохрипел он, глядя на разбитую руку. — Героя из себя строил.

Он вытащил платок, небрежно обмотал руку и сжал кулаки так, что в глазах потемнело. Боль в руке казалась сейчас честнее, чем вся та фальшивая жалость к себе, которой он занимался два года.

Если он всё разрушил сам — значит, сам и должен найти способ хотя бы попросить прощения. Даже если она его не выслушает. Даже если для неё он действительно стал никем.

Тарас вздохнул, поднял воротник шинели и решительно зашагал по набережной, в пустой гостиничный номер, к фотографии в деревянной рамке.

Утро не принесло облегчения, зато принесло Филимона. Он явился ровно в десять, сияя, как медный пятак, и первым делом подозрительно оглядел перебинтованную руку Тараса.

— Ох, Тарас Петрович! Это что ж, вчера на вас напал кто? — Филя аж присел от волнения. — Я же говорил: давайте мы вас проводим!

— Об порог по пьяни споткнулся, Филя. Не суетись, — буркнул Тарас, натягивая перчатки. — Пошли квартиру искать.

И они пошли.

На Пантелеймоновской Филимон, глянув первую квартиру, тут же завернул её.

— Нельзя тут, Тарас Петрович. Видите, ворона на подоконнике сидит клювом к северу? Это значит квартира холодная будет.

От другого дома Филимон увлёк Тараса под тем предлогом, что неподалёку церковь.

— Тут постоянно попы ходят, а это неудача в ваших будущих делах судебных.

В третьем доме Филя и вовсе закрестился:

— Тут у прошлом годе одна заезжая барышня-медиум принимала, так сказывают, до сих пор по ночам блюдца по коридорам летают и голоса разные воют. Вам оно надо? Вы человек серьёзный, вам тишина нужна для дум государственных.

— Что за барышня?

— А бог ведает, откуда-то приехала, говорят, за любовником, а заодно сеансы столоверчения проводила. Так там такое творилось — сказать страшно.

На Моховую они вывернули уже к полудню. Здесь Филимон вдруг затих и пошёл медленно, словно лозоходец. Квартиру в доме под номером 12 они опять же отмели, потому что Филя на лестнице увидел бабу с пустыми вёдрами. Да и Тарасу, если честно, ещё ни одно жильё не глянулось. У дома № 34 Филимон замер.

— Вот. Глядите, Тарас Петрович. Кошка на крыльце сидит, лапкой мордочку намывает. Это к чистым помыслам и доброму начальству. И швейцар — посмотрите, какой монументальный! Седой, упитанный, борода окладистая. Такой не то что вора — лихую мысль в дом не пустит.

Квартира на третьем этаже встретила их запахом старого дерева и морозного воздуха. Потолки были высокими, лепнина — строгой. Три комнаты — гостиная, спальня и кабинет, чьи окна, высокие под стать потолкам, выходили в тихий внутренний дворик. И кухня с маленькой каморкой для прислуги. И даже модное нововведение — ванная комната.

— Берём, Филя, — выдохнул Тарас, проходя в кабинет. Ему вдруг показалось, что в этих высоких комнатах дышать чуть легче. — Иди, договаривайся с хозяйкой.

Тарас стоял посреди пустой комнаты. Разбитая рука ныла, напоминая о ночном приступе ярости. «Счастлива, значит…» — снова мелькнуло в голове, но на этот раз без горечи, а с тяжёлым пониманием.

— Ну что ж, Анастасия Андреевна. Посмотрим, какие такие вести в эту дверь постучат.

* * *

— Тарас Петрович, всё, договорился.

— За сколько?

— Хозяйка просила 80. — Тарас уже начал прикидывать в уме, но Филя продолжил, — но я сторговался за 70. Наплёл ей с три короба, что вы ей поможете всех её должников к ногтю прижать, вот она и расщедрилась.

— Филя, ну зачем ты… Теперь ведь и правда придётся…

— Ну это когда ещё будет! А деньги уже сейчас при вас остались.

Филимон замолчал, оглядывая пустые комнаты, где эхо шагов ещё звучало непривычно гулко. Было ясно, что хозяйственный ум урядника уже переключился на следующую проблему — обустройство быта одинокого мужчины в большом и холодном городе.

— А вы это, кухарку держать будете?

— Да не знаю я… Куда мне? Я и в трактире могу, если что…

— А порядок наводить? А печки топить? Вернётесь вечером уставший, а у вас дома холодно, голодно, пауки по углам тараканов ловят.

— Господи, Филя, ну и застращал ты, аж жуть. Али предложить что хочешь? Есть кто на примете?

Филя замялся.

— Ну говори, не тяни…

— У жены моей, Пелагеи…

— Как жену твою зовут — знаю, ну! Ближе к делу! — прикрикнул Тарас, хотя в голосе его не было злости.

— Так вот, у жены моей тётка есть. Степанида Яковлевна. Женщина порядочная, тихая. Немолодая, — зачем-то добавил он. Тарас поднял бровь. — Готовит — пальчики оближешь!

За семь рублёв в месяц она вам и приготовит, и печки истопит, и чистоту наведёт!

«Так-то можно и за пять найти» — подумал было Тарас. — «Видно, Филя себе рупь за услуги посредника накинул, чёртов хитрец, а второй — тётке в придачу выторговал». Однако спорить из-за двух рублей не хотелось — Филимон действительно старался, да и знакомая кухарка была надёжнее случайного человека с улицы.

— Ну за семь так за семь, — сказал Тарас вслух, стараясь сохранить строгость в голосе. Но смотри, Филимон, если будет невкусно или пыль под кроватью обнаружу — с тебя спрошу по всей строгости!

— Вкусно, Тарас Петрович, вкусно будет! — радостно затараторил Филимон. — И тепло!

* * *

Смолокуров въехал в новую квартиру на Моховой тем же вечером.

Переезд занял весь остаток дня. Под чутким руководством Филимона извозчики таскали сундуки так осторожно, словно в них лежали яйца Фаберже. Часть мебели Тарасу досталась от прежнего жильца — массивный письменный стол, кожаный диван, пара кресел, книжные шкафы для дел в кабинете, а ещё обеденный стол на кухне. Оставалось купить кровать и ещё кое-что по мелочи: посуду, бельё, подушку, одеяло и покрывало. Когда последний баул был занесён, Филя запер дверь и торжественно извлёк из кармана заветный свёрток.

— Перво-наперво, Тарас Петрович, надо домового задобрить. Без этого — никуда. Тут улица старая, дома с памятью.

Он выудил блюдечко, плеснул туда молока из прихваченной бутылки и поставил за печку в кабинете.

— Вот так. Теперь домовой поймёт, что пришёл человек солидный, не студент какой-нибудь, что окурки об паркет тушит. А под порог я вот вам от сглаза…

— Филя, оставь порог в покое! — взмолился Тарас, расстёгивая ворот кителя. — У меня от твоих суеверий голова кругом.

— Зря вы так, Тарас Петрович! — расстроился Филя. — Это ж народная мудрость, она плохого не посоветует.

Тарас лишь досадливо махнул рукой, возводя очи горе.

* * *

Начав разбор своих вещей, Тарас первым делом выставил на стол ту самую фотографию в рамке, оглянул гору из чемоданов и баулов и замер в задумчивости. Филимон, заметив это, сразу как-то сдулся, притих, и деликатно, бочком-бочком, протиснулся к выходу, стараясь не отсвечивать. — Я пойду, пожалуй, Тарас Петрович… Вам отдохнуть надо, обжиться… — пробормотал он, уже взявшись за дверную ручку.

— Филя, стоять! — неожиданно гаркнул Тарас.

Тот испуганно вздрогнул и замер на месте.

— Цирк! — Смолокуров решительно ткнул пальцем куда-то в стену.

Филя застыл, боясь пошевелиться. В голове у него промелькнула нехорошая мысль: не тронулся ли начальник умом с устатку после всех этих переездов и хлопот. Глядит куда-то мимо, стене командует, кричит странное.

— Я ж в нём ни разу в жизни не был, — уже спокойнее, почти с обидой, произнёс Тарас. — И когда теперь выберусь — бог весть. С понедельника в Департаменте такая круговерть начнётся, что не до фокусов будет. Решено. Идём сегодня. Филя, тащи сюда Тишку со Стёпкой, пойдём всей оравой. Можешь и Пелагею свою брать, гулять так гулять!

— Тарас Петрович, да я это… — замялся Перетрухин, оглядывая кавардак в прихожей и кабинете. — Поздно ведь уже, устали вы с вещами-то… Может, лучше чайку нашего да баиньки?

— Никаких чаёв! — отрезал Смолокуров, в котором вдруг проснулся азарт. — Ничего не поздно!

Заметив, как Филя непроизвольно прижал ладонь к карману, Тарас усмехнулся:

— Да не трусь ты, Перетрухин, — я плачу́.

Лицо урядника мгновенно просветлело. Куда и делась вся забота о начальственном отдыхе. — А и правда, совсем не поздно! Чего это я? Это просто зима, темнеет рано, обман зрения один, а на деле-то ещё и семи нет! Я мигом! Одна нога здесь, три — там!

Уже через час они стояли в сияющем огнями вестибюле цирка Чинизелли. Вокруг было шумно, пахло опилками, духами и лошадьми — специфическая смесь, от которой у Тараса окончательно поднялось настроение. Филя, принарядившийся и всё ещё слегка ошарашенный блеском позолоты, то и дело поправлял галстук и опасливо озирался.

— Тарас Петрович, а вы что, и вправду никогда здесь не были? — шёпотом спросил он, когда они пробирались к своим местам.

