Формула возвращения (гет)

День выдался хлопотный. Иерей Спиридон, отслужив вечерню, мысленно был весь погружён в домашние дела. Орешек, собачка младшей самой дочери Маруси, заболела и отказывалась от еды и питья, а вместе с ней все дни в слезах проводила и сама Маруся. Вот бы уже поправилась или издохла животина. Ещё за здравие пса он не молился. Близнецы Митрошка и Ерошка опять подрались сегодня в церковном хоре. Позор отцу. Надо Авдотье внушение сделать, чтоб нагрузила их работой домашней, да так, чтобы пение в хоре для них блаженством неземным казалось. А для Никишки надо бы уже приход искать. Венчание-то через месяц, там и до рукоположения рукой подать, а прихода нет. Да, и где искать, в столице всё уж поделено. С этими мыслями Спиридон хотел уже направиться в алтарь для переодевания, но взгляд его зацепился за мужчину в полицейской шинели, который мял в руках шапку, озирался по сторонам и, кажется, не собирался покидать церковь. Этот точно не по службе, иначе не стал бы так мяться, личное что-то. В лицо незнакомый, да и, судя по всему, не частый гость в храме.

— Добрый вечер, ваше высокоблагородие. О чём-то спросить изволите?

— Благословите, святой отец. Исповедаться хочу.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь. Господь да просветит душу твою, чадо. Скажи мне, когда ты последнюю исповедь приносил?

— Было то перед венчанием. Полтора года назад. А с тех пор не исповедовался, отец.

— Что ж, тяжёл путь вне покаяния. С чем ныне приходишь ко Господу?

— Жена моя умерла, отец… Родами… С дитём вместе… Пять месяцев тому, — медленно, запинаясь и выдерживая большие паузы, начал полицейский.

— Царствие небесное им обоим. Ты что ли хоронил или поминал их не по закону?

— Всё было по-христиански. Но я… я пришёл не о том говорить. Грешен, отец, не горюю, как должен… Стыдно сказать, ни слёз, ни боли… будто и не было её… их. Пусто. Женился без любви, по совести… Я человек служивый, много думал о долге. И дитя ждал как будто из долга, — мужчине слова давались тяжело, фразы не строились, как будто не мог соединить их во что-то связное.

— Признавался ли в том ты перед венчанием?

— Каялся в том, что не ведаю, будет ли любовь. Думал, привяжусь, смогу… Ну, у других же выходит, а не случилось… Взял ту, для которой был светом в окошке, да не в том счастье оказалось. Мужем старался быть добрым и верным, но… так душа и не легла. Теперь вот мучаюсь не тем, что потерял, а тем, что нет во мне скорби. А она женой была хорошей и заслуживала лучшего мужа.

Коллежский асессор, если верить звёздам на серебряных погонах, не привык изливать душу церковникам. И вымученные слова свои, казалось, доставал откуда-то из сапог. Медленно, мучительно, глухо.

— Сердце твоё не камень, если оно стыдится. Грех твой не в холодности чувств, а в том, что душу свою ты не открывал ни Богу, ни жене. Только ли о том ты сожалеешь, что не скорбишь?

— Иное хуже, отец. Должно скорбеть и оплакивать одну, а душа моя к другой тянется. Смотрю на неё и забываю всё. Грешно… А радостно. Знаю, что встречу, и на душе праздник.

А вот и глаза просителя показались. Серые, тревожные. Вот чего пришёл. Дозволения на скорый брак после вдовства испросить?

— Ты не виновен в чувствах, коих не было. Нельзя выжать слёзы из сердца, если сердце не знало любви. Но вот что скажу тебе: душа твоя ныне ищет не женщину, а утешения. Ты скорбишь не слезами, но пустотой. И сатана ныне не в блуде, а в том, чтобы заменить скорбь — новой страстью. Не плоть ищет плоть, а жажда душевного покоя надевает чужой образ. Не беги от пустоты, переноси её как крест. Ты понял?

— Это вы не поняли, отец, — мужчина покачал головой. — Не новая это страсть. Много раньше жены с ней знаком. И виноват перед ней… Была мне прежде обещана. Но сам я помолвку разорвал… Не хотел её тащить в глушь, на новое место службы… Да и в душе боялся, что не пара ей… А теперь опять встретил и пропал. Как будто не было тех двух лет. Почти каждый день вижу. А если не вижу, то и день не в радость, часы считаю. Сердце моё всё к ней. Но приблизиться теперь не решаюсь. Как будто кругом неправ.

И перед покойной женой виноват, что мыслей нет о ней, и перед бывшей невестой, потому что сам разорвал и уехал.

— То, что сердце твоё ей открылось, не преступление. И то, что совесть твоя смущена, это хорошо. Это значит: душа не оглохла. Ты сам говоришь: разорвал, не хотел тащить в глушь. Значит, тогда ты поступил не от легкомыслия, а из доброго намерения, хоть и неверного, может. Боль ты причинил и ей, и себе, это тоже надо признать. Но нам не всегда ведомо, где была воля Божия, а где наша предосторожность. «Человеческое сердце обдумывает свой путь, но Господь управляет шествием его.» Бывает, Господь возвращает то, что мы сами оттолкнули, но уже с иным смыслом.

И твоя вина не вечная. Что же до жены покойной… Скорбь не измеряется слезами. Ты не оплакал, да. Но, может быть, она сама тебя не держит. Главное теперь — жить не в раздвоении. Не метаться между прошлым и будущим. Ты вдовец.

Ты не в грехе. Если хочешь к той женщине, иди не как виноватый, а как просящий: прощения, участия, возможности начать по-честному. Без суеты, без спешки. Но и без страха.

— Знаете… Я ведь думал, что всё сотру, забуду. Уехал… Служба, быт, жена. Смириться пытался, чтоб всё как положено было, как с детства в голове держал. Но вышло так, как вышло… А теперь будто двери из чулана распахнулись, и я снова могу воздухом свежим дышать. И краски вокруг видеть, а прежнее всё будто серым было. Голос её, взгляд — всё внутри отзывается. Не как желание… а как будто жизнь ко мне вернулась. Но не знаю, могу ли я…

Говорят, не войти в одну реку дважды. Может, мы друг для друга только прошлое?

— Ты уже однажды отступил из страха навязать, из страха быть обременением непомерным. Этот страх снаружи благородный, но в нём сокрыта гордыня: ты решил за неё, не дав ей слова. Может, теперь вам обоим слово вновь положено? Иди к ней не как к утешению, не как к спасению, а как к живой душе, которую ты когда-то обидел, и теперь хочешь не владеть, а быть рядом, если ей и тебе будет это благо.

— А если она не простит? Если скажет, что поздно?

— Тогда прими это как должен. С пониманием, с благодарностью, что Господь дал тебе хоть почувствовать, что значит любить. Это не каждому дано. А если примет, то не думай, будто всё само устроится. Будь ей опорой. Молись за неё. Благословляй её в уме, как бы ни сложилось. Не бери — проси. Жди не знамения, а покоя в сердце: тогда поймёшь, твой ли это путь.

— Благодарю, отец. Утешил ты меня.

— Воистину не мне — Господу. Склони главу.

Спиридон покрыл голову исповедовавшегося епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. После чего мужчина выпрямился и решительным шагом покинул церковь.

* * *

Отец Спиридон проводил взглядом широкую спину коллежского асессора. «Не вернётся уж…»

Тяжёлая дверь храма скрипнула, впустив на мгновение струю морозного воздуха, и захлопнулась, отсекая исповедовавшегося от тишины и запаха ладана.

Спиридон вздохнул. В пустом храме стало совсем тихо, только догорал огарок свечи у иконы Николая Чудотворца. Слова полицейского — «будто двери из чулана распахнулись» — всё ещё звучали в ушах. Иерей невольно усмехнулся: ишь, какие страсти у служивых людей под мундирами сокрыты. А ведь правду сказал — не каждый раз Господь даёт человеку второй шанс в ту же реку войти.

Но мысли о чужом счастье и чужой вине быстро вытеснились своими, насущными.

— Господи, помилуй, — пробормотал он, направляясь в алтарь. Там, у ризничного шкафа, он привычными движениями снял облачение. Накидывая повседневную рясу, озаботился: «Про Никишку бы не забыть. Отец Митрофан старик ворчливый, к нему просто так не подступишься. Надо Авдотью попросить пирогов с визигой напечь, он до них большой охотник. Глядишь, под чаёк и помянет добрым словом перед благочинным.»

Затушив свечи на престоле и закрыв Царские врата, Спиридон вышел обратно в притихший, погружённый в сумерки храм. И вдруг замер, вспомнив про Орешка. Перед глазами встала заплаканная Маруся, её тонкие косички и несчастная морда пса.

«И чего я, старый грешник, на животину осерчал?» — укорил он себя. — «Издохла бы… Тьфу, прости Господи. Смертью смерть попирать — это не про собаку домашнюю».

Завернув в боковой придел, он остановился у иконы целителя Пантелеймона. Постоял секунду, озираясь, не видит ли кто из служек.

— Ты уж, угодниче Божий, не прогневайся, — шепнул он едва слышно. — Понимаю, не по чину пса в молитвы вставлять, но ради девчонки моей мало́й… Пособи Орешку-то. А Митрошке с Ерошкой сегодня вожжей пропишу, чтоб в хоре кулаками не махали. Для смирения.

Надев в притворе тёплое зимнее пальто и выйдя из храма на крыльцо, Спиридон поправил ворот, защищаясь от морозного ветра. Вечерний город зажигал огни. Где-то там, среди этих огней, сегодняшний посетитель, наверно, шёл к той, «обещанной».

Жизнь шла своим чередом — между грехом и покаянием, между небесным и земным, между больным псом и надеждой на человеческое счастье.

Месяц назад

— Тарас Петрович, здравствуйте!

— Здравия желаю, господин Виноградов! — Смолокуров вскочил и вытянулся в струнку при виде входящего в кабинет замминистра.

— Полно, голубчик, присаживайтесь, — махнул рукой Виноградов на стул, стоящий рядом с министерским столом.

— Значит, вернулись?

— Вернулся. Три дня назад.

— Сочувствую вашей потере, — Виноградов скользнул взглядом по рукаву с чёрной креповой лентой. — Не приведи Господь кому, — он шумно вздохнул и широко перекрестился. — Но жить дальше надо. Да и работа, сами знаете, лечит.

Смолокуров согласно опустил голову.

— Тарас Петрович, памятуя ваши прошлые заслуги на должности пристава, а особенно блестящую службу в Архангельске, высочайшим распоряжением вы назначаетесь чиновником для особых поручений. Так что служить теперь будете здесь, под моим непосредственным началом. Чтоб не тянуть… — Виноградов подошёл к столу и взял в руки пухлый конверт. — Здесь распоряжение о вашем назначении и подъёмные. Даю вам неделю подыскать себе квартиру, обустроиться… а через неделю жду на службе.

— Служу Отечеству! — Смолокуров вновь вскочил. — Разрешите идти?

— Идите, голубчик.

Смолокуров кивнул, прощаясь, и развернулся к выходу.

— Да, Тарас Петрович. — Виноградов кашлянул. — Надеюсь, Анастасия Андреевна будет довольна.

Смолокуров закаменел спиной.

— Она ведь очень переживала, когда вас назначили в Архангельск… — Виноградов поднял глаза вверх, вспоминая. — Приходила, спрашивала, как я мог одного из лучших полицейских отправить так далеко от столицы…

Смолокуров резко остановился и развернулся к нему.

Виноградов замолк, почувствовав перемену, и опустил взгляд на Тараса. Несколько секунд он пристально смотрел на него, затем продолжил, вновь уходя в воспоминание:

— Я ей говорю: «Анастасия Андреевна, да поймите вы, здесь, в столице, прыжок из приставов в полицмейстеры для Тарас Петровича совершенно, совершенно невозможен. Образования Тарасу Петровичу недостаёт. А в Архангельске ничего, проглотят, и даже не пикнут. Тем более там Смолокуровы люди в городе не последние, отец его какой-никакой, а купец второй гильдии.»

Тут Виноградов прервал воображаемый разговор с Ардашниковой, и обратился уже к бывшему полицмейстеру.

— Да и что уж скрывать, повышение ваше не без содействия Анастасии Андреевны свершилось. А вот как поработали вы самостоятельно, показали, на что способны, привели дела Архангельской полиции в порядок — вот теперь добро пожаловать обратно в столицу, теперь никто здесь слова против вашего назначения не скажет.

Тарас молчал, глядя расширившимися от осознания глазами на заместителя министра.

— Вы хотите сказать… — наконец прохрипел он. Откашлялся и продолжил: — Вы хотите сказать, что это не Анастасия Андреевна посоветовала вам отправить меня в… на родину?

— Конечно же нет, уважаемый Тарас Петрович. Ни Анастасия Андреевна, ни полковник Лисичкин, ни даже я — никто не думал, что вас повысят так высоко… и далеко. Поверьте, я сам был расстроен. Но там, — и он выразительно ткнул пальцем куда-то вверх, — там решили, что вы будете полезнее у себя на родине, в Архангельске. Единственное, что я смог выбить, — это обещание, что вас вернут в Департамент по истечении двух лет вашего полицмейстерства.

— Значит, она не знала… — опустив голову, прошептал Смолокуров.

— Что вы сказали, Тарас Петрович?

— Могу я идти? — громко отвечал тот.

— Да, конечно, ступайте, устраивайтесь. Через неделю жду вас на службе.

* * *

Выйдя от Виноградова, Тарас не нанял извозчика, а отправился к себе в гостиницу пешком. Хотелось пройтись, остудить голову и привести в порядок мозги. Шагая по набережной, он раз за разом прокручивал в голове слова замминистра о визите Анастасии.

Придумал.

Сам себе всё выдумал.

Будто это она услала его подальше от участка, подальше от столицы — от себя. Чтобы не опекал, не запрещал. Чтобы не душил своими вечными заботой и тревогой.

Вся та обида, которую он так старательно пестовал и поддерживал в себе эти два года, обида, которая помогала ему жить, не сорваться там, в Архангельске, — она оказалась просто плодом его воображения. Дымовой завесой, за которой он прятал свою неуверенность. Вечное чувство, что он ей не ровня.

Разве мог он тогда поверить, что действительно нужен ей, что она любит его как мужчину? Его, а не его должность и возможность вести расследования. То единственное, что у него было в избытке, да ещё его дурацкая привычка закрывать её собой — в отличие от денег, чинов и прочих благ, достойных её происхождения и образования. И красоты.

В его мечтах она неизменно представала такой, какой он её полюбил: с огромными глазами, которые разгорались при упоминании какого-нибудь запутанного дела. А с некоторых пор — и при виде его, Тараса. Ему тогда так отчаянно хотелось в это верить.

А потом что-то сломалось. Когда он в очередной раз вытащил её буквально из лап смерти, страх за неё пересилил всё. И увидев её радость от получения официальной бумаги, он вдруг испугался. Понял: эта бумага может отнять у него Настю. Буквально. Она опять сунется куда-то одна, а он… он просто не успеет. Не спасёт.

И он разорвал её бумагу, глядя прямо в её сияющие глаза. Хотел защитить, но не нашёл слов для объяснения. Начал нести какую-то чушь про то, что должна его невеста, какой-то домостроевский бред. Гордыня обуяла его — и он решил за неё, не дав ей слова.

И они расстались. От обиды она часто была резка, груба с ним, высмеивала его при подчинённых, чего никогда не позволяла себе раньше. Чувствуя свою вину, он терпел, всё равно продолжая любить её и защищать. Но она отдалилась, всё чаще стала ездить к Виноградову одна.

И вот это повышение…

Когда он услышал, куда его отправляют… Куда ссылают… Сердце ухнуло и упало вниз… Ну вот и всё. Вот судьба и рассудила…

Он помнил, как машинально благодарил Виноградова. Машинально принял приказ, откланялся и пошёл вслед за Лисичкиным. Туда, где ждала она. Она всё знала заранее. Потому и не пошла с ним. Потому и была весела и радостна, порхала вокруг него и щебетала — так ему казалось. В каждом её слове и жесте он видел предвкушение свободы от него. И когда он сообщил ей, куда получил повышение, она делано удивилась и залепетала про «далеко», про то, что «батюшка будет гордиться». Если какая-то крохотная надежда ещё жила в нём, то после этих слов он понял, что ОНА им гордиться не будет.

И чтобы не слышать её отказа, чтобы не быть брошенным, собрал последние остатки гордости и отпустил её сам. Без унизительных упрашиваний, без уверений в невозможности жить без неё. Ничего, сможет. Он сильный. Как-нибудь сможет.

— Разные мы, разные… — голос был чужой, надтреснутый. — Всячески уважаю ваши стремления. — Говорил, а сам не смотрел на неё. Знал: посмотрит — и не сможет договорить. Сорвётся и начнёт умолять, рыдать, позоря и себя, и её. Потому невидящими глазами глядел в пустоту перед собой и прощался с нею навсегда. — Честь имею.

Она не стала спорить. Это она-то, горе его поперечное, его Настя. Лишь с облегчением тихо произнесла:

— Наверно, вы правы, Тарас Петрович. Да, так будет лучше для нас обоих.