— Да вот всё никак не сподобился. Всё служба, служба…— Тарас поправил воротник мундира, чувствуя себя почти мальчишкой. — Пошли уже, а то опоздаем.

Представление пролетело как один миг. Грохотала медь оркестра, лихо скакали наездники, удивляли ловкостью жонглёры, так что Перетрухины-младшие сидели с открытыми ртами, забыв про леденцы. Но самый смех начался, когда вышли клоуны. Тишка со Стёпкой от хохота едва не свалились под сиденья, когда рыжий в огромных башмаках облил своего напарника из лейки. Пелагея, поначалу сидевшая с чинным и важным лицом, к середине номера уже вовсю утирала слезы платком и громко смеялась, не в силах сдержаться. Филимон же так искренне ахал при каждом сальто гимнастов и акробатов и так яростно хлопал от восторга, что на него начали оборачиваться соседи. Тарас и сам не заметил, как оттаял, радуясь этой нехитрой суете.

Но когда стих прощальный туш на поклонах, в манеже погасли огни и толпа хлынула на выход, реальность быстро напомнила о себе.

Сойдя со ступенек на морозный воздух, Тарас чуть задержался, пропуская Филю с его шумным восторженным семейством вперёд. Дети наперебой вспоминали дрессированных пуделей, Пелагея поправляла мужу воротник. В этот момент к соседнему дому лихо подкатила щегольская пролётка. Элегантно одетый мужчина выскочил из неё, не дожидаясь, пока кучер осадит коней, и быстро подошёл к парадной. Дверь распахнулась, и навстречу ему вышла женщина.

Тарас узнал её мгновенно. Сердце ёкнуло и куда-то провалилось. Он замер в тени колонны, боясь даже вздохнуть. Она выглядела потрясающе — в тёмном приталенном пальто с меховой оторочкой, уверенная, красивая. Мужчина что-то сказал ей, Анастасия чуть улыбнулась — той самой улыбкой, которую он так старательно пытался забыть всё это время. Кавалер предупредительно коснулся её локтя, помогая обойти лужу, которая подмёрзла у края тротуара, и она на мгновение доверительно прижалась к его плечу.

Мужчина бережно приобнял её за талию, направляя к экипажу, помог подняться и задержал её руку в своей чуть дольше, чем того дозволяли приличия. Дверца захлопнулась, кучер свистнул, и пролётка укатила прочь, погромыхивая колесами по брусчатке.

Тарас стоял и смотрел им вслед, пока звук колёс не затих в глубине улицы. — Вот оно как, значит… — прошептал он, чувствуя, как в горле пересохло. — И вправду, опоздал.

Филимон обернулся, заметив что начальство застряло на выходе.

— Ну что, Тарас Петрович, вы идёте?

— Ступайте, Филя, ступайте. Спасибо за компанию… — глухо ответил Смолокуров.

Радость от цирка испарилась, оставив после себя горький привкус во рту. Он развернулся и побрёл в сторону Пантелеймоновской. Настроение было безнадёжно испорчено. Зашёл в первый попавшийся кабак — там было накурено и шумно. Как раз то, что нужно. Заказал водки и какой-то закуски, к которой даже не притронулся, и долго сидел, глядя в одну точку на стене.

«У женщин своя арифметика», — подумал Тарас, и от этой мысли во рту стало совсем горько.

Он-то в своей голове выстраивал сложные логические цепочки. Он считал, что отпускает её на волю, что совершает чуть ли не подвиг, исчезнув из её жизни два года назад. Он вычитал себя из её судьбы, полагая, что в остатке получится её «благополучие».

Но жизнь — не учебник математики.

В её арифметике всё выглядело иначе, проще и грубее. Два года его полного молчания были не «жертвой», а предательством. А известие о его свадьбе окончательно подвело черту. Неважно, что он тогда чувствовал — для неё это было простое и ясное вычитание. Его молчание плюс его венчание с другой в сумме давали жирный, окончательный ноль. Ноль интереса к ней, ноль любви, ноль надежды. И как итог — ноль на его месте. И крыть было нечем.

Она не знала о его душевных терзаниях, она видела только результат. Поэтому не странно, что она просто в ответ помножила на ноль его и ушла туда, где её ценят, где её не бросают без объяснений на два года.

Тарас опрокинул стопку. Водка обожгла горло, но тупую боль под рёбрами не уняла. Он сам научил её этой математике. Сам показал, что его в её жизни больше нет. Так чему же теперь удивляться, глядя, как она улыбается человеку, который, в отличие от него, оказался рядом в нужный момент?

Он расплатился и вышел на холодный воздух. Голова гудела. Повернулся и побрёл обратно к Моховой. Предстояло ещё разобрать чемоданы и как-то попытаться уснуть в этой новой, пустой квартире.

Анастасия вдруг вспомнила их последнюю встречу. Вернее, расставание.

Она ждала Тараса у входа в Министерство, твердо решив, что больше не будет показываться на глаза Виноградову. Не будет просить о невозможном. В конце концов, у неё был Тарас. И ничего, что он неузнаваемо изменился сразу после помолвки, начал требовать, чтобы она забыла дорогу сначала в морг, а потом и вовсе в участок. Она верила, что это ненадолго, что скоро эта блажь у него пройдёт и он снова успокоится. Тем более что под гипнозом он признался в том, что любит её по-прежнему, даже несмотря на разрыв помолвки, а уж она-то в своих чувствах не сомневалась ни разу.

Да и как можно было остаться равнодушной? После всех их общих дел, долгих вечеров вдвоём в «их» кабинете, после всех её чудесных спасений и их — не менее чудесных — поцелуев. Она изо всех сил старалась сохранить бесстрастность, но сердце её просто таяло, когда он оказывался совсем рядом-рядом и начинал что-то рокотать своим низким голосом, пристально глядя на неё своими серыми глазами.

И вот она сидит и ждёт его в самый, наверно, радостный день за последний год —не считая, конечно, его признания и их обручения. Ждёт, когда он выйдет и доложит ей о долгожданном повышении. К которому она — не без гордости подумала Настя — тоже приложила руку.

Он, конечно, молодец, и умница, и быстро всему учится, схватывая всё на лету, но иногда его надо направлять, и поправлять, и всё ему надо объяснять. Но он всегда к ней прислушивался. В какой бы форме она ни выдавала свои замечания — язвительной или поучающей, — Тарас молчал, принимал всё к сведению и — что важнее всего — менялся.

Ей было бесконечно приятно осознавать, что она тоже очень постаралась, чтобы её любимый — что уж теперь скрывать от самой себя — наконец-то получил признание своих заслуг. Она чувствовала себя Пигмалионом, который вот-вот увидит, как его Галатея в мундире обретёт долгожданный чин.

Она вспомнила, как тогда светило солнце, отражаясь в окнах министерских зданий, и как ей казалось, что впереди у них — одна большая, ясная и общая дорога.

* * *

Он вышел вместе с полковником Лисичкиным — строгий, серьёзный. Этого у него было не отнять — в нужный момент он умел напускать на себя жутко официальный и представительный вид, она даже залюбовалась, до чего он хорош.

Полковник Лисичкин первым подошёл к ней и начал говорить как она прекрасно выглядит, она что-то ответила, какие-то незначительные любезности на его комплимент, краем глаза наблюдая за Тарасом. Тот хранил всё тот же строгий невозмутимый вид, глядя в сторону, не желая мешать их светской беседе. Ещё Лисичкин с воодушевлением заметил, что «Тарас Петрович наконец получил по заслугам», и она хихикнула про себя, как забавно обмолвился полковник. Наконец, Лисичкин распрощался с ними и они остались вдвоём. Тарас по-прежнему не смотрел на неё.

— Тарас Петрович! Ну что же вы молчите?! Я поздравляю вас с долгожданным повышением! — подначила она его, сияя от предвкушения.

— Я получил на родину, в Архангельск… — каким-то странным, надтреснутым голосом произнёс Тарас, продолжая шагать, — полицмейстером…

Такого она не ожидала. Ноги внезапно стали чужими, и Анастасия в каком-то оцепенении опустилась на край стоящей рядом скамьи.

— В Архангельск… батюшка будет вами гордиться…

Он заметил это её движение и тоже сел, сохранив между ними дистанцию.

— Да уж, батюшка развернётся…

— Далеко…

— Далеко и холодно, — быстро отозвался он, всё так же не глядя на неё.

Видно было, что он тоже не ожидал столь высокого повышения. И тут он заговорил — но совсем не то, что она ожидала от него услышать. Он начал говорить о том какие они разные, как не подходит жизнь в Архангельске для неё… С каждым его словом Настя чувствовала, как внутри всё обрывается. Она вдруг ясно поняла: он вовсе не собирается звать её с собой.

Анастасия горько усмехнулась собственным мыслям. История была старой как мир, пошлой в своей банальности: мужчина пошел в гору и тут же возгордился, поспешив отправить ставшую ненужной спутницу в отставку.

Творение забыло про своего творца.

«Уууууу, этот чёрт усатый возвращается!» — Коневский в раздражении швырнул перчатки на банкетку и изящным движением скинул пальто в руки выросшему за спиной Семёну. «Чёрт бы побрал этого горлопана архангельского!».

А ведь как филигранно, словно по нотам, он устроил всё два года назад!

Пара нужных слов в высоких кабинетах, несколько вовремя сделанных подношений в шуршащих конвертах — и вуаля: бывший пристав катится на «почетное повышение» подальше от невских берегов. Дмитрий Алексеевич тогда мысленно потирал руки, чувствуя, как они наконец-то развязываются. «Эх, и развернусь я теперь!» — радовался он про себя. И самое удачное, что этот остолоп укатил в свою Тьмутаракань в гордом одиночестве, оставив Анастасию в его полном распоряжении — потрясённую и буквально убитую этой разлукой. Лучшего момента, чтобы прибрать барышню к рукам, и придумать было нельзя.

«А как ловко я обставил спасение!» — опять с гордостью вспомнил он. Явился в подвал не сразу, а лишь на следующий день, когда точно узнал, что Лаура благополучно миновала пределы Империи. Сцена вышла эффектная: вечер, он врывается к узникам, тяжело дыша и размахивая факелом. Чёрт бы побрал ту горючую ветошь, которая никак не желала заниматься, а потом нещадно чадила, забивая нос вонью, пока он пробирался по коридору. Но эффект того стоил.

Когда он предстал пред ними, Ардашников-старший ещё держался: сидел на полу, привалившись к стене, и баюкал на коленях голову дочери. Анастасия же была без сознания — сказались два дня без еды и почти без капли воды.

«Чёрт побери!» — выругался про себя Коневский. Не переиграл ли он? Не запоздал ли со спасением? Но, услышав, или, скорее, почувствовав чьё-то движение, барышня зашевелилась и попыталась открыть глаза.

Сухие, обмётанные губы с трудом разомкнулись, и она едва слышно выдохнула:

— Тарас…

Дмитрий Алексеевич опять мысленно чертыхнулся. Надо же, даже в беспамятстве никак не позабудет своего горластого принца! Сунув вонючий факел ошарашенному Ардашникову, Коневский красиво пал на колени перед Анастасией. Благо, брюки он заранее подобрал те, что похуже, — дабы не сожалеть о них после столь картинного жеста. Достал из кармана маленькую фляжку с водой и поднёс к губами барышни. Она сделала глоток, губы ее тронула слабая улыбка, веки дрогнули.

— Ты всё-таки вернулся… — прошептала она, не открывая глаз. И снова провалилась в забытьё.

Накануне, проигрывая в голове сцену спасения, Дмитрий Алексеевич планировал вынести Анастасию из подвала на своих руках. Он даже потренировался дома на своей очередной мадаме, таская ту из гостиной в спальню, отчего мадама была в восторге и пищала от счастья. Однако, здраво рассудив, что оценить его галантность Анастасия сейчас всё равно не в состоянии, а спина наутро после таких экзерсисов ныла немилосердно, Коневский решил не надрываться. Коротко бросил Ардашникову «Я сейчас!», бегом вернулся ко входу и позвал Семёна, который и вытащил барышню на свет божий.

После этого дня отношения между ними установились наичудеснейшие. Дмитрий Алексеевич уж постарался, чтобы первым, что увидит барышня, открыв глаза, было его преданное лицо. Взгляд её, поначалу пустой и бессмысленный, задержался на Коневском, а затем начал блуждать по комнате — явно в поисках кого-то другого. Но Дмитрий Алексеевич не дал ей опомниться.

— Анастасия Андреевна, голубушка, наконец-то! — и Дмитрий Алексеевич снова рухнул на колени, принявшись осыпать поцелуями руку Анастасии. Она вяло попыталась её отнять, но сил на сопротивление у неё не нашлось. — Я места себе не находил, глаз не смыкал, всё ждал, когда вы очнётесь!

Конечно, близких отношений между ними быть не могло. Дмитрий Алексеевич был циником, но отнюдь не дураком. Он понимал: несмотря на благодарность за спасение, своё и отца, и веру в искренность его чувств (ха!), Анастасия Андреевна слишком хорошо помнила все предыдущие его делишки.

И в ответ на очередное предложение руки и сердца ответила решительным отказом. «Останемся друзьями».

Что ж, друзьями так друзьями. Можно подумать, он расстроился! Хотя Коневский и поспешил изобразить мировую скорбь, в душе он испытал несказанное облегчение. Ибо одно дело — отыгрывать до конца роль пылкого воздыхателя, и совсем другое — быть мужем этой блаженной. От её аналитического ума и проницательности не скрылась бы ни одна его авантюра. Жить с женщиной, которая видит тебя насквозь — сомнительное удовольствие. Только такой прямолинейный и честный дурак, как бывший пристав, и мог бы выносить её причуды на постоянной основе. «Но даже тот сбежал» — злорадно подумал Коневский.

Зато роль «лучшего друга» позволила ему провернуть более тонкую комбинацию. Именно он подсунул Анастасии Павла. Ох и намучился он, подбирая подходящую кандидатуру! Нужно было, чтобы тот и внешностью вышел, и умом не был обделён, чтобы Анастасия не почуяла подвоха, не смогла устоять. И та, переживая окончательную разлуку со своим дуболомом, дрогнула перед этим обаятельным и таким «понимающим» кавалером. Так что Дмитрий Алексеевич теперь был в курсе почти всех дел Анастасии Андреевны, как личных, так и служебных.

И вот теперь всё под угрозой. Смолокуров возвращается.

С того самого дня она привыкла думать о нём именно так: как о предателе. В этом циничном объяснении Анастасия находила хоть какое-то горькое утешение. Ей было куда легче считать его изменником, ослеплённым внезапным успехом, чем признать невыносимо простую вещь: он мог её просто разлюбить или испугаться её сложности.

Настя предпочитала не вспоминать о том, что Смолокуров и до их встречи неплохо соображал своей головой и уверенно продвигался по службе. В её глазах его нынешний чин был прямым результатом её уроков, и то, что он не захотел разделить этот триумф с ней, казалось ей верхом неблагодарности.

Больше всего ранило то, как именно он ушёл. Он даже не попрощался по-человечески, трусливо прикрываясь рассуждениями о «разности характеров» и дорогах, которые якобы не подходят для её туфелек. И если ему тогда было невыносимо смотреть ей в глаза, то каково было ей — остаться одной, ненужной и внезапно вычеркнутой из общего будущего?

* * *

Хорошо что ей тогда встретился Павел.

Это произошло случайно. Дмитрий Алексеевич пригласил её на какую-то выставку картин — Коневский считал себя большим ценителем живописи и не упускал случая приобщить к ней Анастасию. Перед одним из полотен, показавшемся Насте особо уродливым, стоял он, Павел Ильич Голованов. Мужчины радостно приветствовали друг друга, пока Коневский не вспомнил о её присутствии и не подвёл своего знакомого к ней. Тот был довольно высок, строен… и чем-то неуловимо напоминал Тараса. «Пристава Смолокурова» — тут же поправила она себя. Может быть, глазами. Но, конечно, лучше. Гораздо лучше. Прекрасно образованный и воспитанный, как она узнала впоследствии, Павел работал инженером на крупном заводе. Кроме того, он слыл, как и Дмитрий Алексеевич, большим ценителем прекрасного, был в курсе театральных и книжных новинок, и завсегдатаем картинных галерей. Не то чтобы это было важно для Анастасии — она прекрасно обходилась и безо всего этого.

Важнее было другое: Павел искренне интересовался тем, чем жила сама Анастасия. Научные открытия и технические новинки вызывали у него живой отклик. А уж когда он узнал что его новая знакомая окончила юридический факультет Сорбонны, да ещё с успехом применяет свои знания на практике — восторгу его не было предела. Он жадно слушал её рассказы о расследованиях, выспрашивая подробности и восхищаясь её знаниями, наблюдательностью и умением делать правильные выводы. И даже нашёл ей пару интересных случаев среди своих знакомых.

Но главное — он ни разу не высказал недовольства по поводу того, что барышня занимается не свойственными её полу делами. В отличие от...

* * *

Если бы не Павел, неизвестно, как бы она пережила новость о женитьбе Тараса.

Через год, как ни старалась Анастасия отгораживаться от сплетен, новость всё же догнала её: в Архангельске Смолокуров «удачно женился» на дочери отцовского приятеля. Это стало последним фрагментом мозаики, подтвердившим её самую горькую догадку.

Она в мельчайших подробностях помнила тот день.

Анастасия стояла у прозекторского стола, обсуждая с Карпенко результаты анализа. Она была совершенно спокойна, собрана, голос звучал ровно — профессионал за работой. Знание того, что на улице её ждет Павел Ильич, чтобы отвезти на ужин, придавало сил казаться благополучной.

Дверь с грохотом распахнулась, и в помещение влетел запыхавшийся Василий Ухов. Не успев поздороваться, с горящими глазами он с порога выпалил:

— Романыч! Слыхал?! Из Архангельска весточка! Петрович-то наш… женился! На дочке купца первой гильдии, друга Петра Афанасьича! Говорят, приданое — во! — Василий сначала широко развёл руками, — и во! — и он показал большие пальцы обеих рук. — Девка и собой недурна, и хозяйка знатная, и влюблена как кошка. Вот тебе и Тарас…

Ухов осёкся на полуслове, только сейчас заметив её в глубине мертвецкой. Анастасия медленно повернулась.

— Ой… — выдохнул Василий, судорожно сдёргивая фуражку и не зная, куда деть руки. — Анастасия Андреевна… я не знал, что вы тут… Виноват-с.

В первую секунду ей показалось, что каменный пол морга качнулся под ногами. Мир сузился до размеров мутной капли на предметном стекле, звуки отдалились, уступив место назойливому, пустому звону в ушах. Но уже спустя мгновение Анастасия выпрямилась. Ни одна черточка не дрогнула на её лице, лишь пальцы чуть сильнее побелели, сжимая края картонной папки.