Встала и ушла, не оглянувшись. Он знал, что не оглянулась — потому что не выдержал и смотрел ей вслед, как она уходит — прямая, лёгкая, наконец-то свободная от него. Уходит и уносит с собой его душу.

Потом там, в Архангельске, чтобы забыть её, с головой окунулся в работу. Как сумасшедший, читал, считал, проверял, раздавал указания, наводил порядок и устраивал новые порядки. Лишь бы не вспоминать, не думать о ней. Приходил домой, мылся и падал в сон. Спал крепко, слава Богу, без сновидений.

Спустя время отец завёл разговор о женитьбе. Когда Тарас признался, что разорвал помолвку, отец сначала бушевал, кричал и попрекал Тараску дурным нравом, но, увидев мёртвое, отрешённое лицо сына, замолчал. И сам нашёл ему невесту.

В жёны ему выбрали дочь старого друга семьи, купца Епифанова, Татьяну. Танюшку он помнил ещё со своей прошлой жизни, она тогда была смешливой рыжей девчонкой, с обожанием глядящей на ладного Тараса, весельчака и душу компании.

Так же она смотрела на него и потом, когда он вернулся в Архангельск полицмейстером. С восхищением, с любовью. Так, как хотелось ему, чтобы другие глаза смотрели на него.

Венчание он запомнил урывками: запах ладана, золото венца, чужая рука в его ладони. Батюшка говорил о любви, а Тарас мысленно повторял про себя: «Прощай, Настя. Прощай, свет мой…» — словно молитву. Татьяна, к счастью, ничего не заметила. Она была счастлива.

И вот теперь выяснилось: всё было не так. Совсем не так, как виделось ему тогда, два года назад.

Она даже после его отъезда ещё ходила к Виноградову в надежде его вернуть. Она ещё верила в то, что можно что-то исправить.

А он… он сам разрушил всё до конца. Когда больше ни разу не написал ей.

Когда женился и сжёг все мосты.

* * *

Вернувшись в номер, Смолокуров устало сбросил на кровать тяжёлую шинель и на мгновение замер посреди комнаты, уставившись на чёрный траурный креп на рукаве. Шагнул к столу и положил на него свежий выпуск «Ведомостей». Там, в приказе чёрным по белому значилось его имя, возвращая его в строй столичной полиции.

Развернувшись, он подошёл к своим вещам, теснившимся нераспакованными в углу комнаты. Из самой глубины одного из баулов извлёк бумажный свёрток, аккуратно перевязанный выцветшей голубой ленточкой — вещь, которую он не разворачивал с вечера накануне венчания. Осторожно достал из него фотографию в простой деревянной рамке и поставил на стол, прямо напротив своей кровати, так, чтобы взгляд её глаз был первым, что он увидит утром, и последним — перед сном.

Из картонного плена на него смотрела Анастасия Андреевна — его Настя, такая, какой он её помнил прежде.

Тарас долго всматривался в её лицо, которого не видел наяву долгих два года. Тяжело, со стоном, вздохнул.

— Простите меня, Анастасия Андреевна… — прохрипел он, чувствуя, как в горле встаёт горький ком. Глядя на запечатлённый образ, он впервые за долгое время позволил себе быть слабым.

Прикрыл глаза, словно надеясь, что это поможет унять жгучую пустоту в груди.

— Прости меня, Настенька…

РАПОРТ

Директору Департамента Полиции

Действительному Статскому Советнику С. Э. Зволянскому

Ваше Превосходительство!

Имею честь ходатайствовать о зачислении в штат Департамента полиции по Канцелярии Директора Департамента (или по части Сыскной) бывшего Архангельского полицмейстера, Коллежского асессора Тараса Петровича Смолокурова.

За время двухлетнего управления полицией в Архангельской губернии, вышеозначенный чиновник проявил примерную распорядительность и исключительную энергию. Благодаря его личным стараниям и глубокому знанию сыскного дела, преступность в губернии была значительно снижена, а раскрываемость по тяжким деяниям (грабежам и убийствам) возросла беспримерно.

Особого внимания заслуживает введение Коллежским асессором Смолокуровым в практику розыскного дела новых способов дознания и употребление технических средств, доказавших свою полезность при расследовании преступлений.

Несмотря на отсутствие университетского ценза, Смолокуров обладает десятилетним опытом столичной службы (пройдя путь от нижних чинов до пристава Васильевского острова) и репутацией человека твёрдых правил, лично участвовавшего в опасных задержаниях и искусно ведущего допросы.

По причине освобождения его от семейных обстоятельств и изъявленного желания продолжить службу в Столице, полагал бы полезным назначить его на вакансию Чиновника для особых поручений VIII разряда при Департаменте полиции, с прикомандированием к Канцелярии Директора Департамента (к Сыскной полиции) для усиления оперативного розыска.

К сему прилагаю послужной список и рекомендации Архангельского Губернатора.

Вашего Превосходительства покорнейший слуга,

[Подпись]

Инспектор по личной части

14 октября 1898 года

* * *

Резолюция Директора Департамента полиции

(Пишется обычно наискосок в верхнем левом углу рапорта, размашистым почерком, синими или черными чернилами)

«Согласен. Опыт Смолокурова в Архангельске по части расследования преступлений может быть весьма полезен в Столице.

Назначить Коллежского асессора Смолокурова Т. П. Чиновником для поручений с 20-го ноября сего года.

Жалованье положить по штату, с доплатою за знание специальных средств розыска.

Представить мне лично по его прибытии в Департамент.

С. Зволянский»

16 ноября 1898 г.

* * *

Извлечение из официального приказа

(Такие записи публиковались в газете «Ведомости С.-Петербургского Градоначальства и Столичной Полиции»)

ПРИКАЗ

ПО САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЙ СТОЛИЧНОЙ ПОЛИЦИИ

№ 324 от 21 ноября 1898 года

ПО ЛИЧНОМУ СОСТАВУ:

... Высочайшим приказом по Министерству Внутренних Дел, бывший Архангельский Губернский Полицмейстер, Коллежский асессор СМОЛОКУРОВ, зачисляется в штат Департамента Полиции.

Означенный чиновник, стяжавший похвальную репутацию по службе в Архангельской губернии, назначается Чиновником для особых поручений VIII разряда при Департаменте.

На Коллежского асессора Смолокурова возлагается заведывание оперативным надзором в районах столичных вокзалов и портовых территорий, а также над чрезвычайными делами при Канцелярии Директора Департамента.

Прибывшему к месту службы чиновнику надлежит немедленно принять дела и явиться к Начальнику Канцелярии Директора Департамента для получения секретных инструкций.

Подписал:

За Министра Внутренних Дел,

Товарищ Министра,

Тайный советник П.С.Виноградов

Месяц до возвращения Тараса

— Пётр Степанович, добрый день. Вы хотели меня видеть?

— Здравствуйте, здравствуйте, уважаемая Анастасия Андреевна! Да-да-да, у меня для вас новость. Надеюсь, приятная.

— Неужели вы всё-таки подписали моё прошение о закупке новых микроскопов и цейсовских камер для нашего бюро? — в голосе барышни проскользнула живая надежда.

— Нет, оно пока на рассмотрении у руководства. Знаете ли, бюджеты… — Виноградов замялся, потирая переносицу. — Эта новость, скорее, касается вас лично.

— Даааа? — она почувствовала, как всё внутри похолодело. В груди что-то сжалось в тугой комок — предчувствие, которое никогда не обманывало её в лаборатории, сейчас сработало на чисто человеческом уровне. Она ждала этого известия два года, и теперь, когда это мгновение наступило, ей захотелось заткнуть уши.

— Тарас Петрович… Он возвращается. — Не дождавшись никакого ответа, Виноградов продолжил: — Как я вам и обещал тогда. На место Липницкого, чиновником особых поручений. Я уже отправил в Архангельск официальный запрос на перевод, все бумаги в министерстве подписаны. Приказ по ведомству выйдет на днях.

— Благодарю, Пётр Степанович. Вы правы — это прекрасная новость… для Департамента, — голосом, в котором не промелькнуло ни тени радости, ни простого удивления, ответила Ардашникова. — Разрешите идти?

— Ступайте, Анастасия Андреевна, — нахмурившись, отпустил её Виноградов.

Она выходила из кабинета с прямой спиной. Слёзы подступали к горлу, мешая дышать, но лицо её оставалось совершенно бесстрастным. «Мне нет до этого дела… — мерно, в такт шагам, стучало в голове. — Мне нет до этого дела… Мне нет до этого решительно никакого дела…»

* * *

Вернувшись к себе в бюро, она мучительно гнала от себя мысли о нём.

Пыталась работать, но всё валилось из рук: она судорожно перебирала карточки, бросала их, принималась за реактивы, снова возвращалась к записям. Бумага мялась, карточки рвались, на столе то и дело расплывались пятна пролитых растворов. Пальцы заметно дрожали, и скрыть это было невозможно.

Вильгельм Карлович, обычно погружённый в свои исследования, начал удивлённо посматривать в её сторону поверх очков. Он не привык к такому лихорадочному мельтешению с её стороны. Когда он мягко спросил, не случилось ли чего, Анастасия, сама от себя не ожидая, пустилась в пространные объяснения. Она зачем-то начала пересказывать ему статью из свежего немецкого журнала о новом способе выявления отпечатков пальцев с помощью порошка ликоподия. Говорила быстро, глотая окончания слов, озаботилась тем, что у них в бюро его до сих пор нет и нужно немедленно составить требование. Потом перескочила на нехватку магния для вспышек, доказывая, что старые запасы на исходе и следующая съёмка места преступления может сорваться. Она говорила и говорила, лишь бы заполнить тишину, лишь бы занять голову техническими терминами и химическими формулами, чтобы там не осталось ни единой щели, ни единого зазора для мыслей о Тарасе.

Она просидела в лаборатории до сумерек, пока Павел не зашёл за ней.

Они договорились вечером съездить в ресторан. И она была ужасно рада этому. Не потому, что была голодна, — еда сейчас казалась ей лишённой вкуса. А потому, что шум заведения, звон приборов и музыка должны были вытеснить из сознания настойчивый внутренний шёпот.

Павел был в ударе: он словно чувствовал её наэлектризованное состояние и старался изо всех сил. Весь вечер он рассказывал забавные истории о своих сослуживцах, смешно передразнивал их голоса и манеры. Анастасия смеялась — возможно, чуть громче, чем того требовали приличия, — и ловила себя на мысли, что ей почти удаётся забыться.

Когда после ужина он предложил прогуляться по набережной, она, не раздумывая, согласилась. Ночной воздух был резким, холодным, но она готова была идти до рассвета, лишь бы не возвращаться в пустую квартиру и не оставаться наедине со своей памятью.

Вернувшись домой глубоко за полночь, уставшая и, как ей казалось, почти счастливая в этом своём изнеможении, она быстро привела себя в порядок и устроилась в кровати с научным журналом, надеясь, что сон сморит её раньше, чем воображение начнёт рисовать знакомые черты. Она читала слова, перечитывала абзацы, но буквы расплывались, а предложения никак не хотели складываться в смысл.

Перед глазами стояли не строчки о химических составах, а губы Виноградова, произносящие:

«Он возвращается…»

Фонарь за окном качнулся, бросив тень на стену, и ей на мгновение показалось, что в углу мелькнул знакомый силуэт в серой шинели. Анастасия закрыла глаза и плотнее прижала журнал к груди, пытаясь отогнать этот морок, пытаясь спрятаться в темноте. Но тишина тут же наполнилась звуками: собственным дыханием и коротким, отчётливым стуком сердца.

И в такт этому стуку в голове продолжало биться:

«Он. Воз-вра-ща-ет-ся».

* * *

Утром следующего дня Тарас наконец собрался навестить свою часть на Васильевском острове. На мгновение задержал руку на фотокарточке, на любимом лице, и, прихватив заготовленные со вчера корзинки с гостинцами, спустился вниз. Кликнул извозчика и велел гнать к участку.

Покачиваясь в глубине пролётки, он вспоминал старых друзей и ловил себя на том, что улыбается заранее, предвкушая их изумление. В последнем письме Василию он коротко черкнул, что скоро вернётся, но не уточнял, когда — да и не до того было.

* * *

Смерть жены, похороны, внезапный вызов от Виноградова в столицу… Всё закрутилось в бешеной спешке. Нужно было закрывать неотложные дела, сдавать пост преемнику, уже прибывшему на смену новому полицмейстеру, собирать свои пожитки. Труднее всего было прощаться с родителями. Они враз потеряли невестку и нерождённого внука, а теперь вот и сыночек единственный снова уезжает в дальнюю даль — и бог весть, когда ещё доведётся увидеться. Матушка плакала в голос, прижимаясь к Тарасовой груди, а отец только кряхтел и прятал глаза, прощаясь с сыном.

— Ну, благослови тебя Господь, сынок, — наконец выдавил из себя Пётр Афанасьевич и, не удержавшись, крепко, до хруста, прижал к себе Тараску, тихонечко всхлипнув.

— Бать, ну ты-то чего… Ну не в тайгу же уезжаю. В столицу! Теперь, вот, и поезда ходят, приехать вовсе не проблема. Обживусь — и вас к себе перетащу.

— Да куда уж мы… Ты лучше о себе побеспокойся. Анастасию Андревну бы…

— Батя, ну я ж просил! Не будет этого. Забудь!

Ещё раз обняв на прощание плачущую матушку, Тарас вскочил на подножку поезда.

И уже оттуда долго махал родителям рукой, обещая отписаться сразу, как устроится.

* * *

Пролётка остановилась неподалёку от участка. Расплатившись с извозчиком, Смолокуров подхватил корзинки в одну руку и бодрым шагом направился к знакомой двери, над которой всё так же красовалась надпись «Полицейское управление №7». Волнение вдруг накрыло его с головой — он даже на мгновение остановился, чтобы коснуться ладонью шершавой стены здания, прежде чем открыть дверь и войти.

Взлетев по ступеням, он чуть не бегом промчался по коридору и вихрем ворвался в приёмную:

— Братцы! Ну вот я и дома!

Филимон, сидевший за столом, замер на секунду, а потом вскрикнул на весь участок:

— Тарас Петрович! Голубчик! Родненький!!!

Он бросился обнимать бывшего начальника, и на этот крик сбежались все, кто был в тот день на службе. Василий выскочил из кабинета — того самого, что когда-то занимал Тарас, — и тоже кинулся к нему.

— Ой, братцы, тихо! Задушите! — счастливо гудел Тарас, пытаясь вырваться из их тисков. — Ну полно, полно! Отпустите!

— Тарас Петрович, родимый, наконец-то! — причитали Ухов и Перетрухин, не веря глазам, обнимая бывшего пристава со всей силы.

Василий спохватился первым:

— Что ж вы не предупредили-то заранее, мы бы хоть к столу чего прикупили! А теперь и угостить-то вас нечем…

— Ничего, братцы, не переживайте. И это… велите-ка закрыть дверь. Я не с пустыми руками! — Тарас с гордым видом водрузил на стол корзину, в которой приятно-заманчиво звякнуло стекло. — А это — чтоб в магазин не бежать! — И рядом приземлилась вторая, откуда пахну́ло густым ароматом копчёной ольхи. Поверх свёртков с жирным палтусом и розовой, тающей во рту сёмгой, лежали перевязанные бечёвкой полоски тёмной, почти чёрной вяленой оленины — настоящий подарок для долгого разговора. — Там ещё окорок медвежий, специально вам вёз, небось, не пробовали никогда?

— Настоящая медвежатина? — охнул Филя.

— Носов, бегом за Родион Романычем! — распорядился Василий, сияя. — Подносов, запирай входную! Вешай табличку: «Участок закрыт на… на…»

— На инвентаризацию! — подсказал Филимон.

— Вот-вот, на неё, родимую! Ребята, давайте, живее, поворачивайтесь!.. Тащите стулья из кабинета! И стол тоже тащите… Господи, Тарас Петрович, как же я рад!.. как я рад вас видеть!!!

Тарас довольно огляделся, но вдруг заметил странное поведение Перетрухина.

— Филя… Филя! Ты чего всё мне за спину заглядываешь? У меня там что, хвост вырос?

— Так это… вдруг Анастасия Андреевна зайдёт, а я просмотрю…

— Она что, должна зайти? — у Тараса на мгновение перехватило дыхание.

— А разве вы ей не сказали, что будете сегодня тут?

— Филя! Ну ты соображай, что говоришь. Где Анастасия Андреевна, а где — я… — Тарас горько усмехнулся.

Эти же слова он когда-то говорил Василию, глядя из окна своего кабинета на «парижанку», которая что-то выспрашивала у городового возле участка… И вот, спустя три года, судьба повернула так, что снова он стал для неё чужим…

«Да нет, Тарас, — пронеслось в голове. — То не судьба повернула. То ты сам счастья своего испугался… Вот и улетел от тебя твой журавль…»

* * *

Пока Носов бегал за Карпенко, а Подносов возился с табличкой для входной двери, в приёмной наступило относительное затишье. Василий, сияя как начищенный самовар, усадил Тараса, а сам уселся рядом, спеша хоть немного ввести того в курс их дел.

— Ох, Тарас Петрович, сколько воды утекло! — Василий заговорил быстро, торопясь выложить всё сразу. — Мы тут без вас поначалу совсем осиротели. Но служба — дело такое, привыкли помаленьку. Вы не поверите, Анастасия Андреевна нас не забывает! Заходит иногда к Родион Романычу, когда по их части что приспичит. Ну и ко мне заглядывает, когда мне не справиться.