— Какая замечательная новость, Василий, — её голос с трудом слушался её. — Рада за Тараса Петровича. Надеюсь, семейная жизнь пойдёт ему на пользу. Родион Романович, мы закончили?

Когда она вышла из здания, Павел Ильич уже спешил ей навстречу с приветливой улыбкой. Он взял её под руку, заговорил о новинках какой-то выставки, то ли промышленной, то ли картинной, она никак не могла понять, просто шла рядом, вцепившись в его рукав, и передвигая ноги как заведённый механизм.

В голове пульсировало чужое, грубое: «Недурна собой... Хозяйка... Влюблена как кошка...». Она со своей Сорбонной, сложным характером и независимостью оказалась просто не нужна. Смолокуров выбрал понятность, предсказуемость и налаженный быт, где жена — это солидное приданое и уютный дом, а не полноправный соратник.

Внутри поднималась глухая, тяжёлая злость. Не на Тараса — на саму себя. За то, что верила в искренность тех вечеров на Васильевском, за то, что позволила себе уязвимость и надежду. Слово «предатель» окончательно укоренилось в её мыслях.

Теперь ухаживания Голованова воспринимались ею иначе — как необходимость, как спасение. Если раньше она держала его на расстоянии, то теперь была готова позволить Павлу любить себя, стать правильной спутницей блестящего инженера. Лишь бы вытеснить, стереть память о человеке, который так легко нашёл ей замену.

* * *

В тот вечер она позволила Павлу себя поцеловать. Это должно было стать лекарством, а стало окончательным приговором. Она надеялась, что внимание достойного, любящего человека вытеснит фантомные боли прошлого, но ничего не вышло.

Павел, воодушевлённый её странной, лихорадочной податливостью, провожал её до дверей. Сумерки скрывали бледность её лица. Когда он осторожно привлёк её к себе, Анастасия не отстранилась. Она заставила себя замереть, закрыть глаза и просто позволить этому случиться.

Как учёный, она привыкла анализировать свои реакции, но сейчас изучать было нечего. Внутри была абсолютная пустота. Она не почувствовала ни отвращения, ни тепла, ни того электрического разряда, который прошивал её насквозь от случайного касания Тараса. Губы Павла были мягкими, дыхание — ровным, он целовал её с бесконечным уважением и нежностью, но для Анастасии это было всё равно что коснуться холодной статуи.

«Вот оно, — думала она, глядя в темноту за плечом Павла. — Достойный мужчина, который меня ценит. Почему же кажется, что я просто провожу химический опыт, который не дает никакой реакции?»

Этот поцелуй был местью — но не Тарасу, который был далеко и ничего не знал, а самой себе. Сделав этот шаг, она словно захлопнула дверь в прошлое. Будто сказала себе: «Раз Смолокуров смог найти мне замену, то и я смогу зажить нормальной жизнью».

Но память предательски подбросила воспоминание о Васильевском острове. О том, как от его поцелуев перехватывало дыхание и подкашивались ноги. Контраст был таким жутким, что ей захотелось закричать.

Когда Павел, окрылённый надеждой, наконец ушёл, Анастасия долго стояла в прихожей, не зажигая света. Она коснулась своих губ пальцами — они были холодными.

Она доказала себе, что может жить дальше. Что свет не сошелся клином на одном человеке. Но победа оказалась с горьким вкусом: Анастасия поняла, что её сердце теперь не просто болит — оно омертвело. Она почти ненавидела Тараса за то, что даже после своего ухода он лишил её возможности чувствовать хоть что-то с другим.

В ту ночь она долго сидела у окна, глядя на пустую улицу, и знала: она будет и дальше с Павлом. Будет и дальше изображать "нормальную" женщину, пряча за этой маской пустоту. Она научилась с этим справляться, притворяться, но как с этим жить на самом деле — не представляла.

* * *

Новость о том, что Тарас скоро станет отцом, догнала её в декабре девяносто седьмого. Прошло полгода с известия о его женитьбе, и Настя почти убедила себя, что самое страшное позади. Но известие об отцовстве стало настоящим ударом.

Она пришла в Васильевский участок по просьбе Ухова — Василию требовалась помощь в каком-то запутанном деле о поджоге в Галерной гавани. Однако самого Василия на месте не оказалось. Её встретил Перетрухин, который как раз возился с бумагами в дежурной части.

— Ой, Анастасия Андреевна! А Василий Игнатьич-то убыл, — всполошился Филимон, завидев её ещё в дверях. — В управу вызвали, будет никак не раньше чем через час. Вы уж присядьте, обождите в кабинете, чаю прикажете?

Филимон, по своей душевной простоте, так и не смог принять факт их разрыва. Для него она всё еще была «их» Анастасией Андреевной, почти родным человеком для Смолокурова. Семеня следом за ней к дверям кабинета, он лучился добродушной улыбкой.

— А у нас ведь, Анастасия Андреевна, радость-то какая из Архангельска пришла! — затараторил он, открывая перед ней дверь. — Письмо давеча получили. Тарас Петрович-то к лету отцом станет! Пётр Афанасьич с женой вне себя от счастья, наконец-то, дождались внучка на старости лет.... А сам Тарас Петрович...

Анастасия не дала ему договорить.

— Спасибо, Филимон. Я подожду Василия Игнатьевича.

Она мягко, но решительно закрыла дверь прямо перед лицом озадаченного урядника, отсекая и его голос, и подробности о чувствах будущего отца. 

Анастасия тяжело опустилась на стул, чувствуя, как ноги стали ватными. В кабинете всё дышало прошлым. Она медленно перевела взгляд на массивный пустой стул пристава напротив. Чуть больше года назад на нём сидел её Тарас. Она помнила наклон его головы, рокот голоса, то, как он смотрел на неё поверх бумаг. Теперь стул был пуст, но слова Филимона заполнили эту пустоту невыносимой реальностью. Она смотрела на неодушевлённое дерево и понимала: он там — живой и настоящий — строит общую жизнь с другой.

Раньше она ещё могла лгать себе, что он женился по расчёту или из чувства долга перед родителями, живёт в тоске, спит в разных комнатах с нелюбимой женщиной.

Но ребёнок — это другое. Это его личное, осознанное решение. Решение спать с этой женщиной, ласкать её, делить с ней постель. Воображение, обычно помогавшее ей в работе, теперь превратилось в мучителя. До боли в зубах она представила, как он целует жену — так же жадно, как когда-то целовал её, как прижимает к себе в темноте, выстанывая не её, а чужое имя. Всё то, что Настя хотела пережить с ним и чего так и не узнала, он отдал другой. Совершенно чужой, «понятной» женщине, которую выбрал вместо неё.

На этом фоне её отношения с Павлом казались пресными и серыми. Павел был хорош всем: умён, воспитан, внимателен, он не пытался переделать её или запереть дома. Всем, кроме одного — он не был Тарасом. Там, где с Тарасом она плавилась и текла, с Павлом она лишь каменела. Там, где со Смолокуровым она узнала, что стон может быть музыкой наслаждения, с Головановым она лишь считала секунды до того, как он отстранится. А сама мысль о возможности физической близости с Павлом вызывала у неё желание сжаться в комок и исчезнуть.

Злость на Смолокурова вспыхнула с новой силой. Она снова ненавидела этого человека, который так просто вычеркнул её из своей жизни.

Именно на этой волне боли и злости она приняла предложение Павла. Когда в очередной вечер он заговорил о будущем, Анастасия посмотрела ему прямо в глаза и сказала честно:

— Я уже однажды любила, Павел Ильич. Да вы и сами всё знаете — Дмитрий Алексеевич наверняка вам рассказал. Не спорьте… Наше расставание… оно было очень болезненным… Наверное, поэтому я всё ещё... не всё забыто... Но если вас это не пугает... Я согласна быть вашей невестой. 

Она увидела, как он подался к ней, его лицо просияло, и поспешила остановить его жестом:

— Но я пока не готова стать вашей женой. Не готова принадлежать вам... по-настоящему… Вы мне очень нравитесь, мне хорошо с вами, вы спасли меня от одиночества, от этой тоски. Вы показали, что меня можно любить такой, какая я есть. Дайте мне время, — она прижала руки к груди, почти умоляя. — Ещё немного времени.

Павел замер, осчастливленный этим «да», пусть и с условиями. Он горячо пообещал, что не будет торопить её, что готов ждать сколько угодно. Но в глубине души, за маской благородства, всё же промелькнула острая ревность к человеку из её прошлого и глухое недовольство тем, что он всё ещё стоит между ними.

Анастасия приняла его кольцо. Она официально стала невестой Голованова. Но дату свадьбы так и не назначила. Она оставила себе эту лазейку, сама не понимая зачем. Словно чего-то ждала, хотя ждать было уже нечего.

Она добровольно надела на себя эти цепи, чтобы не иметь пути назад, но не спешила затягивать петлю окончательно.

* * *

— Вильгельм Карлович, а где кабинет Липницкого?

— Анастасия Андреевна, помилуйте! Он же месяц как перевёлся в другое отделение.

— Я знаю. Но всё же.

* * *

По пути в своё бюро, идя вместе с Вильгельмом Карловичем и обсуждая особенности измерения козелков ушных раковин для более точного описания по Бертильону, Анастасия, по недавней привычке, подняла глаза на его окно. Он стоял, прижавшись к стеклу лбом, и смотрел прямо на неё.