Тарас замер. Сердце предательски ёкнуло.

— Заходит, значит? И как она… спрашивала обо мне? — он постарался, чтобы голос прозвучал буднично, но Ухов, слишком увлечённый рассказом, не заметил фальши.

— Да как вам сказать, Тарас Петрович… — Василий замялся, отводя глаза. — О делах говорит, о науке своей — хлебом не корми. А про вас… нет, не спрашивала. Мы-то поначалу всё пытались к слову прийти, мол, пишет Тарас Петрович из Архангельска, скучает, дескать… А она только посмотрит так, знаете, безразлично, и тему переводит. А потом и вовсе слух пошёл, что замуж она собирается. То ли за профессора какого, то ли за инженера… Видели её на улице с кавалером, да не раз.

Тарас почувствовал, как внутри всё похолодело. Он ожидал чего угодно — гнева, обиды, даже забвения, но это будничное «замуж собралась» ударило под дых сильнее кулака.

Тут дверь распахнулась, и в приемную стремительно вошел Родион Романович. Он замер на пороге, щурясь за стёклами очков, словно не доверяя собственному зрению.

— Тарас? — негромко спросил он, и в этом коротком вопросе было больше изумления, чем во всех криках Филимона.

— Я, Родя. Собственной персоной, — Тарас шагнул навстречу другу.

Карпенко подошёл вплотную, крепко обхватил Смолокурова за плечи, всматриваясь в его лицо с профессиональной дотошностью и чисто человеческой тревогой.

— Изменился ты, Тарас. Взгляд вон какой тяжёлый. Архангельск из тебя, видать, много соков выжал.

— Полно тебе, господин судмедэксперт, диагнозы ставить, — отшутился Тарас, но глаза отвел. — Везде люди живут, и в Архангельске жизнь не хуже, чем в столице.

Пока в приемной кипела суета — Носов и Подносов с грохотом тащили стол, Филимон расставлял стопки и тарелки для закуси, а Василий возбужденно всеми командовал, создавая дополнительную сумятицу, — Карпенко осторожно увлек Тараса в сторону, к тёплой печке.

— Ты надолго к нам? — спросил Родион, понизив голос. — Вася говорил, тебя Виноградов вызвал. В Департамент?

— В него, Родя. На Фонтанку. Чиновником для особых поручений. Мне еще неделю дали на обустройство — квартиру найти надо, вещи разобрать. Пока в гостинице обретаюсь. Так что теперь я в столице насовсем, петербургский житель, хоть и при другом ведомстве.

Карпенко понимающе кивнул, но взгляд его оставался серьёзным.

— Соболезную тебе, Тарас, — тихо сказал Родион, коснувшись его локтя. — Вася говорил про твою беду… Тяжело это…

— Спасибо, — коротко и отрывисто бросил Смолокуров, давая понять, что жалеть его не надо. — Жизнь, она вот такая… не спрашивает. Даже не то тяжело, что случилось… а то, как оно всё вышло. Женился-то я… сам знаешь, не по любви. По совести. А в итоге… Пусто и в доме, Родя, и в душе… тоже пусто.

Родион помолчал, раздумывая, стоит ли бередить старую рану, но всё же спросил:

— А про Анастасию Андреевну… знаешь? Что она здесь, в Петербурге? Что расследования не оставила?

Тарас замер, поглаживая ребристый бок печки.

— Знаю. Виноградов обмолвился. Да и Вася уже доложил.

— И что?

— И ничего, Родя. — Тарас наконец посмотрел другу в глаза, и тот увидел в них такую глухую тоску, что все заготовленные слова утешения застряли в горле. — Я ей теперь кто? Бывший жених, что бросил её безо всяких объяснений два года назад. И ни разу не написал.

— Дурак ты, Тарас Петрович, хоть и в чинах теперь, — беззлобно вздохнул Карпенко. — Как можно было сбежать от такой барышни — это до сих пор загадка для меня. Даже Анастасии Андреевне она, пожалуй, не под силу.

При этих словах тяжёлый вздох вырвался из груди Тараса, и он словно собрался начать оправдываться. Но неожиданно сник и согласился:

— Дурак. Ещё какой дурак.

— Кстати, видел её на днях — цветёт. С кавалером под ручку по набережной прогуливалась, статный такой господин, хорошо одетый. Хотя, — Карпенко нахмурился, — мне она про него ничего не говорила. Мы всё больше по химии да по составам ядов беседуем. Но вид у неё был… счастливый.

Тарас с силой сжал кулаки — так, что впился ногтями в ладони. «Счастливый вид. С кавалером. Не спрашивала». Каждое слово старых друзей, сказанное от чистого сердца, вбивало гвоздь в гроб его надежд.

— Так, — громко прервал их тихий разговор Василий, когда столы были накрыты. — Хватит разговоров насухую! А где это у нас Филя?

Все обернулись к углу, куда отставили корзинки, пока таскали столы и накрывали их скатертью, вытащенной из кладовки с уликами. Филимон, надеясь, что за бурными приготовлениями его не хватятся, притаился за шкафом. Щеки его раздулись, как у хомяка, а из уголка рта свисал хвост копчёной архангельской корюшки. Увидев, что его обнаружили, урядник замер, судорожно сглотнул и виновато моргнул.

— Филя! — ахнул Тарас, и это наконец заставило его искренне рассмеяться. — Ты что же, иродова душа, втихаря всё перепробовал?

— Так я это… Тарас Петрович… — прошамкал Филимон, вытирая рот рукавом. — Я ж на предмет порчи проверял! Мало ли, дорога дальняя, северная… Вдруг рыбка задохнулась? Но я вам докладываю — не задохнулась! Вкус — во!

— Ну, раз контроль качества пройден, — скомандовал Василий, — всем к столу! Филя, мечи на стол, что уцелело! Носов, стопки! Тарас Петрович, вот ваш стул!

— Пойдём к столу, Родя. Братцы ждут. — Тарас хлопнул друга по плечу, заставляя себя сменить тему.

Они вернулись к общему столу, где уже царило праздничное оживление. Стол в приемной был заставлен северными дарами, источающими умопомрачительные ароматы, а из открытого бочонка дразняще пахло беломорской сельдью.

— Ну, братцы! — Тарас решительно выставил на стол бутылки с настойками. — Начнём, пожалуй, нашу «инвентаризацию»! Сегодня пристав Смолокуров… то есть, тьфу ты, чиновник Смолокуров угощает!

— Тарас Петрович, а вы сюда, во главе стола, отец вы наш родимый, — Филя засуетился, подставляя Тарасу стул, как в старые добрые времена, по центру, прямо напротив входа в урядницкую. — Родион Романович, и вы ближе, ближе садитесь!

Тарас разлил по стопкам густую, пахнущую травами настойку. Участок наполнился звоном стопок, смехом и гулом голосов. На какое-то мгновение Тарасу показалось, что и не было этих двух лет, что сейчас откроется дверь кабинета, и без стука влетит Анастасия Андреевна со своим неизменным «Тарас Петрович, я тут подумала…». Но дверь оставалась закрытой.

Началось долгое, шумное застолье — первое по-настоящему теплое событие в жизни Тараса за последние месяцы.

* * *

Веселье было в самом разгаре, когда Тарас, хитро прищурившись, поднялся с места.

— Ну, братцы, а ведь я не только с выпивкой да закуской к вам.

Он подошёл к корзине, из которой до того извлекал настойки, и достал из неё свёрток.

— Василий, подойди-ка. Знаю, ты теперь человек официальный, пристав. Тебе фасон держать надо. Но подарок этот не столько тебе, сколько Матрёне твоей.

Тарас развернул плотную бумагу, и по комнате словно разлилось мягкое серебристое сияние. Роскошная шкурка соболя, густая, шерстинка к шерстинке, легла на руки Ухову.

— На воротник ей, к зимнему пальто. Пусть знает, что в Питере холода не страшны, пока муж на страже.

Василий только рот открыл, поглаживая удивительно нежный мех.

— Ну, Тарас Петрович… Ну, удружили! Матрёна-то… она ж от счастья дар речи потеряет!

— Филя, и ты держи подарок!

— Я? Тарас Петрович, да неужто вы мне… — и Филя всхлипнул от полноты чувств.

— Специально для тебя вёз — вот, принимай, — и Тарас протянул ему кусок тёмной резной кости на шнурке.

— Что это?

— Вещь редкая, из самой мерзлоты. Кость мамонта. В хозяйстве штука совершенно необходимая. Повесь на шею и носи под рубахой.

— Даааа? — Филя опасливо покосился на подарок. — А для чего это?

— Это, Филя, лучшее средство от порчи лошадей, надо только в конскую упряжь кусочек вделать — и всё, ни одна скотина у тебя не заболеет, а главное — это талисман на счастье вообще, и на удачу в рыбалке в частности. Ну и первейшее средство от лихорадок, Филя. И ещё от всяких стыдных болезней. Впрочем, тебе это не понадобится, ты ведь у нас муж верный? Я ж твою Пелагею знаю, коли живой ты до сих пор, значит — верный!

Филимон принял оберег трясущимися руками, тут же нацепил на шею и спрятал за ворот.

Дошла очередь и до Карпенко. Тарас протянул ему продолговатый кожаный чехол. Родион Романович открыл его и замер: внутри, на бархатной подложке, хищно и благородно блестели ножи холмогорской стали.

— Это тебе, Родя, для твоей тонкой работы. Сталь там такая, что волос на лету режет. — Карпенко бережно достал один нож и благодарно посмотрел на друга.

Не забыл Смолокуров и про младших чинов.

— Носов, Подносов, идите сюда!

Он вручил парням по крепкому ножу в кожаных ножнах. Рукоятки были вырезаны из прочной кости, с простым, но ладным северным узором.

— Чтобы в службе всегда под рукой был верный помощник. Ножи эти не для похвальбы, а для дела. Пользуйтесь с умом.

Носов и Подносов, раскрасневшиеся и гордые, принялись тут же рассматривать подарки, пробуя большими пальцами остроту лезвий и восторженно переглядываясь.

Филя, одной рукой прижимая к груди драгоценный подарок, а другой подхватывая рыбку с тарелки, неожиданно спросил:

— Тарас Петрович, а вы сами мамонта видели?

— Кого?

— Мамонта! Говорят, он под землёй живёт.

— Нет, Филя, мамонта не видел. А вот слона — довелось.

— Живого? Слона? Расскажите, Тарас Петрович! — загалдели пьяными голосами его бывшие подчинённые.

Тарас обвёл взглядом раскрасневшиеся, родные лица сослуживцев и, лихо крякнув стопку клюквенной настойки, хлопнул ладонью по столу.

— А вот такой случай был, братцы! У нас же в Архангельске порт — дело серьёзное, международное. Кораблей тьма, флаги со всего света. И вот как-то по весне, когда лёд только сошёл, пришвартовался английский сухогруз. И капитан у них — сущий чёрт: борода до пупа, голосище как иерихонская труба, а по-нашему ни бельмеса.

Филимон, подавшись вперёд и забыв про рыбу на вилке, затаил дыхание.

— Ну и вот, — продолжал Тарас, прищурившись. — Заявляется ко мне в участок этот «морской волк» и орёт на своем ломаном, руками машет. Я к нему и так, и эдак — не понимаю. Вызвал переводчика из таможни, тот послушал и бледнеет. Говорит: «Тарас Петрович, беда! Капитан заявляет, что у него с борта среди бела дня слона украли!»

— Кого?! — хором выдохнули Василий и Носов. Родион Романович тихонько хмыкнул в кулак.

— Вот и я так же! — Тарас рассмеялся. — Какой, думаю, слон в Архангельске? У нас из экзотики только лоси, олени да пьяные матросы. А англичанин не унимается, в грудь себя бьёт, требует обыскать все прибрежные склады. Ну, пошли мы. Иду я по причалу, злой как собака, представляю, как в рапорте напишу: «В ходе дознания слонов на территории вверенного мне участка не обнаружено».

Тарас, выдержав театральную паузу, обвёл присутствующих хитрым взглядом.

— Идём мимо склада купца Еремеева. Слышим — шум, гам, ругань. Заходим внутрь, а там… Картина маслом: два наших грузчика пытаются впихнуть в ломовую телегу огромный, в человеческий рост, медный барельеф с мордой слона. Оказалось, капитан этот — любитель диковинок, вёз из Индии украшение для своего поместья. А наши умельцы решили, что это «бесхозная медяшка» и её срочно нужно сдать на переплавку.

— И что, Тарас Петрович? Повязали?! — ахнул Филимон.

— Да какое там! Один из грузчиков, как меня увидал, как закричит: «Ваше высокоблагородие, не губите! Мы ж думали — это Змей Горыныч!» Капитан, когда через переводчика это услышал, так хохотал, что у него пуговицы на кителе поотлетали. В итоге помирились: англичанин им по фунту табака выдал, чтоб больше «змеев» не воровали. А я теперь официально — единственный полицмейстер в империи, который дело о краже слона раскрыл!

Участок взорвался дружным хохотом. Василий вытирал слезы, а Филимон довольно качал головой:

— Ну, Тарас Петрович, ну мастер! Насмешили, ей-богу!

Смолокуров улыбался вместе со всеми, и в этот миг казалось, что тяжесть последних двух лет действительно отступила, растворившись в юморе и тепле старой компании. И только Василий Игнатьич заметил, как быстро погасла эта улыбка, стоило Тарасу на мгновение замолчать и посмотреть на входную дверь.

* * *

Смех затих так же внезапно, как и начался. В помещении приёмной, наполненном густым ароматом закуски и настоек, повисла та особенная тишина, которая бывает лишь в минуты полного единения старых друзей. В этой тишине слышалось лишь уютное потрескивание дров в печи да колотушка дворника за окном.

Смолокуров сидел неподвижно, всё так же глядя на входную дверь. Там, за порогом, жил своей шумной, равнодушной жизнью огромный Петербург — город, который он когда-то покинул один, и в который вернулся, лишь острее ощутив своё одиночество.

— Тарас, ты чего? — негромко спросил Карпенко, коснувшись его рукава. — Задумался о чём?

Тарас вздрогнул, моргнул и, словно стряхивая наваждение, потянулся к бутылке.

— Да так, Родя… Подумалось… Ведь здесь, на этом самом месте, жизнь когда-то казалась такой понятной. Преступники, протоколы, допросы… Всё по полочкам, всё родное. А теперь, что впереди? Особые поручения, Департамент… Да и в личном плане, сам чёрт ногу сломит.

— Ну, вы это бросьте, Тарас Петрович! — Василий решительно пододвинул к нему тарелку с ломтями сёмги. — Всё у вас сложится! И в личном наладится, вон, Филимону сон вещий был. Да, Филя?

Василий ткнул в бок Перетрухина, который как раз нацелился на рыбу в тарелке под самым носом у Тараса. Филимон вздрогнул, виновато заморгал и тут же затараторил:

— Да, видел, видел! Истинный крест! Будто стоите вы, Тарас Петрович, в какой-то тесной пыльной комнате, прямо перед дверью. Стоите на самом пороге, а оттуда, снаружи, голос вас зовёт. Прям нежно так, ласково, аж за душу берёт… И тянетесь вы эту дверь открыть, рука уж на ручке лежит. И тут меня Пелагея толкнула — мол, Филя, не храпи — я и проснулся… — Перетрухин развёл руками. — Так и не разобрал, чей голос-то был.

Тарас криво усмехнулся. Ему очень хотелось верить Филимону, но перед глазами всё равно стоял образ «статного господина», о котором упомянул Карпенко. Счастливый вид Анастасии… Эта мысль жгла горше, чем самая крепкая настойка. Он пил, но хмель не приносил облегчения, лишь делал грусть тяжелее, свинцовее.

— Ладно, братцы, — Смолокуров поднял стопку, обводя взглядом своих бывших подчинённых. — Последний тост на сегодня, да пойду я. Давайте выпьем за вас, родные мои. Спасибо, что приветили, спасибо, что ждали.

Василий смотрел на него, и в его глазах, обычно таких бодрых, блеснула непрошеная слеза. Он видел, как за напускной весёлостью Смолокурова скрывается боль, и у него сердце разрывалось от невозможности помочь. Он относился к Тарасу как к младшему брату, а порой и как к непутёвому сыну, и сейчас ему остро хотелось защитить его от этой тихой, разъедающей тоски.

Тарас начал собираться, тяжело поднимаясь из-за стола.

— Пора мне. Завтра дела, квартиру искать надо.

Филимон, окончательно разрумянившийся и то и дело поглаживающий через рубаху свой новый мамонтов оберег, внезапно грохнул кулаком по столу:

— Тарас Петрович! Родненький! Вы завтра-то… это… квартиру идти выбирать не смейте один! Я с вами пойду. Я все доходные дома в округе знаю, у меня глаз намётанный — где клопы, где хозяйка злыдня, а где подвал сырой — я вмиг учую. Помогу, всё в лучшем виде устроим!

Тарас рассеянно кивнул:

— Спасибо, Филя. Приходи… К десяти в гостиницу заглядывай.

— Ну, ладно, братцы, — Тарас поднялся, слегка покачнувшись. — Пора и честь знать. Спасибо за приём. Уважили…

Все зашумели, задвигали стульями. Носов и Подносов, переполненные восторгом от новых ножей, наперебой благодарили за подарок, Карпенко крепко и долго тряс руку, заглядывая в глаза с немым вопросом. Прощались долго, шумно, с объятиями и пьяными обещаниями видеться каждый день.

— Тарас Петрович, а вы заходите! — Василий проводил его до самых дверей. — Мы теперь всегда… инвентаризацию устроим, ежели что!

— Зайду, Вася. Обязательно зайду.

* * *

Выйдя на улицу, Смолокуров глубоко вдохнул влажный, пропитанный запахом Невы воздух. На Васильевском острове уже зажглись редкие фонари, отбрасывая длинные дрожащие тени на брусчатку. Тарас медленно пошёл в сторону моста, чувствуя, как тоска сжимает сердце.

«Счастливый вид», — снова всплыли в памяти слова Родиона.

Он остановился у парапета, глядя на тёмную воду.

«Ну что ж, Анастасия Андреевна… Если вы счастливы, значит, я всё сделал правильно…».

— Неправильно! — он внезапно ударил кулаком по парапету. — Неправильно! Неправильно! — слова срывались с губ вместе с тяжёлым, прерывистым дыханием.

Он бил по парапету ещё и ещё раз, пока резкая боль не заглушила шум в голове. Кожа на костяшках лопнула, по руке разлилось горячее, отрезвляющее жжение, но он его почти не заметил. Эта боль была ничем по сравнению с яростью, что поднялась в нём против себя.

Виноват. Кругом виноват.

Виноват в том, что в ту последнюю встречу подумал о ней плохо. Виноват, что придумал за неё это решение, приписал ей свою собственную неуверенность. Виноват, что не спросил, не посмотрел в глаза прямо, не дал ей возможности выбора.

— По совести решил… — прохрипел он, глядя на разбитую руку. — Героя из себя строил.

Он вытащил платок, небрежно обмотал руку и сжал кулаки так, что в глазах потемнело. Боль в руке казалась сейчас честнее, чем вся та фальшивая жалость к себе, которой он занимался два года.

Если он всё разрушил сам — значит, сам и должен найти способ хотя бы попросить прощения. Даже если она его не выслушает. Даже если для неё он действительно стал никем.

Тарас вздохнул, поднял воротник шинели и решительно зашагал по набережной, в пустой гостиничный номер, к фотографии в деревянной рамке.

Анастасия вдруг вспомнила их последнюю встречу. Вернее, их расставание.

Она ждала Тараса у входа в Министерство, твёрдо решив, что больше не будет показываться на глаза Виноградову. Не будет просить о невозможном. В конце концов, у неё был Тарас. И ничего, что он изменился сразу после помолвки, начал требовать, чтобы она забыла дорогу сначала в морг, а потом — и вовсе в участок. Она верила, что это ненадолго, что скоро эта блажь у него пройдёт и он снова успокоится. Тем более что под гипнозом он признался в том, что любит её по-прежнему, даже несмотря на разрыв помолвки, а уж она-то в своих чувствах не сомневалась ни разу.

Да и как можно было остаться равнодушной? После всех их общих дел, долгих вечеров вдвоём в «их» кабинете, после всех её чудесных спасений и их — не менее чудесных — поцелуев. Она изо всех сил старалась сохранить бесстрастность, но сердце её просто таяло, когда он оказывался совсем рядом-рядом, и начинал что-то рокотать низким голосом, пристально глядя на неё своими серыми глазами.

И вот она сидит и ждёт его в самый, наверно, радостный день за последний год — не считая, конечно, его признания и их обручения. Ждёт, когда он выйдет и доложит ей о долгожданном повышении. К которому она, — не без гордости подумала Настя, — тоже приложила руку.

Он, конечно, молодец, и умница, и быстро всему учится, схватывая всё на лету, но иногда его надо направлять, и поправлять, и всё ему надо объяснять. Но он всегда к ней прислушивался. В какой бы форме она ни выдавала свои замечания — язвительной или поучающей, — Тарас молчал, принимал всё к сведению и — что важнее всего — менялся.

Ей было бесконечно приятно осознавать, что она тоже очень постаралась, чтобы её любимый — что уж теперь скрывать от самой себя — наконец-то получил признание своих заслуг. Она чувствовала себя Пигмалионом, который вот-вот увидит, как его Галатея в мундире обретёт долгожданный чин.

Она вспомнила, как тогда светило солнце, отражаясь в окнах министерских зданий, и как ей казалось, что впереди у них — одна большая, ясная и общая дорога.

* * *

Он вышел вместе с полковником Лисичкиным — строгий, серьёзный. Этого у него было не отнять — в нужный момент он умел напускать на себя жутко официальный и представительный вид, и она залюбовалась, до чего он хорош.

Лисичкин первым подошёл к ней и начал говорить, как она прекрасно выглядит, она что-то ответила, какие-то незначительные любезности на его комплимент, краем глаза наблюдая за Тарасом. Тот хранил всё тот же строгий, невозмутимый вид, глядя в сторону, не желая мешать их светской беседе. Ещё Лисичкин с воодушевлением заметил, что «Тарас Петрович наконец получил по заслугам», и она хихикнула про себя, как забавно обмолвился полковник. Наконец, Лисичкин распрощался с ними, и они остались вдвоём. Тарас по-прежнему не смотрел на неё.

— Тарас Петрович! Ну что же вы молчите?! Я поздравляю вас с долгожданным повышением! — подначила она его, сияя от предвкушения.

— Я получил на родину, в Архангельск… — каким-то странным, надтреснутым голосом произнёс Тарас, продолжая шагать. — Полицмейстером…

Такого она не ожидала. Ноги внезапно стали чужими, и Анастасия в каком-то оцепенении опустилась на край стоящей рядом скамьи.

— В Архангельск… батюшка будет вами гордиться… — произнесла она первое, что пришло ей в голову.

Он заметил это её движение и тоже сел, сохранив между ними дистанцию.

— Да уж, батюшка развернётся… Полагаю, что ненадолго… Год-два, вернусь в Петербург, буду работать в Департаменте полиции…

— Далеко…

— Далеко и холодно, — быстро отозвался он, всё так же не глядя на неё.

Несмотря на его собранный вид, голос звучал всё так же надтреснуто, и по тому, как он был погружён в себя, Анастасия видела: это неожиданное назначение стало для него таким же ударом, как и для неё. Но разве это имеет значение? Какая разница, куда ехать, если ехать вместе?

Она увидела, как Тарас медленно прижал руку к сердцу и глубоко, судорожно вдохнул. И Настя, затаив дыхание, замерла: вот-вот он повернётся к ней и позовёт её — просто не знает, как начать, просто подбирает слова.

И она уже почти наклонилась вперёд, уже готовая сказать, что и в Архангельске люди живут, что не всё так мрачно, что она поедет с ним, если нужно — хоть на край света поедет! — но не успела… Тарас заговорил — но совсем не то, что она ожидала от него услышать. Он начал говорить о том, какие они разные, как не подходит жизнь в Архангельске для неё… С каждым его словом — про плохие дороги, про преступников не её калибра — ей становилось всё тревожнее. И всё равно ждала, ждала: ну вот сейчас, сейчас он скажет, скажет главное… Но вместо этого он всё перечислял и перечислял препятствия…

И тут она вдруг поняла: он вовсе не собирается звать её с собой.

Она смотрела на его профиль — такой любимый, такой близкий — и вдруг поймала себя на абсурдной мысли: как же он там будет, в этом Архангельске?

Это было так глупо — думать о его будущем сейчас, когда он не просто не зовёт её с собой, он вычёркивает её из этого самого будущего.

Анастасия горько усмехнулась собственным мыслям. История была старой, как мир, пошлой в своей банальности: мужчина пошёл в гору и тут же возгордился, отправив ставшую ненужной спутницу в отставку.

В какой-то момент голос Тараса стал звучать глухо, будто уши заложило ватой, и Анастасия перестала понимать смысл слов — она видела только, как двигаются его губы. Она не чувствовала ни гнева, ни обиды. Внутри разливалась такая пустота, что хотелось просто закрыть глаза.

— Вы правы, Тарас Петрович. Всё верно, — тихо сказала она. Голос прозвучал ровно, спокойно, хотя ей хотелось зарыдать в голос.

Она встала. Ноги слушались плохо, будто она просидела на этой скамейке не пару минут, а несколько часов. Но она заставила себя идти. Она просто шла по улице, стараясь удержать слёзы, но они всё катились и катились, и она пыталась скрыть их, закрывая лицо рукой. Плакала и не могла принять, как человек, который совсем недавно признавался ей в любви, смог отказаться от неё.

Шла, не оглядываясь, потому что боялась: она обернётся и увидит, что он даже не смотрит ей вслед.

День, обещавший стать праздником, обернулся таким горем, которое, казалось, невозможно было вынести.

«Уууууу, этот чёрт усатый возвращается!» — Коневский в раздражении швырнул перчатки на банкетку и изящным движением скинул пальто в руки выросшему за спиной Семёну. «Чёрт бы побрал этого горлопана архангельского!».

А ведь как филигранно, словно по нотам, он устроил всё два года назад!

Пара нужных слов в высоких кабинетах, несколько вовремя сделанных подношений в шуршащих конвертах — и вуаля: бывший пристав катится на «почетное повышение» подальше от невских берегов. Дмитрий Алексеевич тогда мысленно потирал руки, чувствуя, как они наконец-то развязываются. «Эх, и развернусь я теперь!» — радовался он про себя. И самое удачное, что этот остолоп укатил в свою Тьмутаракань в гордом одиночестве, оставив Анастасию в его полном распоряжении — потрясённую и буквально убитую этой разлукой. Лучшего момента, чтобы прибрать барышню к рукам, и придумать было нельзя.

До сих пор Дмитрий Алексеевич не мог взять в толк, как эти двое вообще умудрились расстаться. Смолокуров смотрел на Анастасию так, будто готов был за неё умереть, а она после его отъезда ходила с таким лицом, словно её похоронили заживо. Впрочем, чужая глупость — лучший помощник в делах.

«А как ловко я обставил спасение!» — опять с гордостью вспомнил он. Явился в подвал не сразу, а лишь на следующий день, когда точно узнал, что Лаура благополучно миновала пределы Империи. Сцена вышла эффектная: вечер, он врывается к узникам, тяжело дыша и размахивая факелом. Чёрт бы побрал ту горючую ветошь, которая никак не желала заниматься, а потом нещадно чадила, забивая нос вонью, пока он пробирался по коридору. Но эффект того стоил.

Когда он предстал пред ними, Ардашников-старший ещё держался: сидел на полу, привалившись к стене, и баюкал на коленях голову дочери. Анастасия же была без сознания — сказались два дня без еды и почти без капли воды.

«Чёрт побери!» — выругался про себя Коневский. Не переиграл ли он? Не запоздал ли со спасением? Но, услышав, или, скорее, почувствовав чьё-то движение, барышня зашевелилась и попыталась открыть глаза.

Сухие, обмётанные губы с трудом разомкнулись, и она едва слышно выдохнула:

— Тарас…

Дмитрий Алексеевич опять мысленно чертыхнулся. Надо же, даже в беспамятстве никак не позабудет своего горластого принца! Сунув вонючий факел ошарашенному Ардашникову, Коневский красиво пал на колени перед Анастасией. Благо, брюки он заранее подобрал те, что похуже, — дабы не сожалеть о них после столь картинного жеста. Достал из кармана маленькую фляжку с водой и поднёс к губам барышни. Она сделала глоток, губы её тронула слабая улыбка, веки дрогнули.

— Ты всё-таки вернулся… — прошептала она, не открывая глаз. И снова провалилась в забытьё.

Накануне, проигрывая в голове сцену спасения, Дмитрий Алексеевич планировал вынести Анастасию из подвала на своих руках. Он даже потренировался дома на своей очередной мадаме, таская ту из гостиной в спальню, отчего мадама была в восторге и пищала от счастья. Однако, здраво рассудив, что оценить его галантность Анастасия сейчас всё равно не в состоянии, а спина наутро после таких экзерсисов ныла немилосердно, Коневский решил не надрываться. Коротко бросил Ардашникову «Я сейчас!», бегом вернулся ко входу и позвал Семёна, который и вытащил барышню на свет божий.

После этого дня отношения между ними установились наичудеснейшие. Дмитрий Алексеевич уж постарался, чтобы первым, что увидит барышня, открыв глаза, было его преданное лицо. Взгляд её, поначалу пустой и бессмысленный, задержался на Коневском, а затем начал блуждать по комнате — явно в поисках кого-то другого. Но Дмитрий Алексеевич не дал ей опомниться.

— Анастасия Андреевна, голубушка, наконец-то! — и он снова рухнул на колени, принявшись осыпать поцелуями руку Анастасии. Та вяло попыталась её отнять, но сил на сопротивление у неё не нашлось. — Я места себе не находил, глаз не смыкал, всё ждал, когда вы очнётесь!

Конечно, близких отношений между ними быть не могло. Дмитрий Алексеевич был циником, но отнюдь не дураком. Он понимал: несмотря на благодарность за спасение, своё и отца, и веру в искренность его чувств (ха!), Анастасия Андреевна слишком хорошо помнила все предыдущие его делишки.

И в ответ на очередное предложение руки и сердца ответила решительным отказом. «Останемся друзьями».

Что ж, друзьями так друзьями. Можно подумать, он расстроился! Хотя Коневский и поспешил изобразить мировую скорбь, в душе он испытал несказанное облегчение. Ибо одно дело — отыгрывать до конца роль пылкого воздыхателя, и совсем другое — быть мужем этой блаженной. От её аналитического ума и проницательности не скрылась бы ни одна его авантюра. Жить с женщиной, которая видит тебя насквозь — сомнительное удовольствие. Только такой прямолинейный и честный дурак, как бывший пристав, и мог бы выносить её причуды на постоянной основе. «Но даже тот сбежал» — злорадно подумал Коневский.

Зато роль «лучшего друга» позволила ему провернуть более тонкую комбинацию. Именно он подсунул Анастасии Павла. Ох и намучился он, подбирая подходящую кандидатуру! Нужно было, чтобы тот и внешностью вышел, и умом не был обделён, чтобы Анастасия не почуяла подвоха, не смогла устоять. И та, переживая окончательную разлуку со своим дуболомом, дрогнула перед этим обаятельным и таким «понимающим» кавалером. Так что Дмитрий Алексеевич теперь был в курсе почти всех дел Анастасии Андреевны, как личных, так и служебных.

И вот теперь всё под угрозой. Смолокуров возвращается.

Утро не принесло облегчения, зато принесло Филимона. Он явился ровно в десять, сияя, как медный пятак, и первым делом подозрительно оглядел перебинтованную руку Тараса.

— Ох, Тарас Петрович! Это что ж, вчера на вас напал кто? — Филя аж присел от волнения. — Я же говорил: давайте мы вас проводим!

— Об порог по пьяни споткнулся, Филя. Не суетись, — буркнул Тарас, натягивая перчатки. — Пошли квартиру искать.

И они пошли.

На Пантелеймоновской Филимон, глянув первую квартиру, тут же завернул её.

— Нельзя тут, Тарас Петрович. Видите, ворона на подоконнике сидит клювом к северу? Это значит, квартира холодная будет.

От другого дома Филимон увлёк Тараса под тем предлогом, что неподалёку церковь.

— Тут постоянно попы ходят, а это неудача в ваших будущих делах судебных.

В третьем доме Филя и вовсе закрестился:

— Тут у прошлом годе одна заезжая барышня-медиум принимала, так сказывают, до сих пор по ночам блюдца по коридорам летают и голоса разные воют. Вам оно надо? Вы человек серьёзный, вам тишина нужна для дум государственных.

— Что за барышня?

— А бог ведает, откуда-то приехала, говорят, за любовником, а заодно сеансы столоверчения проводила. Так там такое творилось — сказать страшно.

На Моховую они свернули уже к полудню. Здесь Филимон вдруг затих и пошёл медленно, словно лозоходец. Квартиру в доме под номером 12 они опять же отмели, потому что Филя на лестнице увидел бабу с пустыми вёдрами. Да и Тарасу ещё ни одно жильё не глянулось. У дома № 34 Филимон замер.

— Вот. Глядите, Тарас Петрович. Кошка на крыльце сидит, лапкой мордочку намывает. Это к чистым помыслам и доброму начальству. И швейцар — посмотрите, какой монументальный! Седой, упитанный, борода окладистая. Такой не то что вора — лихую мысль в дом не пустит.

Квартира на третьем этаже встретила их запахом старого дерева и морозного воздуха. Потолки были высокими, лепнина — строгой. Три комнаты — гостиная, спальня и кабинет, чьи окна, высокие под стать потолкам, выходили в тихий внутренний дворик. И кухня с маленькой каморкой для прислуги. И даже модное нововведение — ванная комната.

— Берём, Филя, — выдохнул Тарас, проходя в кабинет. В этих высоких комнатах даже дышалось легче. — Иди, договаривайся с хозяйкой.

Тарас стоял посреди пустой комнаты. Разбитая кисть ныла, напоминая о ночном приступе ярости. «Счастлива, значит…» — снова мелькнуло в голове, но на этот раз без горечи, а с тяжёлым пониманием.