Назавтра Степанида Яковлевна уже была доставлена на Моховую вместе с небольшим узлом вещей и юной девицей неопределённого возраста, оказавшейся её родной внучкой. Филимонова родственница оказалась женщиной монументальной, молчаливой и пахнущей лаврушкой и сушёным укропом. Филимон быстро ввёл её в курс дела, показал, где что лежит, и, получив от Тараса вежливое, но твёрдое указание «идти уже, наконец… к Васе», испарился, оставив Смолокурова один на один с новой хозяйкой его быта.

Тарас заперся в кабинете, пытаясь придать горам бумаг некое подобие порядка. Со стола с фотокарточки за его метаниями пристально следила Анастасия, словно оценивая его попытки начать всё с нуля.

В доме действительно стало тепло — Степанида первым делом занялась печами, и теперь по комнатам разливался уютный жар.

С кухни потянуло чем-то таким завлекательным, что у Тараса невольно заурчало в животе. Тётка Пелагеи явно решила делом доказать, что семь рублей стоят того. Внучка, девица резвая и смешливая, вовсю гремела заслонками. Слышалось её приглушённое хихиканье и басовитый голос бабки: — Не егози, егоза. Господину чиновнику покой надобен, а не твой сорочий стрёкот.

После завтрака, который Тарас смёл подчистую, Степанида Яковлевна вышла из кухни. Она встала в дверях, сложив руки под фартуком, и неодобрительно оглядела живописный бардак из разодранных рогож, пустых ящиков и выпотрошенных баулов.

— Вот что, господин хороший, — пророкотала она, глядя на Тараса как на неразумное дитя, случайно забредшее в приличный дом. — Не мужское это дело — чистоту в доме наводить. Вы б шли отсюда, Христа ради. Сходили бы пока на рынок, тарелок купили, ложек там… А то ишь, из походной кружки чай пьёте, ровно солдат в окопе. А мы тут с внучкой пока всё в божеский вид приведем.

Тарас, который еще минуту назад собирался самолично расставлять книги, вдруг понял, что спорить со Степанидой — это всё равно что пытаться доказывать что-то гранитному парапету. Под её тяжёлым, оценивающим взглядом он почувствовал себя лишним предметом интерьера.

— Хорошо, Степанида Яковлевна. Посуда так посуда, — пробормотал он, поспешно натягивая шинель.

В ближайшей скобяной лавке на углу Моховой и Пантелеймоновской он почувствовал себя гораздо увереннее. Долго и придирчиво выбирал тарелки, накупил всяких с запасом: и глубоких «под щи», и мелких «с каёмочкой», и даже тяжёлую супницу, которая в его холостяцком быту смотрелась как памятник утраченным надеждам. Вилки взял те, что поострее, и дюжину тяжёлых мельхиоровых ложек.

Ещё выбрал огромный фаянсовый чайник с пухлым боком. Просто потому, что тот напомнил ему его батюшку, когда тот раздувался от возмущения.

Возвращаясь назад с объёмистым коробом, Тарас поймал себя на мысли, что жизнь в Петербурге начинает обрастать какими-то совсем мирными, домашними деталями. Правда, стоило ему войти в квартиру, как Степанида тут же отобрала у него покупки.

— Сами вымоем. Ступайте в кабинет, не мешайте чистоту наводить.

Тарас вздохнул и подчинился. Из-за двери слышалось, как внучка радостно звенит новыми ложками, а Степанида Яковлевна веско комментирует его выбор:

— Чайник-то… ишь, пузатый. Солидный господин. Под стать хозяину.

Смолокуров сел за стол и посмотрел на фотографию Насти. Та, казалось, теперь смотрела на него чуть мягче — то ли из-за разлившегося тепла, то ли одобряла покупку чайника. Быт, кажется, налаживался.

Квартиру было не узнать. Пока он ходил за посудой, баулы и чемоданы исчезли, перекочевав в кладовую. Вещи каким-то чудом распределились по шкафам и комодам. На полу не осталось ни соринки, и даже фотография теперь стояла на столе идеально ровно, а рамка на ней блестела так, словно её полчаса натирали суконкой.

Едва Тарас успел привыкнуть к мысли, что его кухня теперь находится в надёжных руках Степаниды Яковлевны, как последовала новая директива.

— Господин хороший, вы вот тут обживаетесь, а спать-то вы на чём сегодня собираетесь? — пробасила она, оглядывая пустой кабинет, где на диване сиротливо лежал свёрнутый шинельный скарб.

— На диване, — отозвался Тарас, не отрываясь от разбора вещей.

— Ну, понятно, что не на полу, — хмыкнула кухарка. — Я про бельишко. Где оно у вас? Давайте-ка приготовлю, проветрю, а то ж залежалось оно, поди, в баулах.

— Так нету белья. Неужто я бы с собой из Архангельска ещё и простыни с подушками потащил? — Тарас наконец поднял голову. — Думал, на месте разберусь.

— Ну да, оно конечно… — Степанида сокрушённо покачала головой. — Мужик в доме — это всегда недоразумение. Значит так, идите-ка вы за бельишком прямо сейчас. Пока лавки не закрылись.

— Может, сначала кровать? — робко вставил Смолокуров.

— Кровать подождёт, — отрезала женщина. — А вот подушка под ухом — дело первичное. Идите с моей внучкой, она в хорошем ателье служит, в тканях понимает, обмануть вас не позволит. А я тут сама доуправлюсь.

Она кликнула девицу, и та мгновенно возникла в дверях, уже накидывая платок. Тарас внимательно посмотрел на девушку. В свете дня она оказалась довольно симпатичной, хотя и заметно тушевалась под его взглядом.

— Как тебя зовут-то, помощница? — ласково спросил он, натягивая перчатки.

— Параша, — выдохнула девица и тут же покраснела до корней волос.

У Тараса дёрнулся глаз. Память услужливо подсунула образ другой Параши.

— Как? — переспросил он, возможно, чуть резче, чем следовало.

Девушка испуганно моргнула и зачастила:

— Ой… Прасковья я. Прасковья Пахомовна.

— Час от часу не легче, — буркнул Смолокуров, открывая дверь. — Идемте уже, Прасковья Пахомовна.

В большом мануфактурном магазине на Литейном было людно. Прасковья, почувствовав себя в родной стихии, сразу преобразилась: робость исчезла, сменившись профессиональным азартом. Правда, вкус у нее оказался специфический. Она вытаскивала из рулонов ситец и батист, предлагая Тарасу варианты один краше другого.

— Гляньте, Тарас Петрович, какое миленькое! В цветочек, меленький такой, васильковый… Вам под глаза очень подойдет!

— Угомонись, — отбивался Смолокуров. — Какие цветочки? Я тебе не барышня из пансиона. И вообще, я тебе сразу сказал: сначала надо было в соседний мебельный зайти, кровать выбрать, а потом уже сюда бежать. Как я буду одеяло покупать, коли не знаю размера этой самой кровати?

Пока они препирались у прилавка с подушками, его внезапно окликнул звонкий мужской голос:

— Тарас Петрович! Глазам не верю! Какая встреча!

Смолокуров обернулся. К нему спешил молодой господин в щегольском заграничном пальто, ведя под руку нарядную даму, одетую по последней парижской моде.

— Владимир Михайлович! — Тарас узнал Семагина-младшего. — Какими судьбами? Вы же вроде за границу отбыли?

— Вот, вернулись в родные пенаты, обустраиваем семейное гнёздышко! — Володя так энергично тряс его руку, что Тарас едва не выронил выбранную подушку. — Позвольте представить, моя жена — Клара Фридриховна. Вы, должно быть, помните её?

Тарас вежливо поклонился, мучительно соображая.

— Простите, Владимир Михайлович… Боюсь, мы никогда не встречались.

— Да как же! — рассмеялся Володя. — Мы с Кларой познакомились, когда вы с Настей расследовали то громкое дело об убийстве в порту и махинациях со страховкой. Помните?

— Настю? — вырвалось у Тараса прежде, чем он успел подумать.

— Дело про махинации! — Володя замахал руками.

— А-а, дело… Дело, конечно, помню… — Смолокуров постарался вернуть себе невозмутимый вид.

— Анастасия Андреевна тогда очень ловко вычислила убийцу, — подала голос Клара, с нескрываемым интересом разглядывая пунцовую Прасковью и зажатый в её руках комплект «в цветочек». — У неё удивительная интуиция, не правда ли? — перевела она взгляд на Смолокурова.

Тарас только кивнул, не зная, куда деть глаза. Разговор о Насте в присутствии девицы по имени Параша и горы постельного белья казался ему верхом нелепости. Чтобы сменить тему, он спросил:

— А вы всё так же, с Михаилом Львовичем вместе проживаете?

— Нет, что вы! — затараторил Володя. — Давным-давно нет. Отец с Верой Павловной в Крым переехали, климат там, знаете ли, получше. И Андрея Константиновича с собой прихватили. Так что Анастасия Андреевна теперь совсем одна живёт…

— С вами? — вырвалось у Тараса.

— Нет, она съехала вскоре после вашего отъезда. Сняла квартиру где-то в этом районе, говорит, ей так удобнее. Зато вы, Тарас Петрович, как я вижу, не один? — Володя многозначительно покосился на Прасковью.

Тарас почувствовал, как шея начинает гореть.

— Да вот… с Прасковьей… — он вопрошающе посмотрел на спутницу, напрочь забыв отчество.

— Пахомовной, — подсказала та, окончательно смутившись под взглядом Клары.

— С Прасковьей Пахомовной вот ходим, выбираем… — выдавил Смолокуров. — Она вызвалась помочь с покупкой… кхм… кхм… обстановки… по старой памяти… то есть, тьфу, как знаток тканей! — Смолокуров почувствовал, что запутывается всё сильнее. — Говорит, здесь качество такое, что до конца жизни хватит.