— Ну что ж, Анастасия Андреевна. Посмотрим, какие такие вести в эту дверь постучат.

* * *

— Тарас Петрович, всё, договорился.

— За сколько?

— Хозяйка просила восемьдесят.

Тарас уже начал прикидывать в уме, но Филя продолжил:

— Но я сторговался за семьдесят. Наплёл ей с три короба, что вы ей поможете всех её должников к ногтю прижать, вот она и расщедрилась.

— Филя, ну зачем ты… Теперь ведь и правда придётся…

— Ну, это когда ещё будет! А деньги уже сейчас при вас остались.

Филимон замолчал, оглядывая пустые комнаты, где эхо шагов ещё звучало непривычно гулко. Хозяйственный ум урядника уже переключился на следующую проблему — обустройство быта одинокого мужчины в большом и холодном городе.

— А вы это, кухарку держать будете?

— Да не знаю я… Куда мне? Я и в трактире могу, если что…

— А порядок наводить? А печки топить? Вернётесь вечером уставший, а у вас дома холодно, голодно, пауки по углам тараканов ловят.

— Господи, Филя, ну и застращал ты, аж жуть. Али предложить что хочешь? Есть кто на примете?

Филя замялся.

— Ну говори, не тяни…

— У жены моей, Пелагеи…

— Как жену твою зовут — знаю, ну! Ближе к делу! — прикрикнул Тарас, хотя в голосе его не было злости.

— Так вот, у жены моей тётка есть. Степанида Яковлевна. Женщина порядочная, тихая. Немолодая, — зачем-то добавил он. Тарас поднял бровь. — Готовит — пальчики оближешь!

За семь рублёв в месяц она вам и приготовит, и печки истопит, и чистоту наведёт!

«Так-то можно и за пять найти, — подумал было Тарас. — Видно, Филя себе рупь за услуги посредника накинул, чёртов хитрец, а второй — тётке в придачу выторговал». Однако спорить из-за двух рублей не хотелось — Филимон действительно старался, да и знакомая кухарка была надёжнее случайного человека с улицы.

— Ну за семь так за семь, — сказал Тарас вслух, стараясь сохранить строгость в голосе. Но смотри, Филимон, если будет невкусно или пыль под кроватью обнаружу — с тебя спрошу по всей строгости!

— Вкусно, Тарас Петрович, вкусно будет! — радостно затараторил Филимон. — И тепло!

* * *

Смолокуров въехал в новую квартиру на Моховой тем же вечером.

Переезд занял весь остаток дня. Под чутким руководством Филимона извозчики таскали сундуки так осторожно, словно в них лежали яйца Фаберже. Часть мебели Тарасу досталась от прежнего жильца — массивный письменный стол, кожаный диван, пара кресел, книжные шкафы для дел в кабинете, а ещё обеденный стол на кухне. Оставалось купить кровать и ещё кое-что по мелочи: посуду, бельё, подушку, одеяло и покрывало. Когда последний баул был занесён, Филя запер дверь и торжественно извлёк из кармана заветный свёрток.

— Перво-наперво, Тарас Петрович, надо домового задобрить. Без этого — никуда. Тут улица старая, дома с памятью.

Он выудил блюдечко, плеснул туда молока из прихваченной бутылки и поставил за печку в кабинете.

— Вот так. Теперь домовой поймёт, что пришёл человек солидный, не студент какой-нибудь, что окурки об паркет тушит. А под порог я вот вам от сглаза…

— Филя, оставь порог в покое! — взмолился Тарас, расстёгивая ворот мундира. — У меня от твоих суеверий голова кругом.

— Зря вы так, Тарас Петрович! — расстроился Филя. — Это ж народная мудрость, она плохого не посоветует.

Тарас лишь досадливо махнул рукой, возводя очи горе.

* * *

Начав разбор своих вещей, Тарас первым делом выставил на стол ту самую фотографию в рамке. Оглянул гору из чемоданов и баулов и замер в задумчивости. Филимон, заметив это, сразу как-то сдулся, притих и деликатно, бочком-бочком, протиснулся к выходу, стараясь не отсвечивать. — Я пойду, пожалуй, Тарас Петрович… Вам отдохнуть надо, обжиться… — пробормотал он, уже взявшись за дверную ручку.

— Филя, стоять! — неожиданно гаркнул Тарас.

Тот испуганно вздрогнул и замер на месте.

— Цирк!

Смолокуров решительно ткнул пальцем куда-то в стену.

Филя застыл, боясь пошевелиться. В голове у него промелькнула нехорошая мысль: не тронулся ли начальник умом с устатку, от всех этих переездов и хлопот. Глядит куда-то мимо, стене командует, кричит странное.

— Я ж в нём ни разу в жизни не был, — уже спокойнее, почти с обидой, произнёс Тарас. — И когда теперь выберусь — бог весть. С понедельника в Департаменте такая круговерть начнётся, что не до фокусов будет. Решено. Идём сегодня. Филя, тащи сюда Тишку со Стёпкой, пойдём всей оравой. Можешь и Пелагею свою брать, гулять так гулять!

— Тарас Петрович, да я это… — замялся Перетрухин, оглядывая кавардак в прихожей и кабинете. — Поздно ведь уже, устали вы с вещами-то… Может, лучше чайку нашего да баиньки?

— Никаких чаёв! — отрезал Смолокуров, в котором вдруг проснулся азарт. — Ничего не поздно!

Заметив, как Филя непроизвольно прижал ладонь к карману, Тарас усмехнулся:

— Да не трусь ты, Перетрухин, — я плачу́.

Лицо урядника мгновенно просветлело. Куда только делась вся забота о начальственном отдыхе.

— А и правда, совсем не поздно! Чего это я? Это просто зима, темнеет рано, обман зрения один, а на деле-то ещё и семи нет! Я мигом! Одна нога здесь, три — там!

Уже через час они стояли в сияющем огнями вестибюле цирка Чинизелли. Вокруг было шумно, пахло опилками, духами и лошадьми — от этого у Тараса окончательно поднялось настроение. Филя, принарядившийся и всё ещё слегка ошарашенный блеском позолоты, то и дело поправлял непривычный шейный платок и опасливо озирался.

— Тарас Петрович, а вы что, и вправду никогда здесь не были? — шёпотом спросил он, когда они пробирались к своим местам.

— Да вот всё никак не сподобился. Всё служба, служба… — Тарас поправил воротник мундира, чувствуя себя почти мальчишкой. — Пошли уже, а то опоздаем.

Представление пролетело как один миг. Грохотала медь оркестра, лихо скакали наездники, удивляли ловкостью жонглёры, так что Перетрухины-младшие сидели с открытыми ртами, забыв про леденцы. Но самый смех начался, когда вышли клоуны. Тишка со Стёпкой от хохота едва не свалились под сиденья, когда рыжий в огромных башмаках облил своего напарника из лейки. Пелагея, поначалу сидевшая с чинным и важным лицом, к середине номера уже вовсю утирала слёзы платком и громко смеялась, не в силах сдержаться. Филимон же так искренне ахал при каждом сальто гимнастов и акробатов и так яростно хлопал от восторга, что на него начали оборачиваться соседи. Тарас и сам не заметил, как оттаял, радуясь этой нехитрой суете.

Но когда стих прощальный туш на поклонах, в манеже погасли огни и толпа хлынула на выход, реальность быстро напомнила о себе.

Сойдя со ступенек на морозный воздух, Тарас чуть задержался, пропуская Филю с его шумным восторженным семейством вперёд. Дети наперебой вспоминали дрессированных пуделей, Пелагея поправляла мужу шинель. В этот момент к соседнему дому лихо подкатила щегольская пролётка. Элегантно одетый мужчина выскочил из неё, не дожидаясь, пока кучер осадит коней, и быстро подошёл к парадной. Дверь распахнулась, и навстречу ему вышла женщина.

Тарас узнал её мгновенно. Сердце ёкнуло и куда-то провалилось. Он замер в тени колонны, боясь даже вздохнуть. Он не видел её больше двух лет. Она показалась ему ещё прекраснее, чем он помнил. Мужчина что-то сказал ей, Анастасия чуть улыбнулась — той самой улыбкой, которую он так старательно пытался забыть всё это время. Кавалер предупредительно коснулся её локтя, помогая обойти лужу, которая подмёрзла у края тротуара, и она на мгновение доверительно прижалась к его плечу.

Мужчина бережно приобнял её, направляя к экипажу, помог подняться и задержал её руку в своей — Тарасу показалось, что слишком долго. Дверца захлопнулась, кучер свистнул, и пролётка укатила прочь, погромыхивая колёсами по брусчатке.

Тарас стоял и смотрел им вслед, пока звук колёс не затих в глубине улицы.

— Вот оно как, значит… — прошептал он, чувствуя, как в горле пересохло. — И вправду, опоздал.

Филимон обернулся, заметив, что начальство застряло на выходе.

— Ну что, Тарас Петрович, вы идёте?

— Ступайте, Филя, ступайте. Спасибо за компанию… — глухо ответил Смолокуров.

* * *

Радость от цирка испарилась, словно её и не было. Тарас развернулся и побрёл в сторону Пантелеймоновской. Настроение было безнадёжно испорчено. Зашёл в первый попавшийся кабак — там было накурено и шумно. Как раз то, что нужно. Заказал водки и какой-то закуски, к которой даже не притронулся, и долго сидел, глядя в одну точку на стене.

«У женщин своя арифметика», — подумал Тарас, разглядывая мутные разводы на дне стопки, и от этой мысли во рту стало совсем мерзко.

Он-то в своей голове выстраивал сложные логические цепочки. Считал, что отпускает её на волю, что совершает чуть ли не подвиг, исчезнув из её жизни два года назад. Вычитал себя из её судьбы, полагая, что в остатке получится её «благополучие».

Но жизнь — не учебник математики.

В её арифметике всё выглядело иначе, проще и грубее. Два года его полного молчания были не «жертвой», а предательством. А известие о его свадьбе окончательно подвело черту. Она не знала о его душевных терзаниях — для неё это было простое и ясное вычитание. Его молчание плюс его венчание с другой в сумме давали жирный, окончательный ноль. Ноль интереса к ней, ноль любви, ноль надежды. И крыть было нечем. Поэтому не странно, что она в ответ помножила на ноль его и ушла туда, где её ценят, где её не бросают без объяснений.

Тарас опрокинул ещё одну стопку. Водка обожгла горло, но тупую боль под рёбрами не уняла. Так что ж теперь удивляться тому, что она улыбается человеку, который оказался рядом в нужный момент?

Он расплатился и вышел на холодный воздух. Голова гудела. Повернулся и побрёл обратно к Моховой. Предстояло ещё разобрать чемоданы и как-то попытаться уснуть в этой новой, пустой квартире.

Всем неправильным «Тамарам» посвящается.

А правильным — респект и уважуха.

С того самого дня она привыкла думать о нём как о предателе, которому вскружил голову успех. Так было легче. Предателя хотя бы можно было ненавидеть. Куда страшнее было признать, что он мог просто испугаться её сложности — той самой, которая когда-то так его восхищала. Или вовсе… разлюбить.

Настя предпочитала не вспоминать о том, что Смолокуров и до их встречи неплохо соображал своей головой и уверенно продвигался по службе. В её памяти всё постепенно сложилось иначе. Теперь ей казалось, что его нынешний чин был прежде всего результатом ЕЁ уроков, и то, что он не захотел разделить этот триумф с ней, выглядело верхом неблагодарности.

Больше всего ранило то, как именно они расстались. Он даже не попрощался по-человечески, трусливо прикрываясь рассуждениями о «разности характеров» и дорогах, которые якобы не подходят для её туфелек. И если ему тогда было невыносимо смотреть ей в глаза, то каково было ей — остаться одной, ненужной и внезапно вычеркнутой из общего будущего?

* * *

Хорошо, что ей тогда встретился Павел.

Это произошло случайно. Дмитрий Алексеевич пригласил её на какую-то выставку картин — Коневский считал себя большим ценителем живописи и не упускал случая приобщить к ней Анастасию. Перед одним из полотен, показавшимся Насте особо уродливым, стоял он, Павел Ильич Голованов. Мужчины радостно приветствовали друг друга, пока Коневский не вспомнил о её присутствии и не подвёл своего знакомого к ней. Тот был довольно высок, строен… и чем-то неуловимо напоминал Тараса. «Пристава Смолокурова» — тут же одёрнула она себя. Может быть, глазами. Но, конечно, лучше. Гораздо лучше. Прекрасно образованный и воспитанный — как она узнала впоследствии — Павел работал инженером на крупном заводе. Кроме того, он слыл, как и Дмитрий Алексеевич, большим ценителем прекрасного, был в курсе театральных и книжных новинок, и завсегдатаем картинных галерей. Не то чтобы это было важно для Анастасии. Она могла часами говорить об антропометрии, но терялась в разговорах о художниках, если те не были связаны с криминалистикой.

Важнее было, что Павел искренне интересовался тем, чем жила сама Анастасия. Научные открытия и технические новинки вызывали у него живой отклик. А уж когда он узнал, что его новая знакомая окончила юридический факультет Сорбонны, да ещё с успехом применяет свои знания на практике — восторгу его не было предела. Он жадно слушал её рассказы о расследованиях, выспрашивая подробности и восхищаясь её знаниями, наблюдательностью и умением делать правильные выводы. А спустя какое-то время начал приносить ей и собственные загадки: среди его знакомых нашлась пара случаев, в которых её помощь действительно пригодилась.

Но главным оказалось совсем другое.

Он ни разу не высказал недовольства по поводу того, что барышня занимается не свойственными её полу делами.

В отличие от…

* * *

За окнами прозекторской медленно угасал долгий июньский вечер. Анастасия стояла у стола, обсуждая с Карпенко результаты анализа. На улице её уже ждал Павел Ильич: они собирались успеть на один из последних ужинов в «Медведе», пока ресторан не закрылся на летний сезон, и ей хотелось поскорее закончить с делом.

Дверь с грохотом распахнулась, и в помещение влетел запыхавшийся Василий Ухов. Не успев поздороваться, с горящими глазами он с порога выпалил:

— Романыч! Слыхал?! Из Архангельска весточка! Петрович-то наш… женился! На дочке купца первой гильдии, друга Петра Афанасьича! Говорят, приданое — во! — Василий сначала широко развёл руками, — и во! — и он показал большие пальцы обеих рук. — Девка и собой недурна, и хозяйка знатная, и влюблена как кошка. Вот тебе и Тарас…

Ухов осёкся на полуслове, только сейчас заметив её в глубине мертвецкой. Анастасия медленно повернулась.

— Ой… — выдохнул Василий, судорожно сдёргивая фуражку и не зная, куда деть руки. — Анастасия Андреевна… я не знал, что вы тут… Виноват-с.

В первую секунду ей показалось, что каменный пол морга качнулся под ногами. Она машинально ухватилась за стол. Мир сузился до размеров мутной капли на предметном стекле, звуки отдалились, уступив место назойливому, пустому звону в ушах. Но уже спустя мгновение Анастасия выпрямилась. Ни одна чёрточка не дрогнула на её лице, лишь пальцы чуть сильнее сжали край стола.

— Какая замечательная новость, Василий, — голос с трудом слушался её. — Рада за Тараса Петровича. Надеюсь, семейная жизнь пойдёт ему на пользу. Родион Романович, мы закончили?

Когда она вышла из здания, Павел Ильич уже спешил ей навстречу с приветливой улыбкой. Он взял её под руку, заговорил о новинках какой-то выставки, то ли картинной, то ли промышленной — она никак не могла понять. Просто шла рядом, вцепившись в его рукав, и передвигая ноги как заведённый механизм.

В голове пульсировало чужое, грубое: «Недурна собой… Хозяйка… Влюблена как кошка…». Значит, её Сорбонна, сложный характер, независимость, страсть к расследованиям… всё это слишком тяжёлая ноша для него. Смолокуров выбрал нормальность. Предсказуемость. Налаженный быт, где жена — солидное приданое и уютный дом, а не полноправный соратник.

Внутри поднималась глухая, тяжёлая злость. Не на Тараса — на саму себя. За то, что верила в искренность тех вечеров на Васильевском, за то, что позволила себе уязвимость и надежду. Слово «предатель» окончательно укоренилось в её мыслях.

Теперь ухаживания Голованова воспринимались ею иначе — как необходимость, как лечение. Если раньше она держала его на расстоянии, то теперь была готова позволить Павлу любить себя, стать правильной спутницей блестящего инженера. Лишь бы вытеснить, стереть память о человеке, который так легко нашёл ей замену.

* * *

В тот вечер она позволила Павлу себя поцеловать. Это должно было стать лекарством. Она надеялась, что внимание достойного, любящего человека вытеснит фантомные боли прошлого, но — ничего не вышло.

Павел, воодушевлённый её странной, лихорадочной податливостью, провожал её до дверей. Сумерки скрывали бледность её лица. Когда он осторожно привлёк её к себе, Анастасия не отстранилась. Она заставила себя замереть, закрыть глаза и просто позволить этому случиться.

Она привыкла анализировать свои реакции, но сейчас изучать было нечего. Внутри была абсолютная пустота. Она не почувствовала ни отвращения, ни тепла, ни того электрического разряда, который прошивал её насквозь от случайного касания Тараса. Губы Павла были мягкими, дыхание — ровным, он целовал её с бесконечным уважением и нежностью, но для Анастасии это было всё равно что коснуться холодной статуи.