Клара понимающе улыбнулась, и Тарасу стало совсем не по себе. В её взгляде читалось явное: «Ну-ну, до конца жизни».

— Рад за вас, Тарас Петрович. Налаживаете быт, значит. А Анастасия Андреевна в курсе вашего возвращения? — как бы между прочим добавил Владимир.

Тарас посмотрел на рулоны полотна, на довольную Клару, на суетливого Семагина и понял, что Петербург — это всё-таки очень маленькая деревня.

— Не знаю, — честно ответил Тарас, глядя куда-то поверх него. — Но теперь, судя по всему, точно будет в курсе.

Прощание вышло скомканным. Володя с Кларой удалились, весело переговариваясь, а Тарас стоял посреди магазина, сжимая в руках подушку.

— Тарас Петрович, так берём голубенькое-то? — подала голос Параша.

— Белое бери! — рявкнул Смолокуров. — Самое простое белое!

Смолокуров быстро расплатился и потащил Парашу к выходу. Мысль о том, что Настя живёт где-то совсем рядом, одна, и что Семагины завтра же разнесут весть о его покупках с «некой Прасковьей», не давала ему покоя.

— Тарас Петрович, а кровать-то? Кровать на Литейном! — подала голос Параша, едва поспевая за его широким шагом. — К чёрту кровать! — буркнул он. — На диване посплю.

* * *

Пару дней спустя Семагины, как и предполагал Смолокуров, не выдержали и заглянули к Анастасии Андреевне «на чашку чая», принеся с собой свежую порцию городских новостей.

— Знаете, Настенька, кого мы с Кларой недавно встретили в мануфактурном на Литейном? — Володя сиял так, будто с ним заключили годовой договор на продолжение приключений мадемуазель Дестье. — Вашего Смолокурова! Вы знаете, что он вернулся?

Анастасия, до этого меланхолично помешивавшая ложечкой чай, даже не вздрогнула.

— Во-первых, Володя, он не мой, — спокойно, почти равнодушно отозвалась она. — И да, Пётр Степанович меня предупредил о его переводе из Архангельска.

— И что он, снова приставом у нас на острове? — Семагин-младший подался вперёд, явно надеясь на подробности.

— Нет, в Департаменте полиции. Чиновником особых поручений.

— Значит, вы теперь коллеги по Фонтанке? Как это замечательно! Судьба, не иначе.

— Почти сюжет для нового романа про твою парижскую сыщицу, Владимир, — обратилась Клара к мужу.

— Да-да, отличная мысль, Клара! «Возвращение пристава Синебрюхова» — Володя с энтузиазмом выхватил записную книжку и что-то быстро застрочил.

— Ну, можно и так сказать, — Настя отвела взгляд к окну. — Служба — дело такое, там выбирать коллег не приходится.

Они помолчали. Володя сосредоточенно жевал печенье, Клара внимательно разглядывала профиль Анастасии.

— Он бельё покупал, — вдруг вставила Клара, нарушив тишину своим мягким, но удивительно точным ударом.

— Один? — вырвалось у Насти прежде, чем она успела прикусить язык.

— Что вы, Настенька, разве мужчины в таком смыслят? — Володя охотно подхватил тему. — Нет, с какой-то девицей. Такая… цветущая особа. Прасковья… Прасковья… — он наморщил лоб, вспоминая.

— Пантелеевна? — Настя произнесла это имя с едва уловимой издёвкой, вспомнив ревнивую и скандальную пассию Смолокурова.

— Пантелеевна? — Володя неуверенно кивнул. — Может, и Пантелеевна. Точно помню, что на «П». Такая суетливая, всё цветочки ему навязывала.

— Под цвет глаз, — усмехнулась Клара. Пригубила чай и добавила, словно невзначай:

— Очень недурна собой. Кровь с молоком. И, кажется, весьма заботлива. Знаете, они выглядели так… по-домашнему… словно люди, которые давным-давно друг друга знают. Она ему что-то шепчет, он ворчит, но слушается. Налаживают семейный уют, не иначе.

«Быстро же вы утешились, Тарас Петрович», — с острой неприязнью подумала Анастасия. Внутри шевельнулось странное, почти болезненное удовлетворение. Она словно была рада найти очередной изъян у бывшего жениха, очередное доказательство того, что её решение вычеркнуть его из жизни было единственно верным. Но где-то в самой глубине души всё равно неприятно саднило. Её задела не столько сама Прасковья, сколько та легкость, с которой Тарас вписался в новую реальность. Обида жгла изнутри: значит, всё, что было между ними — их любовь, помолвка, ссора, расставание — всё это для него оказалось не важнее вчерашней газеты, которую выбрасывают, едва дочитав. Он не вспоминал её, он, кажется, даже свою недавнюю жену не вспоминал, вовсе не терзался раскаяниями и сожалениями, а был вполне себе бодр и вовсю занимался бытовым обустройством в компании девицы с подозрительно знакомым именем. Его поверхностность пугала и злила. Тарас просто жил дальше, пока она продолжала перебирать в уме обломки их общего прошлого.

— Что ж, — Настя поставила чашку на стол с сухим стуком. — Рада за него, что у него такая… подходящая компания. Расскажите лучше, Клара, как поживает Париж? Я, признаться, немного скучаю по нему…

Вечер в квартире на Моховой прошёл в суете. Степанида Яковлевна с внучкой приготовили диван, застелив его тем самым «простым белым», а на кухне шкворчало что-то такое, от чего забывались все дневные конфузы.

Тарас сидел в кабинете, глядя на Настин портрет. Теперь, когда он знал, что она живёт где-то совсем рядом, в этом же районе, и что она совсем одна, квартира на Моховой перестала казаться ему временным пристанищем. Но фраза Володи про «семейное гнездо» и ироничный взгляд Клары всё еще стояли перед глазами.

— Арифметика, — пробормотал он, придвигая к себе тарелку с ужином, которую бесшумно принесла Степанида. — Сплошные нули и неизвестные.

* * *

Среди тюков и баулов, перевезённых на Моховую, один так и оставался неразобранным. Это был невзрачный узел, перевязанный грубой бечёвкой, который он неизменно задвигал в самый дальний угол кабинета.

— Тарас Петрович, а этот-то что же? — Прасковья, успевшая за день превратиться из тихой внучки в энергичную хозяйку, решительно направилась к узлу. — Пыль только собирает. Давайте развяжу, пристроим вещички в комод, чего им преть в рогоже?

— Не трожь! — рявкнул Тарас так, что Параша подпрыгнула на месте.

— Ой, Тарас Петрович, да я же только… — залепетала Прасковья, пятясь к дверям. — Бабушка велела всё перетрясти, чтоб моль не завелась.

— Моль там не заведётся, она таких вещей не ест, — уже мягче, но всё ещё твёрдо отрезал Смолокуров. — Иди на кухню, помоги там. Сам разберусь.

Когда за девицей закрылась дверь, он подошёл к узлу и сам потянул за узлы. Сверху лежала его старая шинель времён пристава Васильевской части. Сукно потёрлось на локтях, низ пообтрепался, а одна пуговица болталась на честном слове. Тарас коснулся рукой пуговицы, провёл рукой по шероховатой ткани — эта шинель помнила времена, когда он был счастлив по-настоящему.

Под шинелью, завёрнутые в чистый платок, лежали вещи покойной жены. Их было немного. Складное серебряное зеркальце в потемневшей оправе и незаконченное вышивание — пяльцы, на которых замерла так и не распустившаяся роза. Он привёз их из Архангельска просто потому, что оставить было нельзя — «так положено», да и перед памятью было бы неловко. Но прикасаться к ним, а уж тем более видеть их на полках в этой новой жизни, он был не готов.

Это зеркальце напомнило ему о тихих вечерах в Архангельске, когда он пытался убедить себя, что сможет всё забыть. А вышивка — о той неспешной, правильной жизни, которая так и не смогла заменить ему блеск лучистых глаз одной невозможной барышни.

Тарас решительно завязал узел обратно. Прошлое должно остаться в прошлом.

* * *

Степанида с внучкой уже ушли, оставив на столе накрытый полотенцем ужин, пообещав явиться завтра, и в квартире вновь стало тихо. Только теперь эта тишина не давила, как в первый вечер, а скорее обволакивала. Тарас переоделся в чистую сорочку, ощущая кожей хрустящую прохладу нового белья. Параша — вернее, Прасковья Пахомовна — всё-таки оказалась права: качество ткани было отменным, хоть и без ненавистных ему голубеньких цветочков.

Тарас долго ещё лежал в темноте с открытыми глазами. В голове набатом стучали слова Семагина: «Настя теперь одна живёт… Сняла квартиру где-то в этом районе».

Значит, та сцена у цирка, тот статный кавалер — это просто поклонник? Арифметика в голове Смолокурова окончательно запуталась. Если она одна, то почему так лучезарно улыбалась другому? А если не одна, то почему Володя сказал то, что сказал?

Взгляд опять зацепился за фотографию Анастасии на столе. В слабом свете лампады её лицо казалось загадочным, а тень от рамки ложилась так, будто Настя чуть прищурилась, усмехаясь сумбуру в его голове.

Сон пришёл мгновенно, но был он неспокойным и ярким, как представление в цирке Чинизелли.

Ему снилось, что он снова в том мануфактурном магазине. Вокруг бесконечные стеллажи, заваленные рулонами ткани, но вместо Параши рядом стоит Анастасия. Она разматывает бесконечный отрез тёмно-зеленого, почти чёрного, атласа — того самого цвета, в котором он видел её у цирка.