«Вот оно, — думала она, глядя в темноту за плечом Павла. — Достойный мужчина, который меня ценит. Почему же кажется, что я просто провожу химический опыт, который не даёт никакой реакции?»

Этот поцелуй был местью — но не Тарасу, который был далеко и ничего не знал, а самой себе. Она словно захлопнула дверь в прошлое. Сказала себе: если Смолокуров смог найти ей замену, то и она сможет зажить нормальной жизнью.

Но память предательски подбросила воспоминание о Васильевском острове. О том, как от его поцелуев перехватывало дыхание и подкашивались ноги. Контраст был таким жутким, что ей захотелось закричать.

Когда Павел, окрылённый надеждой, наконец ушёл, Анастасия долго стояла в прихожей, не зажигая света. Она коснулась своих губ пальцами — они были холодными.

Она хотела доказать себе, что свет не сошёлся клином на одном человеке. Но с горечью поняла, что доказала совсем другое: её сердце теперь не просто болит — оно омертвело. Она ненавидела Тараса за то, что после его ухода она перестала чувствовать хоть что-то с другим.

В ту ночь она долго сидела у окна, глядя на пустую улицу, и знала: она будет и дальше с Павлом. Будет и дальше изображать «нормальную» женщину, пряча за этой маской пустоту. Она научилась с этим справляться, притворяться, но как с этим жить — не представляла.

* * *

Прошло уже полгода после известия о женитьбе Смолокурова, и Анастасия почти научилась не вздрагивать при упоминании Архангельска. В декабре она пришла в Василеостровский участок по просьбе Ухова. Тому требовалась помощь в каком-то запутанном деле о поджоге в Галерной гавани. Однако самого Василия на месте не оказалось. Её встретил Перетрухин, который как раз возился с бумагами в дежурной части.

— Ой, Анастасия Андреевна! А Василий Игнатьич-то убыл, — всполошился Филимон, завидев её ещё в дверях. — В управу вызвали, будет никак не раньше чем через час. Вы уж присядьте, обождите в кабинете, чаю прикажете?

Филимон, по своей душевной простоте, так и не смог уложить в голове их с Тарасом разрыв. Для него она всё ещё была «их» Анастасией Андреевной, почти родным человеком для Смолокурова. Семеня следом за ней к дверям кабинета, он лучился добродушной улыбкой.

— А у нас ведь, Анастасия Андреевна, радость-то какая из Архангельска пришла! — затараторил он, открывая перед ней дверь. — Письмо давеча получили. Тарас Петрович-то к лету отцом станет! Пётр Афанасьич с женой вне себя от счастья, наконец-то, дождались внучка на старости лет… А сам Тарас Петрович…

Анастасия не дала ему договорить.

— Спасибо, Филимон. Я подожду Василия Игнатьевича.

Она мягко, но решительно закрыла дверь прямо перед лицом озадаченного урядника, отсекая и его голос, и подробности о чувствах будущего отца.

Филимон растерянно посмотрел на закрытую дверь. В его бесхитростной картине мира дети были благодатью, старые обиды забывались, а раз у Анастасии Андреевны появился новый кавалер, значит, она счастлива.

Оттого и не мог взять в толк, почему Анастасия Андреевна не может порадоваться чужому счастью.

Анастасия тяжело опустилась на стул, чувствуя, что ноги не держат. В кабинете всё дышало прошлым. Она медленно перевела взгляд на массивный пустой стул пристава напротив. Чуть больше года назад на нём сидел её Тарас. Она помнила наклон его головы, рокот голоса, то, как он смотрел на неё поверх бумаг. Теперь стул был пуст, но слова Филимона заполнили эту пустоту невыносимой реальностью. Она смотрела на неодушевлённое дерево и понимала: он там — живой и настоящий — строит общую жизнь с другой.

До этого дня она просто запрещала себе думать о том, как они живут. Она же знала его. Помнила, как он смотрел на женщин. Как смотрел на неё. Как…

Стоило воображению сделать хотя бы шаг в эту сторону, как она тут же обрывала себя. Женился — и женился.

Но где-то очень глубоко жила надежда, в которой она не решалась признаться даже самой себе: что он женился по расчёту или из чувства долга перед родителями, исполнив чужую волю. Оттого живёт в тоске, спит в разных комнатах с той, нелюбимой.

Но ребёнок — это другое.

Ребёнка чужой волей было не объяснить.

Значит, это он сам захотел. Захотел быть с той, другой. Засыпать и просыпаться рядом с нею.

Воображение, обычно помогавшее Анастасии в работе, теперь стало её мучителем. Она пыталась остановить его, но не могла. До боли в зубах представляла, как он целует жену — так же жадно, как когда-то целовал её. Как проводит ладонью по её волосам. Как обнимает в темноте.

Всё, что Настя когда-то надеялась с ним разделить — утро, дом, жизнь рядом — и то, чего так и не узнала, не успела пережить, он отдал другой.

Той самой, «нормальной».

На этом фоне её отношения с Павлом казались пресными и серыми. Павел был хорош всем: умён, воспитан, внимателен, он не пытался переделать её или запереть дома. Всем, кроме одного — он не был Тарасом. Там, где с Тарасом она плавилась и текла, с Павлом она лишь каменела. Там, где со Смолокуровым она забывала обо всём, растворяясь в нём, с Головановым она лишь считала секунды до того, как он отстранится. А сама мысль о возможности физической близости с Павлом вызывала у неё желание сжаться в комок и исчезнуть.

Злость на Смолокурова вспыхнула с новой силой. Она снова ненавидела этого человека, который так просто вычеркнул её из своей жизни.

Именно на этой волне боли и злости она приняла предложение Павла. Когда в очередной вечер он заговорил о будущем, Анастасия посмотрела ему прямо в глаза и сказала честно:

— Я уже однажды любила, Павел Ильич. Да вы и сами всё знаете — Дмитрий Алексеевич наверняка вам рассказал. Не спорьте…

Наше расставание… это было очень… тяжело… Наверное, поэтому я всё ещё… я ещё не всё забыла… Но если вас это не пугает… Я согласна быть вашей невестой.

Она увидела, как он подался к ней, его лицо просияло, и поспешила остановить его жестом:

— Но я пока не готова стать вашей женой. Не готова принадлежать вам… по-настоящему… Вы мне очень нравитесь, мне хорошо с вами, вы спасли меня от одиночества, от этой тоски. Вы показали, что меня можно любить такой, какая я есть. Дайте мне время, — она прижала руки к груди. — Ещё немного времени.

Павел замер, осчастливленный этим «да», пусть и с условиями. Он горячо пообещал, что не будет торопить её, что готов ждать сколько угодно. Хотя всё же ей показалось, что в его глазах промелькнула то ли ревность, то ли недовольство, но он так быстро отвёл глаза, что она решила, что ошиблась.

Анастасия приняла его кольцо. Она официально стала невестой Голованова. Но дату свадьбы так и не назначила. Она оставила себе эту лазейку, сама не понимая, зачем. Словно чего-то ждала, хотя ждать было уже нечего.

* * *

— Вильгельм Карлович, а где кабинет Липницкого?

— Анастасия Андреевна, помилуйте! Он же месяц как перевёлся в другое отделение.

— Я знаю. Но всё же.

Назавтра Степанида Яковлевна уже была доставлена на Моховую вместе с небольшим узлом вещей и юной девицей неопределённого возраста, оказавшейся её родной внучкой. Филимонова родственница была женщиной монументальной, молчаливой, пахнущей лаврушкой и сушёным укропом. Филимон быстро ввёл её в курс дела, показал, где что лежит, и, получив от Тараса вежливое, но твёрдое указание «идти уже, наконец… к Васе», испарился, оставив Смолокурова один на один с новой хозяйкой его быта.

Тарас заперся в кабинете, пытаясь придать горам бумаг некое подобие порядка. С фотокарточки на столе за его метаниями пристально следила Анастасия, словно оценивая его попытки начать всё с нуля.

В доме действительно стало тепло — Степанида первым делом занялась печами, и теперь по комнатам разливался уютный жар.

С кухни потянуло чем-то таким завлекательным, что у Тараса невольно заурчало в животе. Тётка Пелагеи явно решила делом доказать, что семь рублей стоят того. Внучка, девица резвая и смешливая, вовсю гремела заслонками. Слышались её приглушённое хихиканье и басовитый голос бабки:

— Не егози, егоза. Господину чиновнику покой надобен, а не твой сорочий стрёкот.

После завтрака, который Тарас смёл подчистую, Степанида Яковлевна вышла из кухни. Она встала в дверях, сложив руки под фартуком, и неодобрительно оглядела живописный бардак из разодранных рогож, пустых ящиков и выпотрошенных баулов.

— Вот что, господин хороший, — пророкотала она, глядя на Тараса как на неразумное дитя, случайно забредшее в приличный дом. — Не мужское это дело — чистоту в доме наводить. Вы б шли отсюда, Христа ради. Сходили бы пока на рынок, тарелок купили, ложек там… А то ишь, из походной кружки чай пьёте, ровно солдат в окопе. А мы тут с внучкой пока всё в божеский вид приведём.

Тарас, который ещё минуту назад собирался самолично расставлять книги, вдруг понял, что спорить со Степанидой — это всё равно что пытаться доказывать что-то гранитному парапету. Под её тяжёлым оценивающим взглядом он почувствовал себя лишним предметом интерьера.

— Хорошо, Степанида Яковлевна. Посуда так посуда, — пробормотал он, поспешно натягивая шинель.

В ближайшей скобяной лавке на углу Моховой и Пантелеймоновской он почувствовал себя куда увереннее. Долго и придирчиво выбирал тарелки, накупил всяких с запасом: и глубоких «под щи», и мелких «с каёмочкой», и даже тяжёлую супницу, которая в его холостяцком быту смотрелась как памятник утраченным надеждам. Вилки взял те, что поострее, и дюжину тяжёлых мельхиоровых ложек.

Ещё выбрал огромный фаянсовый чайник с пухлым боком. Просто потому, что тот напомнил ему его батюшку, когда тот раздувался от возмущения.

Возвращаясь назад с объёмистым коробом, Тарас поймал себя на мысли, что жизнь в Петербурге начинает обрастать какими-то совсем мирными, домашними деталями. Стоило ему войти в квартиру, как Степанида тут же отобрала у него покупки.

— Сами вымоем. Ступайте в кабинет, не мешайте чистоту наводить.

Тарас вздохнул и подчинился. Из-за двери слышалось, как внучка радостно звенит новыми ложками, а Степанида Яковлевна веско комментирует его выбор:

— Чайник-то… ишь, пузатый. Солидный господин. Под стать хозяину.

Смолокуров сел за стол и посмотрел на фотографию Насти. Та, казалось, теперь смотрела на него чуть мягче — то ли из-за уютного тепла, то ли одобряла покупку чайника. Быт, кажется, налаживался.

Вскоре квартиру было не узнать. Баулы и чемоданы исчезли, перекочевав в кладовую. Вещи каким-то чудом распределились по шкафам и комодам. На полу не осталось ни соринки, и даже фотография теперь стояла на столе идеально ровно, а рамка на ней блестела так, словно её полчаса натирали суконкой.

Едва Тарас успел привыкнуть к мысли, что его кухня теперь находится в надёжных руках Степаниды Яковлевны, как последовала новая директива.

— Господин хороший, вы вот тут обживаетесь, а спать-то вы на чём сегодня собираетесь? — пробасила она, оглядывая пустой кабинет, где на диване сиротливо лежал свёрнутый шинельный скарб.

— На диване, — отозвался Тарас, не отрываясь от разбора вещей.

— Ну, понятно, что не на полу, — хмыкнула кухарка. — Я про бельишко. Где оно у вас? Давайте-ка приготовлю, проветрю, а то ж залежалось оно, поди, в баулах.

— Так нету белья. Неужто я бы с собой из Архангельска ещё и простыни с подушками потащил? — Тарас наконец поднял голову. — Думал, на месте разберусь.

— Ну да, оно конечно… — Степанида сокрушённо покачала головой. — Мужик в доме — это всегда недоразумение. Значит так, идите-ка вы за бельишком прямо сейчас. Пока лавки не закрылись.

— Может, сначала кровать? — робко вставил Смолокуров.

— Кровать подождёт, — отрезала женщина. — А вот подушка под ухом — дело первичное. Идите с моей внучкой, она в хорошем ателье служит, в тканях понимает, обмануть вас не позволит. А я тут сама доуправлюсь.

Она кликнула девицу, и та мгновенно возникла в дверях, уже накидывая платок. Тарас внимательно посмотрел на девушку. В свете дня она оказалась довольно симпатичной, хотя и заметно тушевалась под его взглядом.

— Как тебя зовут-то, помощница? — ласково спросил он, натягивая перчатки.

— Параша, — выдохнула девица и тут же покраснела до корней волос.

У Тараса дёрнулся глаз. Память услужливо подсунула образ другой Параши.

— Как? — переспросил он, возможно, чуть резче, чем следовало.

Девушка испуганно моргнула и зачастила:

— Ой… Прасковья я. Прасковья Пахомовна.

— Час от часу не легче, — буркнул Смолокуров, открывая дверь. — Идёмте уже, Прасковья Пахомовна.

В большом мануфактурном магазине на Литейном было людно. Прасковья, почувствовав себя в родной стихии, сразу преобразилась: робость исчезла, сменившись профессиональным азартом. Правда, вкус у неё оказался специфический. Она вытаскивала из рулонов ситец и батист, предлагая Тарасу один вариант краше другого.

— Гляньте, Тарас Петрович, какое миленькое! В цветочек, меленький такой, васильковый… Вам под глаза очень подойдёт!

— Угомонись, — отбивался Смолокуров. — Какие цветочки? Я тебе не барышня из пансиона. И вообще, я тебе сразу сказал: сначала надо было в соседний мебельный зайти, кровать выбрать, а потом уже сюда бежать. Как я буду одеяло покупать, коли не знаю размера этой самой кровати?

Пока они препирались у прилавка с подушками, его внезапно окликнул звонкий мужской голос:

— Тарас Петрович! Глазам не верю! Какая встреча!

Смолокуров обернулся. К нему спешил молодой господин в щегольском заграничном пальто, ведя под руку нарядную даму, одетую по последней парижской моде.

— Владимир Михайлович! — Тарас узнал Семагина-младшего. — Какими судьбами? Вы же вроде за границу отбыли?

— Вот, вернулись в родные пенаты, обустраиваем семейное гнёздышко! — Володя так энергично тряс его руку, что Тарас едва не выронил выбранную подушку. — Позвольте представить, моя жена — Клара Фридриховна. Вы, должно быть, помните её?

Тарас вежливо поклонился, мучительно соображая.

— Простите, Владимир Михайлович… Боюсь, мы никогда не встречались.

— Да как же! — рассмеялся Володя. — Мы с Кларой познакомились, когда вы с Настей расследовали то громкое дело об убийстве в порту и махинациях со страховкой. Помните?

— Настю? — вырвалось у Тараса прежде, чем он успел подумать.

— Дело про махинации! — Володя замахал руками.

— А-а, дело… Дело, конечно, помню… — Смолокуров постарался вернуть себе невозмутимый вид.

— Анастасия Андреевна тогда очень ловко вычислила убийцу, — подала голос Клара, с нескрываемым интересом разглядывая пунцовую Прасковью и зажатый в её руках комплект «в цветочек». — У неё удивительная интуиция, не правда ли? — перевела она взгляд на Смолокурова.

Тарас только кивнул, не зная, куда деть глаза. Разговор о Насте в присутствии девицы по имени Параша и горы постельного белья казался ему верхом нелепости. Чтобы сменить тему, он спросил:

— А вы всё так же, с Михаилом Львовичем вместе проживаете?

— Нет, что вы! — затараторил Володя. — Давным-давно нет. Отец с Верой Павловной в Крым переехали, климат там, знаете ли, получше. И Андрея Константиновича с собой прихватили. Так что Анастасия Андреевна теперь совсем одна живёт…

— С вами?

— Нет, она съехала вскоре после вашего отъезда. Сняла квартиру где-то в этом районе, говорит, ей так удобнее. Зато вы, Тарас Петрович, как я вижу, не один? — Володя многозначительно покосился на Прасковью.

Тарас почувствовал, как шея начинает гореть.

— Да вот… с Прасковьей… — Он вопрошающе посмотрел на спутницу, напрочь забыв отчество.

— Пахомовной, — подсказала та, окончательно смутившись под взглядом Клары.

— С Прасковьей Пахомовной ходим вот, выбираем… — выдавил Смолокуров. — Она вызвалась помочь с покупкой… кхм… кхм… обстановки… по старой памяти… то есть, тьфу, как знаток тканей! — Смолокуров почувствовал, что запутывается всё сильнее. — Говорит, здесь качество такое, что до конца жизни хватит.

Клара понимающе улыбнулась, и Тарасу стало совсем не по себе. В её взгляде читалось явное: «Ну-ну, до конца жизни».

— Рад за вас, Тарас Петрович. Налаживаете быт, значит. А Анастасия Андреевна в курсе вашего возвращения? — как бы между прочим добавил Владимир.

Тарас посмотрел на рулоны полотна, на довольную Клару, на суетливого Семагина и понял, что Петербург — это всё-таки большая деревня.

— Не знаю, — честно ответил Тарас, глядя куда-то поверх него. — Но теперь, судя по всему, точно будет в курсе.

Прощание вышло скомканным. Володя с Кларой удалились, весело переговариваясь, а Тарас ещё какое-то время стоял посреди магазина, сжимая в руках подушку.

— Тарас Петрович, так берём голубенькое-то? — подала голос Параша.

— Белое бери! — рявкнул Смолокуров. — Самое простое белое!

Смолокуров быстро расплатился и потащил Парашу к выходу. Мысль о том, что Настя живёт где-то совсем рядом, одна, а Семагины завтра же разнесут весть о его покупках с «некоей Прасковьей», не давала ему покоя.

— Тарас Петрович, а кровать-то? Кровать на Литейном! — подала голос Параша, едва поспевая за его широким шагом.

— К чёрту кровать! — прорычал он. — На диване посплю!

Пару дней спустя Семагины, как и предполагал Смолокуров, не выдержали и заглянули к Анастасии Андреевне «на чашку чая», принеся с собой свежую порцию городских новостей.

— Знаете, Настенька, кого мы с Кларой недавно встретили в мануфактурном на Литейном? — Володя сиял так, будто с ним заключили годовой договор на продолжение приключений мадемуазель Дестье. — Вашего Смолокурова! Вы знаете, что он вернулся?

Анастасия, до этого меланхолично помешивавшая ложечкой чай, даже не вздрогнула.

— Во-первых, Володя, он не мой, — спокойно, почти равнодушно отозвалась она. — И да, Пётр Степанович меня предупредил о его переводе из Архангельска.

— И что он? Снова приставом у нас на острове? — Семагин-младший подался вперёд, явно надеясь на подробности.

— Нет, ну что вы. Чиновником особых поручений. В Департаменте полиции.

— Значит, вы теперь коллеги по Фонтанке? Как это замечательно! Судьба, не иначе.

— Почти сюжет для нового романа про твою парижскую сыщицу, Владимир, — обратилась Клара к мужу.

— Да-да, отличная мысль, Клара! «Возвращение пристава Синебрюхова» — Володя с энтузиазмом выхватил записную книжку и что-то быстро застрочил.

— Ну, можно и так сказать, — Настя отвела взгляд к окну. — Служба — дело такое, там коллег выбирать не приходится.

Они помолчали. Володя сосредоточенно жевал печенье, Клара внимательно разглядывала профиль Анастасии.

— Он бельё покупал, — вдруг заметила Клара, словно невзначай.

— Один? — и Настя тут же прикусила язык.

— Что вы, Настенька, разве мужчины в таком смыслят? — Володя охотно подхватил тему. — Нет, с какой-то девицей. Такая… цветущая особа. Прасковья… Прасковья… — он наморщил лоб, вспоминая.

— Пантелеевна? — Настя произнесла это имя с едва уловимой издёвкой, вспомнив ревнивую и скандальную пассию Смолокурова.

— Пантелеевна? — Володя неуверенно кивнул. — Может, и Пантелеевна. Точно помню, что на «П». Такая суетливая, всё цветочки ему навязывала.

— Васильки. Под цвет глаз, — усмехнулась Клара. Пригубила чай и добавила, глядя на Настю:

— Очень недурна собой. Кровь с молоком. И, кажется, весьма заботлива. Знаете, они выглядели так… по-домашнему… словно люди, которые давным-давно друг друга знают. Она ему что-то шепчет, он ворчит, но слушается. Налаживают семейный уют, не иначе.

«По-домашнему»

«Быстро же вы утешились, Тарас Петрович», — с острой неприязнью подумала Анастасия.

Внутри шевельнулось что-то похожее на удовлетворение. Она словно была рада найти очередной изъян у бывшего жениха, очередное доказательство того, что её стремление вычеркнуть его из жизни было единственно верным.

Но где-то в самой глубине души всё равно неприятно саднило. Не в Прасковье ведь дело. Как легко он начал всё заново…

А она ещё жалела его, когда узнала про жену. Думала, что вот, теперь, он поймёт, как это — терять.

А он…

Дура.

Ладно, её-то он уже давно позабыл. Но он же даже свою недавнюю жену не вспоминает. Не скорбит, не сожалеет… А вполне себе бодро обустраивает быт в компании девицы с подозрительно знакомым именем.

Неужели он всегда был такой? такой… поверхностный?..

А женщины для него — как… как вчерашняя газета… прочитал — выкинул.

От этой мысли стало неожиданно легче.

Если так — то всё правильно. Предатель и есть.

Пусть делает что хочет, любит кого хочет. Хоть каждый год…

Господи...

Больно-то как…

— Что ж, — Настя медленно и аккуратно поставила чашку на стол, развернула ручкой от себя. — Рада за него, что у него такая… подходящая компания. Расскажите лучше, Клара, как поживает Париж? Я, признаться, немного скучаю по нему…

У Анастасии дни летели почти незаметно. Департамент словно почувствовал, что она снова пытается прятаться за работой, и исправно снабжал Настю ею — днём были лаборатория, отчёты, бесконечные доклады, справки, протоколы, разговоры в коридорах. Вечерами же Павел старался вытащить её из дома: то на лекцию, то на новую выставку, а если позволяла погода — просто к Неве, пройтись по набережной. Если Настя ссылалась на занятость по службе или усталость, он не спорил и только слегка кланялся: «В другой раз». И действительно приходил в другой раз.

Когда они всё же выбирались куда-нибудь вместе, разговор непременно уходил в любимые Настей темы — книги, новые европейские методы расследования, фотографическое дело, последние номера научных журналов. Но не только. Павел иногда рассказывал ей о нелепицах, что приключились с ним, или о забавных случаях из заводской жизни. При этом он сохранял такое серьёзное, невозмутимое лицо, что становилось ещё смешнее. А потом разговор незаметно возвращался к ней самой. Павел умел слушать — не перебивая, но задавая именно те вопросы, после которых хотелось говорить ещё и ещё. И как-то само собой выходило, что она рассказывала больше, чем собиралась.

— Вы всё время о службе думаете, — с улыбкой заметил он ей однажды, когда они сидели в ресторане, а Анастасия начала рассуждать об удивительной природе пожара в недавнем деле и нестыковке в показаниях свидетелей.

— Это профессиональная болезнь.

— А если попробовать хотя бы один вечер ничего не расследовать?

— Тогда я начну расследовать, почему ничего не расследую. Или расследовать вас.

Он рассмеялся.

— Опасный вы человек, Анастасия Андреевна.

Она пожала плечами.

— Какая есть. Но я просто подумала, что вам, как химику, будет интересно обсудить это.

Павел поднял руки.

— Уговорили… Но тогда, Анастасия Андреевна, давайте взглянем на ваше дело с другой стороны…

Рядом с Павлом было удивительно спокойно.

Совсем не так, как рядом с Тарасом когда-то. Там были бесконечные споры, внезапный смех и ощущение, что следующий час перевернёт весь день с ног на голову. С Головановым же — ни требований, ни расспросов о том, о чём она не готова была говорить. Он не торопил и не пытался занять в её жизни место, которое ещё слишком болело.

В сущности, она сейчас жила той самой «нормальной» жизнью, которой внезапно захотел от неё Тарас, поставив свои условия после помолвки. И чем дольше, тем больше не могла поверить: неужели Тарас хотел именно этого? Вот такой жизни — предсказуемой, размеренной? Нормальной. И до ужаса скучной. Неужели он вправду сам так жил без неё? Она тут же сердито обрывала себя. Какая теперь разница?

Одно она знала наверняка: это была хорошая жизнь… но не её.

И всё же Анастасия продолжала держаться за Павла, за его заботу.

Она машинально повернула на пальце кольцо.

* * *

Воскресный день они по обыкновению проводили вместе.

Павел появился с охапкой белых роз, будто за окном был не ноябрь, а начало мая.

— Доброе утро, Анастасия Андреевна.

Она искренне улыбнулась. За последние месяцы присутствие Павла перестало казаться ей неловким, как это было вначале.

— Вы опять разорились на цветы.

— Цветы существуют именно для того, чтобы на них разоряться.

Он поставил букет в вазу и даже отступил на шаг, любуясь им.

Погода выдалась зябкой, и они укрылись в небольшой уютной кондитерской.

Павел был, как всегда, учтив и предупредителен, но Анастасия сразу уловила в нем странную, едва сдерживаемую нервозность. Он то и дело поглядывал на карманные часы, а его пальцы отбивали по мраморной столешнице какой-то рваный ритм.

— Вы сегодня чем-то встревожены, Павел Ильич? — поинтересовалась Настя, отставляя чашку.

— Встревожен? О нет, что вы, дорогая Анастасия Андреевна, — он улыбнулся, в глазах его промелькнуло оживление. — Скорее, нахожусь в предвкушении. Сегодня вечером предстоит важная встреча в Английском клубе. Исключительно деловые связи, знаете ли. Господин фон Дервиз обещал познакомить меня с нужными людьми из военного министерства. После ужина, вероятно, будут играть в преферанс. Там удобнее всего знакомиться и разговаривать. Многие серьёзные дела решаются именно за карточным столом.

— А вы азартны, Павел Ильич? — вдруг спросила Анастасия и сама удивилась собственным словам. Когда-то она уже задавала этот вопрос. Теми же словами. Только другому человеку.

— Вы поосторожнее с этим, — мягко добавила она. — Азарт — плохой советчик в делах.

— О, это не азарт, — он рассмеялся. — Это чистая математика. Почти как ваша антропометрия.

Павел понизил голос, подавшись вперёд.

— Многие считают вист или преферанс глупым времяпрепровождением, но я с этим совершенно не согласен. Инженерия приучила меня к математике, и я люблю игры, в которых, как и в наших формулах, многое зависит от верного расчёта и умения вовремя оценить риск. Случайностями можно управлять, Настенька, если у вас есть система.

Павел говорил всё быстрее. В глазах появился тот особый живой блеск, который Настя прежде замечала у него лишь тогда, когда разговор заходил об инженерных задачах. Казалось, ещё немного, и он начнёт что-то вычислять прямо на мраморной столешнице. Но вдруг осёкся, словно поймал себя на чрезмерной откровенности, и улыбнулся ей.

— Впрочем, мой главный выигрыш уже со мной.

Его увлечённость показалась Анастасии даже забавной. Она уже успела заметить: стоило разговору зайти о формулах, расчётах или новых инженерных затеях, как Павел оживал. В этом был весь Голованов: инженер до мозга костей, свято верящий, что хаос случайностей можно подчинить математике, «поверить гармонию алгеброй». «Каждый ведь наводит порядок в мире по-своему, — рассудила про себя Настя. — Павел — цифрами и расчётами, я — следами и уликами». А то, что у него при этом горят глаза… так она и сама не без греха.

Заметив, однако, что его монолог не вызвал у неё особого отклика, Павел спохватился.

— Простите, я утомляю вас скучными материями, — он мягко коснулся её руки, а другой привычным, почти автоматическим жестом скользнул во внутренний карман сюртука.

Раздался лёгкий металлический щелчок. На ладони Павла лежала круглая жестяная коробочка фабрики Ландрина. Внутри россыпью разноцветных стекляшек блестели мелкие леденцы.

— Угощайтесь.

Анастасия взяла крошечный малиновый шарик. Этот ритуал стал уже давно привычным для них.

Когда-то, ещё на заре их знакомства, Павел точно так же открыл перед ней эту коробочку во время прогулки и предложил ей леденец. И она, не подумав, воскликнула:

«Ой, вы тоже сладкоежка!»

Слово «тоже» сорвалось с губ прежде, чем она успела себя остановить. Перед глазами тогда предательски всплыл Тарас, с упоением грызущий куски колотого сахара вприкуску с чаем в своём кабинете. Она осеклась, ожидая, что Голованов спросит, что значит это «тоже». Но Павел, проявив удивительный такт, не стал уточнять. А она не стала объяснять.

С тех пор он часто угощал её этим монпансье, которое, казалось, никогда не переводилось в кармане его сюртука.

Настя положила леденец в рот. Он был сладким, с лёгкой искусственной кислинкой, но почему-то не приносил никакой радости.

Она посмотрела на Павла, такого любезного и внимательного к ней, — и совсем некстати вспомнила слова Клары Семагиной о Смолокурове и той девице в магазине:

«Они выглядели так… по-домашнему… словно люди, которые давным-давно друг друга знают».

Настя поймала себя на мысли: так странно… Ведь со стороны и они с Павлом сейчас выглядели именно так. Как люди, давно привыкшие друг к другу. Любой случайный посетитель кондитерской наверняка решил бы, что перед ним счастливая пара.

И ведь ошибся бы.

Да, у них уже появились свои маленькие привычки — эти их воскресные цветы, прогулки под одним зонтом, монпансье в жестяной коробочке. Но стоило ей попытаться представить их настоящей семьёй, как внутри не отзывалось ровным счётом ничего.

Но почему-то к Тарасу эту же мысль она так и не примерила.

Металлический щелчок закрывающейся коробочки вернул её к реальности.

— Нам пора, Анастасия Андреевна, — Павел сверился с часами, и в его голосе снова проскользнуло то самое скрытое нетерпение. — Не хочу опоздать. Надеюсь, сегодняшний вечер подтвердит мои расчёты.

Вечер в квартире на Моховой прошёл в суете. Степанида Яковлевна с внучкой приготовили диван, застелив его тем самым «простым белым», а на кухне шкворчало что-то такое, от чего забывались все дневные конфузы.

Тарас сидел в кабинете, глядя на Настин портрет. Теперь, когда он знал, что она живёт где-то совсем рядом, в этом же районе, и что она совсем одна, квартира на Моховой перестала казаться ему временным пристанищем. Но фраза Володи про «семейное гнездо» и ироничный взгляд Клары всё ещё стояли перед глазами.

— Арифметика, — пробормотал он, придвигая к себе тарелку с ужином, которую бесшумно принесла Степанида. — Сплошные нули и неизвестные.

* * *

Среди тюков и баулов, перевезённых на Моховую, один так и оставался неразобранным. Это был невзрачный узел, перевязанный грубой бечёвкой, который он неизменно задвигал в самый дальний угол кабинета.

— Тарас Петрович, а этот-то что же? — Прасковья, успевшая за день превратиться из тихой внучки в энергичную хозяйку, решительно направилась к узлу. — Пыль только собирает. Давайте развяжу, пристроим вещички в комод, чего им преть в рогоже?

— Не трожь! — рявкнул Тарас так, что Параша подпрыгнула на месте.

— Ой, Тарас Петрович, да я же только… — залепетала Прасковья, пятясь к дверям. — Бабушка велела всё перетрясти, чтоб моль не завелась.

— Моль там не заведётся, она таких вещей не ест, — уже мягче, но всё ещё твёрдо отрезал Смолокуров. — Иди на кухню, помоги там. Сам разберусь.

Когда за девицей закрылась дверь, он подошёл к узлу и сам потянул за концы бечёвки. Сверху лежала его старая шинель времён пристава Василеостровской части. Сукно потёрлось на локтях, низ пообтрепался, а одна пуговица болталась на честном слове. Тарас коснулся пуговицы, провёл рукой по шероховатой ткани — эта шинель помнила времена, когда он был счастлив по-настоящему.

Под шинелью, завёрнутые в чистый платок, лежали вещи покойной жены. Их было немного. Складное серебряное зеркальце в потемневшей оправе и незаконченное вышивание — пяльцы, на которых замерла так и не распустившаяся роза. Он привёз их из Архангельска просто потому, что оставить было нельзя — «так положено», да и перед памятью было бы неловко. Но прикасаться к ним, а уж тем более видеть их на полках в этой новой жизни, он был не готов.

Это зеркальце напомнило ему о тихих вечерах в Архангельске, когда он пытался убедить себя, что сможет всё забыть. А вышивка — о той неспешной, "нормальной", жизни, которая так и не смогла заменить ему блеск лучистых глаз одной невозможной барышни.

Тарас решительно завязал узел обратно. Прошлое должно остаться в прошлом.

* * *

Степанида с внучкой, пообещав явиться завтра, уже ушли, оставив на столе под полотенцем остывать пироги, и в квартире вновь стало тихо. Только теперь эта тишина не давила, как в первый вечер, а скорее обволакивала. Тарас переоделся в чистую сорочку и забрался под одеяло, ощущая хрустящую прохладу нового белья. Параша — вернее, Прасковья Пахомовна — всё-таки оказалась права: качество ткани было отменным, хоть и без ненавистных ему голубеньких цветочков.

Не спалось. Тарас долго ещё лежал в темноте с открытыми глазами, заложив руки за голову. В голове набатом стучали слова Семагина: «Настя теперь одна живёт… Сняла квартиру где-то в этом районе».

Значит, та сцена у цирка, тот статный кавалер — это просто поклонник? Арифметика в голове Смолокурова окончательно запуталась. Если она одна, то почему так лучезарно улыбалась другому? А если не одна, то почему Володя сказал то, что сказал?

Взгляд опять зацепился за фотографию Анастасии на столе. В слабом свете лампады её лицо казалось загадочным, а тень от рамки ложилась так, будто Настя чуть прищурилась, усмехаясь сумбуру в его голове.