— Думать — это не ваше, Тарас Петрович, — говорит она, и голос её звучит гулко, как под куполом собора. — Вы надумали на два года тишины. Теперь просто выбирайте сердцем: вам на саван или на свадебную скатерть?

Он хочет ответить, оправдаться, сказать, что просто ошибся в своих выводах, но слова застревают в горле. А потом декорации меняются. Он стоит на Пантелеймоновском мосту, а под ним вместо воды — те самые горы белья в цветочек, которые предлагала Параша. И Настя уходит от него по этому мягкому, колышущемуся морю, придерживая край платья.

— Настя! — кричит он. — У меня теперь есть чайник! Пузатый, как батюшка!

Она оборачивается, и в её руках появляется тот самый фаянсовый чайник. Она наклоняет его, и из носика вместо чая начинает сыпаться мелкая ледяная крупа, засыпая всё вокруг — мост, цирк, его новую квартиру. Настя пальцем выводит на крупе «1896+2=0»

— Ноль, Тарас, — шепчет она, улыбаясь своей самой безмятежной улыбкой. — Круглый, как этот чайник.

Тарас вздрогнул и открыл глаза. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, рисуя на стене причудливые тени. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Тарас сел на кровати, тяжело дыша.

— Приснится же чертовщина… — пробормотал Смолокуров, нащупывая ногами тапочки. — Чайники, нули, Параши… Надо сегодня же купить кровать. Иначе до понедельника я просто сойду с ума, — проворчал он, вытирая пот со лба.

Он встал, подошёл к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Петербург спал под тонким слоем изморози. Где-то там, в нескольких кварталах отсюда, в такой же тишине спала Анастасия. Она жила одна. Эта мысль, подброшенная Володей Семагиным, теперь пульсировала в голове, не давая уснуть. Не с отцом, не с Семагиными — одна.

Значит, арифметика была ещё сложнее, чем он думал. Ноль не всегда означает пустоту, иногда это просто точка отсчета.

За стеной уже слышалось деликатное шуршание: Степанида Яковлевна затапливала кухонную плиту. Послышался приглушённый стук заслонки и негромкий голос кухарки, выговаривающей что-то внучке.

* * *

В пятницу Тарас с Парашей всё-таки дошли до мебельного. Слава богу, на сей раз обошлось без сюрпризов: знакомых не встретили, сплетен не наплодили. Выбрали кровать быстро. Тарас сразу отмёл все модные финтифлюшки и резьбу, которыми восхищалась Параша, и ткнул пальцем в добротный дуб с высокой спинкой. К нему прикупили пухлую перину — её девушка одобрила коротким профессиональным кивком.

Привезли кровать уже к вечеру, с грохотом сгрузив доски прямо посреди спальни. Тарас решил, что ждать понедельника и вызывать мастера — лишняя трата времени и нервов.

В субботу утром он первым делом выставил Прасковью из комнаты, несмотря на её робкие попытки помочь «подержать или подать», скинул халат и в одной нижней сорочке принялся за дело сам. Смолокуров яростно вгонял шурупы в дерево, с нажимом проворачивая отвёртку, словно пытался пригвоздить к месту свои мечущиеся мысли. Стук молотка и скрип стягиваемого дерева помогали заглушить внутренний голос, успокаивая лучше любых разговоров. Кровать встала в углу ровно, прочно и по-деловому.

К вечеру субботы квартира на Моховой окончательно приняла жилой вид. Скромно, строго, без излишеств, но всё на своих местах: посуда в буфете, книги в шкафах, а в спальне — нормальное человеческое ложе, застеленное тем самым «простым белым» бельём. Хаос переезда окончательно капитулировал перед совместными усилиями Степаниды, Параши и самого Тараса.

Воскресенье превратилось в день больших сборов. В доме запахло горячим утюгом, углями и паром. Параша, вооружившись иголкой и напёрстком, вовсю хлопотала над гардеробом Тараса. Она что-то подшивала, укрепляла пуговицы, намётанным глазом портнихи проверяла, как сидит на нём мундир.

— Ишь, раздались вы в плечах-то, Тарас Петрович, — ворчала она, ловко орудуя мелом. — Чего, не видели раньше что ли, как за вами жена-то смотрела... — Она осеклась, густо покраснев. — Ой, простите, это я так, неподумавши ляпнула...

— Да не до того ей было, Паня... — негромко отозвался Смолокуров.

Дальнейшая подгонка проходила в сосредоточенной тишине. Смолокуров послушно замирал, пока она крутилась вокруг него с сантиметровой лентой, и молча наблюдал за её быстрыми пальцами. Заметив, что девушка всё ещё смущена и расстроена своей бестактностью, он негромко добавил:

— Будет тебе, Паня... Не переживай так. Всё правильно ты говоришь, по делу.

— Чуть-чуть отпустим тут, и сядет как влитой, — шмыгнула она носом в ответ, окончательно успокаиваясь.

В понедельник утром Смолокуров стоял перед зеркалом в полной парадной форме коллежского асессора. Серебряные погоны с двумя просветами холодно поблёскивали, Станислав и Анна ровно по линеечке сидели на груди, а сапоги были вычищены до такого зеркального блеска, что в них отражались ножки той самой новой кровати.

Сбылось то, о чём он грезил два года в Архангельске, коротая вечера за скучными отчётами или глядя в окошко своего кабинета. Он снова в столице. Он идёт на службу.

Тарас привычным жестом поправил воротник, глубоко вздохнул, взглянул на Настин портрет и вышел из квартиры.

Спустя неделю после возвращения в Петербург Тарас Петрович впервые переступил порог своего нового рабочего места. Судьба и начальство определили его на третий этаж Департамента, в кабинет, чьи высокие окна выходили в тихий внутренний двор.

Первая половина дня пролетела в суете: Смолокуров вникал в ворох дел, оставленных предшественником, и принимал коллег, которые один за другим заглядывали посмотреть «на новенького». Однако самой неприятной новостью стало то, что кабинет ему придется делить с помощником. Тарасу, привыкшему считать свой рабочий кабинет убежищем, где можно было на время отгородиться ото всех и остаться в одиночестве для размышлений, это соседство было в тягость.

Помощник его, Иван Александрович Мышецкий, оказался приятным молодым человеком лет двадцати пяти. Высокий, стройный блондин с выразительными карими глазами, — довольно редкое сочетание, — он происходил из знатного, хоть и обедневшего дворянского рода. Иван обладал блестящим образованием (полученным на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета) и абсолютно неиссякаемым запасом слов. Он тотчас взял на себя роль добровольного гида по чиновничьему миру, сопровождая уход каждого посетителя краткой, но ёмкой характеристикой.

Поначалу Тарас честно пытался удержать в памяти этот поток имён и связей, но вскоре голова пошла кругом от бесконечного треска Мышецкого. Ощутив накатившее утомление, Смолокуров закрыл глаза и откинулся на высокую спинку стула. «Совсем как у меня, на Васильевском» — вдруг с тоской подумал Тарас. Немного спустя он поднялся и остановился у окна, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу.

Перед ним простиралось серое небо Петербурга, зажатое в тиски высоких, выкрашенных охрой стен противоположного флигеля. Высокие дворовые корпуса Департамента полностью отрезали кабинет от шума Пантелеймоновской улицы, оставляя на виду лишь брусчатку внутреннего двора. Тарас опустил глаза, продолжая так же бесцельно разглядывать всё, что происходило внизу.

Вот побежал молоденький офицер. «Наверно, посыльный» — подумал Тарас. Вот из своей каморки неспешно выбрался дворник, направляясь к дровяному сараю. Полицейский чин шёл со стороны каретных конюшен ко входу, крутя головой по сторонам. «Наверно, в первый раз тут, вон как озирается». Вот какой-то смешной господин в пальто с облезлым воротником что-то горячо объясняет идущей рядом с ним элегантной барышне, размахивая руками так яростно, что той даже приходится уклоняться, чтобы не получить случайный удар. Наконец, спутница мягким жестом остановила очередную тираду смешного господина и что-то произнесла. Сердце Тараса второй раз за неделю пропустило удар. Рука сама собой потянулась к стеклу, словно он хотел коснуться фигуры внизу. Заметив это, Мышецкий умолк и тихо подошел сзади, заглядывая через плечо начальника.

— Аааа, это же Анастасия Андреевна и Вильгельм Карлович Лаубах, её начальник. Они в Регистрационном бюро служат, — вновь затрещал помощник. — Госпожа Ардашникова, доложу я вам — удивительная особа! Сорбонна за плечами, была негласным консультантом полиции на Васильевском острове, а вот год назад господин Виноградов официально ввёл её в штат. Анастасия Андреевна весьма…

— Я знаком с талантами госпожи Ардашниковой, — хрипло перебил его Смолокуров, не оборачиваясь. — Но совсем не чаял встретить её здесь.

В этот момент женщина подняла голову, словно почувствовав, что за ней наблюдают. Несколько секунд она смотрела прямо в окно третьего этажа, прямо на Тараса. Он замер, ожидая вспышки узнавания в её глазах, но Анастасия лишь на несколько секунд зафиксировала взгляд на темном силуэте за стеклом, словно для неё это был лишь очередной чиновник, очередной обитатель их муравейника. Она не узнала его. Солнце, едва пробившееся сквозь тучи, вероятно, бликовало на стекле, скрывая черты его лица, — её спокойствие было слишком естественным. Она отвернулась к Лаубаху, продолжая разговор, и в этом жесте было столько будничного безразличия, что Смолокурову стало физически больно.

* * *

— Тарас Петрович? Вам нехорошо? — голос Мышецкого наконец пробился сквозь пелену мыслей.

— Слишком душно здесь, Иван Александрович, — хрипло ответил Смолокуров, привычным жестом оттягивая тугой воротник мундира и отходя от окна, не подозревая, что его "проигрыш" — лишь иллюзия. Что вернувшись в бюро, Анастасия будет долго смотреть в микроскоп, видя вместо препаратов только темный силуэт на третьем этаже.

— Подготовьте-ка мне список сотрудников нашего отдела. Нужно… нужно ознакомиться с кадрами официально.

Ночь над Гутуевским островом была непроглядной, сырой, насквозь пропитанной запахом гнилой воды и угольной гари. Огромные туши пакгаузов выстроились вдоль причалов, как спящие звери. Тишину нарушал лишь плеск невской волны о гранит да далёкий гудок паровоза.

Всё началось без хлопка и взрыва. Сначала из щелей склада номер семь повалил белёсый, неестественно густой дым. Через минуту над крышей прорезалось свечение — не рыжее, привычное глазу, а ослепительно-белое, жёсткое, словно кто-то зажёг внутри сотню бенгальских огней. Когда портовые сторожа добежали до дверей, изнутри доносился странный звук: не треск горящего дерева, а глухое, утробное шипение.

Ещё мгновение — и хранилища фирмы «Шварц и сыновья» уже гудели.

Пожар был странным. Пламя не лизало стены, как обычно, рыжими языками, но из разбитых окон с глухим рокотом вырывались полотнища ядовито-белого, слепящего огня. Прорвавшийся наружу, он не стал подниматься вверх, а тяжёлым, вязким потоком хлынул на мостовую. На булыжниках оставался странный налёт, похожий на иней, который не таял даже вблизи жара.

В ночном воздухе поплыл густой запах жжёной резины. Он казался тошнотворно-сладким, почти липким — горел каучук. Дорогая бразильская гевея плавилась, превращаясь в липкую черную лаву, которая пузырилась и выбрасывала снопы искр.

Стоило прибывшим пожарным расчётам ударить из брандспойтов по очагу, как толпа зевак, собравшаяся у кордона, ахнула: пламя не пригнулось, не почернело, а с яростным шипением выплеснулось навстречу воде, словно та была не холодным невским потоком, а чистейшим спиртом. Соприкасаясь с белым пламенем, вода с диким свистом превращалась в пар, а ослепительно-белый, местами дающий призрачный сиреневатый оттенок огонь, казалось, только злее вгрызался в тюки, подгоняемый изнутри какой-то неведомой силой.

Даже у привычных к дыму лошадей из пожарных обозов начинала идти пена изо рта — воздух стал ядовитым. Пожарные, замотав лица мокрыми тряпками, едва удерживали рвущиеся из рук стволы, глядя, как их усилия лишь раздувают этот белесый ад. К рассвету, когда первые серые лучи петербургского солнца пробились сквозь мутную завесу дыма, на месте огромного пакгауза осталось лишь дымящееся озерцо застывшей чёрной гари и закопчённые, растрескавшиеся от жара скелеты кирпичных стен, заваленные горами остывающего шлака. Над Гутуевским островом повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь сухим потрескиванием обрушивающихся перекрытий.

* * *

Доклад о пожаре на Гутуевском острове лег на стол Виноградова ровно в семь утра. Пётр Степанович читал, не пропуская ни строчки: белый огонь, вязкое пламя, иней на булыжниках. Он помнил этот почерк. За последние полгода подобные отчёты ложились к нему не единожды. Так горели только каучуковые склады и только сырьё лучшего качества. Анастасия Андреевна Ардашникова, чей кабинет в Регистрационном бюро за эти годы превратился в настоящую лабораторию, была лаконична. В её анализах, подшитых к делу, раз за разом мелькали одни и те же термины: «аномально высокая температура», «неустановленный окислитель», «следы фосфорных соединений». Она не была склонна к фантазиям, но в последнем рапорте сухим канцелярским языком намекнула: события имеют системный характер.

Его мысли переключились на третий этаж, где за своим столом обживался Смолокуров. Тарас Петрович только первую неделю как вышел на новое место службы, и вряд ли ещё успел вникнуть в текущую повестку. Но Виноградов хорошо помнил девяносто шестой год. Помнил, как Смолокуров, тогда еще пристав с Васильевского, подал доклад Лисичкину о контрабанде каучука. Тогда дело как-то заглохло: Смолокурова внезапно за успешное раскрытие дела о другой контрабанде — опиума — отправили в Архангельск с повышением, а новый пристав, Василий Ухов, особой прыти не проявил.

— А ведь он тогда был прав, — негромко проговорил Виноградов самому себе.

Виноградов придвинул к себе чистый лист и размашисто начертал резолюцию:

«Коллежскому асессору Смолокурову Т. П. Принять к производству дело №412 (Гутуевский склад). Экспертное сопровождение — А. А. Ардашникова. Лично».

Пётр Степанович принял решение. В его распоряжении был лучший эксперт, умеющий читать язык молекул, и лучший «земной» сыщик, обладающий сметкой, опытом, и чутьём на ложь. Тандем, который когда-то распутывал самые сложные преступления, теперь должен был сойтись снова. Ему было неважно, как они посмотрят друг на друга спустя два года. Это было просто эффективное кадровое решение, и им придётся подчиниться.

Виноградов сложил бумаги в папку и нажал на звонок, вызывая секретаря.

— Срочно послать за Смолокуровым и Ардашниковой.

Курьеров отправили немедленно: одного — совсем рядом, на Фонтанку, другого — чуть дальше, через мост, на Моховую. Дело не терпело отлагательств: до официального начала присутствия оставалось ещё часа три, но пепелище на Гутуевском острове ждать не могло.

Анастасия Андреевна явилась первой.

Новость о возвращении Тараса, полученная два месяца назад, всё это время держала её в постоянном напряжении, а этот экстренный утренний вызов стал лишь логичным завершением очередной бессонной ночи. Она собиралась в спешке — наскоро заколола волосы, оставив несколько непослушных прядей у шеи, и даже пренебрегла корсетом, отчего платье сидело чуть свободнее обычного, но её это не заботило.

В кабинете замминистра она держалась прямо и бесстрастно, крепко сцепив руки на коленях, хотя внутри всё сжималось от волнения.

Через десять минут дверь распахнулась и в кабинет ворвался Тарас.

И резко замер на пороге, увидев Анастасию.

По нему было видно, как он спешил: запыхался, мундир топорщился, а лицо еще хранило следы прерванного сна и спешного бритья: на подбородке краснел едва заметный порез.

— Проходите, Тарас Петрович, садитесь, — Виноградов кивком указал на свободный стул напротив Ардашниковой. — Времени мало. С Анастасией Андреевной вы уже знакомы, так что обойдёмся без формальностей.

Тарас мгновение помедлил, потом шагнул вперёд, не сводя с неё взгляда.

— Здравствуйте, Анастасия Андреевна, — выдохнул он, садясь и стараясь унять колотящееся сердце.

— Здравствуйте, Тарас Петрович, — ровно отозвалась она, едва повернув голову, и тут же перевела взгляд на Виноградова. — Как всегда, заставляете себя ждать.

— Я не виноват, что живу дальше вас… — начал было он, но Виноградов резко хлопнул ладонью по папке.

— Господа, прекратите препирательства! — отрезал Виноградов. — Анастасия Андреевна, введите коллегу в курс дела.

Анастасия пододвинула папки к себе и раскрыла верхнюю, подставив листы под зелёный абажур на столе замминистра. И в этот момент свет от лампы поймал золото и камень на её безымянном пальце.

Тарас скользнул взглядом по её руке. На мгновение глаза его сузились, но лицо осталось совершенно непроницаемым. Он не вздрогнул, не нахмурился, не отвёл глаз — лишь на долю секунды задержал взгляд на кольце. Его реакция была настолько неявной, что Настя запуталась. Он заметил? Безусловно. Ему больно? Непонятно. Он просто принял этот факт к сведению, как новую улику в деле, и спокойно перевёл глаза на бумаги.

Анастасию это спокойствие укололо сильнее, чем если бы он устроил сцену. Внутри шевельнулась обида на его безразличие и тут же — досада на саму себя за то, что ей вообще была важна его реакция. Чтобы скрыть эту минутную слабость, она заговорила подчёркнуто язвительно:

— Здесь результаты анализов по предыдущим случаям. Температура горения и химический состав остатка указывают на использование ускорителей. Боюсь, однако, Тарас Петрович, вам будет тяжело понять, о чем я говорю. Слишком специфическая материя.

Он небрежно откинулся на спинку стула.

— Отнюдь, любезная Анастасия Андреевна. В Архангельске мне, как полицмейстеру, пришлось в спешном порядке восполнять пробелы в знаниях. Руководство Ганса Гросса для судебных следователей я изучил… как вы мне и советовали… от корки до корки… Ну и «Судебный вестник» почитываю… регулярно… Так что, надеюсь, в терминологии не запутаюсь. Продолжайте.

Анастасия едва заметно хмыкнула и вернулась к докладу. И больше ни разу не подняла на него глаз, уставившись исключительно в свои бумаги и формулы. Говорила чётко, подчёркивая особенности «ядовитого» пламени и сходство характера огня на складах «Шварца» с прошлыми пожарами.

Когда папка была закрыта, Виноградов поднялся.

— Ну, раз всё понятно — не теряйте времени. Берите служебную карету и езжайте прямо на место. Ступайте.