Сон пришёл мгновенно, но был он неспокойным и ярким, как представление в цирке Чинизелли.

Ему снилось, что он снова в том мануфактурном магазине. Вокруг бесконечные стеллажи, заваленные рулонами ткани, но вместо Параши рядом стоит Анастасия. Она разматывает бесконечный отрез тёмно-зелёного, почти чёрного, атласа — того самого цвета, в котором он видел её у цирка.

— Думать — это не ваше, Тарас Петрович, — говорит она, и голос её звучит гулко, как под куполом собора. — Вы надумали на два года тишины. Теперь просто выбирайте сердцем: вам на саван или на свадебную скатерть?

Он хочет ответить, сказать, что ошибся, но слова застревают в горле. А потом декорации меняются. Он стоит на Пантелеймоновском мосту, а под ним вместо воды — те самые горы белья в цветочек, которые предлагала Параша. И Настя уходит от него по этому мягкому, колышущемуся морю, придерживая край платья.

— Настя! — кричит он. — У меня теперь есть чайник! Пузатый, как батюшка!

Она оборачивается, и в её руках появляется тот самый фаянсовый чайник. Она наклоняет его, и из носика вместо чая начинает сыпаться мелкая ледяная крупа, засыпая всё вокруг — мост, цирк, его новую квартиру. Настя пальцем выводит на крупе «1896+2=0»

— Ноль, Тарас, — шепчет она, улыбаясь своей самой безмятежной улыбкой.

Он пытается оправдаться, сказать, что хотел сделать как лучше. Но вместо голоса из груди вырывается только холодный пар.

Цифры начинают плыть, таять, а ноль превращается в кольцо. То самое кольцо, которое он когда-то надел на палец другой женщине. Кольцо медленно катится по белому полотну вслед за Анастасией.

Он кидается за ним. Но чем быстрее бежит, тем дальше уходит Настя. И вдруг она останавливается и смотрит прямо на него. И спокойно произносит:

— Поздно, Тарас.

Тарас вздрогнул и открыл глаза. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, рисуя на стене причудливые тени. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Тарас сел на диване, тяжело дыша.

— Приснится же чертовщина… — пробормотал Смолокуров, нащупывая ногами тапочки. — Чайники, нули, Параши… Надо сегодня же купить кровать. Иначе до понедельника я просто сойду с ума, — проворчал он, вытирая пот со лба.

Он встал, подошёл к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Петербург спал под тонким слоем изморози. Где-то там, в нескольких кварталах отсюда, в такой же тишине спала Анастасия.

«Поздно, Тарас...»

Он зло мотнул головой, словно отгоняя ещё звучавший в ушах сон. Нет. Это всего лишь сон. Подсознание тоже умеет врать. А вот слова Семагина были настоящими. Настя жила одна.

Значит, арифметика была ещё сложнее, чем он думал. Ноль не всегда означает пустоту, иногда это просто точка отсчёта.

За стеной уже слышалось деликатное шуршание: Степанида Яковлевна затапливала кухонную плиту. Послышался приглушённый стук заслонки и негромкий голос кухарки, выговаривающей что-то внучке.

* * *

В пятницу Тарас с Парашей всё-таки дошли до мебельного. Слава богу, на сей раз обошлось без сюрпризов: знакомых не встретили, сплетен не наплодили. Выбрали кровать быстро. Тарас сразу отмёл все модные финтифлюшки и резьбу, которыми восхищалась Параша, и ткнул пальцем в добротный дуб с высокой спинкой. К нему прикупили пухлую перину — её девушка одобрила коротким профессиональным кивком.

Привезли кровать уже к вечеру, с грохотом сгрузив доски прямо посреди спальни. Тарас решил, что ждать понедельника и вызывать мастера — лишняя трата времени и нервов.

В субботу утром он первым делом выставил Прасковью из комнаты, несмотря на её робкие попытки помочь «подержать или подать», скинул халат и в одной исподней рубахе принялся за дело сам. Смолокуров яростно вгонял шурупы в дерево, с нажимом проворачивая отвёртку, словно пытался пригвоздить к месту свои мечущиеся мысли. Стук молотка и скрип стягиваемого дерева помогали заглушить внутренний голос, успокаивая лучше любых разговоров. Кровать встала в углу ровно, прочно и по-деловому.

К вечеру субботы квартира на Моховой окончательно приняла жилой вид. Скромно, строго, без излишеств, но всё на своих местах: посуда в буфете, книги в шкафах, а в спальне — нормальное человеческое ложе, застеленное новым бельём. Хаос переезда окончательно капитулировал перед совместными усилиями Степаниды, Параши и самого Тараса.

* * *

Воскресенье превратилось в день больших сборов. В доме запахло горячим утюгом, углями и паром. Параша, вооружившись иголкой и напёрстком, вовсю хлопотала над гардеробом Тараса. Она что-то подшивала, укрепляла пуговицы, намётанным глазом портнихи проверяла, как сидит на нём мундир.

— Ишь, раздались вы в плечах-то, Тарас Петрович, — ворчала она, ловко орудуя мелом. — Чего, не видели раньше что ли? Как за вами жена-то смотрела... — Она осеклась, густо покраснев. — Ой, простите, это я так, неподумавши ляпнула...

— Да не до того ей было, Паня... — негромко отозвался Смолокуров.

Дальнейшая подгонка проходила в сосредоточенной тишине. Смолокуров послушно замирал, пока она крутилась вокруг него с сантиметровой лентой, и молча наблюдал за её быстрыми пальцами. Заметив, что девушка всё ещё смущена и расстроена своей бестактностью, он негромко добавил:

— Будет тебе, Паня... Не переживай так. Всё правильно ты говоришь, по делу.

— Чуть-чуть отпустим тут, и сядет как влитой, — шмыгнула она носом в ответ, окончательно успокаиваясь.

* * *

В понедельник утром Смолокуров стоял перед зеркалом в полной парадной форме коллежского асессора. Серебряные погоны с двумя просветами холодно поблёскивали, Станислав и Анна ровно по линеечке сидели на груди, а сапоги были вычищены до такого зеркального блеска, что в них отражались ножки той самой новой кровати.

Сбылось то, о чём он грезил два года в Архангельске, коротая вечера за скучными отчётами или глядя в окошко своего кабинета. Он снова в столице. Он идёт на службу.

Тарас привычным жестом поправил воротник, глубоко вздохнул, взглянул на Настин портрет и вышел из квартиры.

21 ноября 1898 года

Спустя неделю после возвращения в Петербург Тарас Петрович Смолокуров впервые переступил порог своего нового служебного места. Судьба и начальство определили его на третий этаж Департамента, в кабинет, чьи высокие окна выходили в тихий внутренний двор.

Первая половина дня пролетела в суете: Смолокуров вникал в ворох дел, оставленных предшественником, и принимал коллег, которые один за другим заглядывали посмотреть «на новенького». Однако самой неприятной новостью стало то, что кабинет ему придётся делить с помощником. Тарасу, привыкшему считать свой рабочий кабинет убежищем, где можно было на время отгородиться ото всех и остаться в одиночестве для размышлений, это соседство было в тягость.

Помощник его, Иван Александрович Мышецкий, оказался приятным молодым человеком лет двадцати пяти. Высокий, стройный блондин с выразительными карими глазами, — довольно редкое сочетание, — он происходил из знатного, хоть и обедневшего дворянского рода. Иван обладал блестящим образованием, полученным на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета, и поистине неиссякаемым запасом слов. Он тотчас взял на себя роль добровольного гида по чиновничьему миру, сопровождая уход каждого посетителя краткой, но ёмкой характеристикой.

Поначалу Тарас честно пытался удержать в памяти этот поток имён и связей, но вскоре голова пошла кругом от бесконечного треска Мышецкого. Ощутив накатившее утомление, Смолокуров закрыл глаза и откинулся на высокую спинку стула. «Совсем как у меня, на Васильевском…» — вдруг с тоской подумал Тарас. Немного спустя он поднялся и подошёл к окну, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу.

Перед ним простиралось серое небо Петербурга, зажатое в тиски высоких, выкрашенных охрой стен противоположного флигеля. Глухие дворовые корпуса Департамента полностью отрезали кабинет от шума Пантелеймоновской улицы, оставляя на виду лишь брусчатку внутреннего двора. Тарас опустил глаза, продолжая так же бесцельно разглядывать всё, что происходило внизу.

Вот побежал молоденький офицер. «Наверно, посыльный», — подумал Тарас. Вот из своей каморки неспешно выбрался дворник, направляясь к дровяному сараю. Полицейский чин шёл со стороны каретных конюшен ко входу, крутя головой по сторонам. «Наверно, в первый раз тут, вон как озирается». Вот какой-то смешной господин в пальто с облезлым воротником что-то горячо объясняет идущей рядом с ним элегантной барышне, размахивая руками так яростно, что той даже приходится уклоняться, чтобы не получить случайный удар. Наконец спутница мягким жестом остановила очередную тираду смешного господина и что-то произнесла. Сердце Тараса второй раз за неделю пропустило удар. Рука сама собой потянулась к стеклу, словно он хотел коснуться фигуры внизу. Заметив это, Мышецкий умолк и тихо подошёл сзади, заглядывая через плечо начальника.

— Аааа, это же Анастасия Андреевна и Вильгельм Карлович Лаубах, её начальник. Они в Регистрационном бюро служат, — вновь затрещал помощник. — Госпожа Ардашникова, доложу я вам — удивительная особа! Сорбонна за плечами, была негласным консультантом полиции на Васильевском острове, а вот год назад господин Виноградов официально ввёл её в штат. Анастасия Андреевна весьма…

— Я знаком с талантами госпожи Ардашниковой, — хрипло перебил его Смолокуров, не оборачиваясь. — Но совсем не чаял встретить её здесь.

В этот момент женщина подняла голову, словно почувствовав, что за ней наблюдают. Несколько секунд она смотрела прямо в окно третьего этажа, прямо на Тараса. Он замер, ожидая вспышки узнавания в её глазах, но Анастасия лишь на несколько секунд задержала взгляд на силуэте за стеклом, словно для неё это был лишь очередной чиновник, очередной обитатель их муравейника. «Не узнала… наверно…» Солнце, едва пробившись сквозь тучи, вероятно, бликовало на стекле, скрывая черты его лица, — её спокойствие было слишком естественным. Она отвернулась к Лаубаху, продолжая разговор, и в этом жесте было столько будничного безразличия, что Смолокурову стало физически больно.

* * *

«Вильгельм Карлович, а где кабинет Липницкого?..»

По пути в своё бюро, шагая рядом с Лаубахом и обсуждая особенности измерения козелков ушных раковин для более точного описания по Бертильону, Анастасия по недавней привычке подняла глаза на его окно. Он стоял, прижавшись к стеклу лбом, и смотрел прямо на неё.

* * *

— Тарас Петрович? Вам нехорошо? — голос Мышецкого наконец пробился сквозь пелену мыслей.

— Слишком душно здесь, Иван Александрович, — хрипло ответил Смолокуров, привычным жестом оттягивая тугой воротник мундира и отходя от окна.

— Подготовьте-ка мне список сотрудников нашего отдела. Нужно… нужно ознакомиться с кадрами официально.

* * *

Анастасия сидела в своей лаборатории перед настроенным микроскопом. Она давно уже смотрела в окуляр, но вместо препаратов видела только тёмный силуэт на третьем этаже.

Ночь над Гутуевским островом была непроглядной, сырой, насквозь пропитанной запахом гнилой воды и угольной гари. Огромные туши пакгаузов выстроились вдоль причалов, как спящие звери. Тишину нарушал лишь плеск невской волны о гранит да далёкий гудок паровоза.

Всё началось без хлопка и взрыва. Сначала из щелей склада номер семь повалил белёсый, неестественно густой дым.

Один из портовых сторожей нахмурился, шагнул ближе.

— Эй!.. Есть кто?

Остальные уже спешили к дверям, из-за которых доносился странный звук: не треск горящего дерева, а глухое, утробное шипение.

Через минуту над крышей прорезалось свечение — ослепительно-белое, жёсткое, словно кто-то зажёг внутри сотню бенгальских огней.

Ещё мгновение — и хранилища фирмы «Шварц и сыновья» уже гудели.

— Пожар!..

Крик прокатился по пристани.

Сторожа бросились к воротам, кто-то уже бежал к пожарному колоколу.

Пожар был необычным. Пламя не лизало стены, как обычно, рыжими языками, но из разбитых окон с глухим рокотом вырывались полотнища мертвенно-белого, слепящего огня. Прорвавшись наружу, он не стал подниматься вверх, а тяжёлым, вязким потоком хлынул на мостовую. Позади этого потока, на обгоревших булыжниках, оставался пушистый налёт, похожий на иней.

В ночном воздухе поплыл густой запах жжёной резины. Он казался тошнотворно-сладким, почти липким — горел каучук. Дорогая бразильская гевея плавилась, превращаясь в липкую черную лаву, которая пузырилась и выбрасывала снопы искр.

Послышался топот.

Во двор один за другим влетели пожарные обозы.

Лошади ещё не успели остановиться, а пожарные уже раскатывали рукава.

— Воду!

Первая струя ударила в белое пламя.

Толпа зевак, собравшаяся у кордона, ахнула: пламя не пригнулось, не почернело, а с яростным шипением выплеснулось навстречу воде, словно та была не холодным невским потоком, а чистейшим спиртом. Соприкасаясь с белым пламенем, вода с диким свистом превращалась в пар, вскипала и разлеталась брызгами горящей смолы.

— Назад! Назад!

Ослепительно-белый, местами дающий призрачный сиреневатый оттенок огонь от этой влаги лишь злее вгрызался в тюки, подгоняемый изнутри какой-то неведомой силой.

Даже у привычных к дыму лошадей из пожарных обозов начинала идти пена изо рта — воздух стал ядовитым. Пожарные, замотав лица мокрыми тряпками, едва удерживали рвущиеся из рук стволы, глядя, как их усилия лишь раздувают этот белёсый ад.

Брандмейстер, оценив масштаб катастрофы, закричал:

— Прекратить воду!..

Но было поздно — пакгауз уже гудел изнутри, как раскалённая печь. Поняв, что склад номер семь обречён, брандспойты спешно развернули на соседние строения. Пожарным оставалось лишь бессильно отсекать огонь от остального порта, удерживая водяную завесу над соседними крышами, и сквозь гарь смотреть, как огромное каменное хранилище за считанные минуты гибнет в бешеном огне.

К рассвету, когда первые серые лучи петербургского солнца пробились сквозь мутную завесу дыма, на месте огромного пакгауза осталось лишь дымящееся озерцо застывшей чёрной гари и закопчённые, растрескавшиеся от жара скелеты кирпичных стен, заваленные горами остывающего шлака.

Над Гутуевским островом повисла тяжёлая тишина. Только где-то в глубине развалин сухо потрескивали обугленные балки оседающих перекрытий.

* * *

Доклад о пожаре на Гутуевском острове лёг на стол Виноградова ровно в семь утра. Пётр Степанович читал, не пропуская ни строчки: белый огонь, вязкое пламя, иней на булыжниках. Он помнил этот почерк. За последние полгода подобные отчёты ложились к нему не единожды. Так горели только каучуковые склады и только сырьё лучшего качества. Анастасия Андреевна Ардашникова, чей кабинет в Регистрационном бюро за эти месяцы превратился в настоящую лабораторию, была лаконична. В её анализах, подшитых к делу, раз за разом мелькали одни и те же термины: «аномально высокая температура», «неустановленный окислитель», «следы фосфорных соединений». Ардашникова не была склонна к фантазиям, но в последнем рапорте сухим канцелярским языком намекнула: события имеют системный характер.

Его мысли переключились на третий этаж, где за своим столом обживался Смолокуров. Тарас Петрович только первую неделю как вышел на новое место службы и вряд ли ещё успел вникнуть в ход текущих дел. Но Виноградов хорошо помнил девяносто шестой год. Помнил, как Смолокуров, тогда ещё пристав с Васильевского, подал доклад Лисичкину о контрабанде каучука. Тогда следствие как-то заглохло: Смолокурова внезапно за успешное раскрытие дела о другой контрабанде — опиума — отправили в Архангельск с повышением, а новый пристав, Василий Ухов, особой прыти не проявил.

— А ведь Смолокуров тогда был прав, — негромко проговорил Виноградов самому себе.

Виноградов придвинул к себе чистый лист и размашисто начертал резолюцию:

«Коллежскому асессору Смолокурову Т.П. Поручить расследование дела №412 (Гутуевский склад). Экспертное сопровождение — Ардашникова А.А. Лично».

Пётр Степанович принял решение. В его распоряжении был один из лучших экспертов и опытный «земной» сыщик, обладающий сметкой и чутьём на ложь. Ему было неважно, что было между ними когда-то, как они посмотрят друг на друга спустя два года.

Виноградов сложил бумаги в папку и нажал на звонок, вызывая секретаря.

— Срочно послать за Смолокуровым и Ардашниковой.

Курьеров отправили немедленно: одного — совсем рядом, на Фонтанку, другого — чуть дальше, через мост, на Моховую. Дело не терпело отлагательств: до начала занятий в присутствии оставалось ещё часа три, но пепелище на Гутуевском острове ждать не могло.

Анастасия Андреевна явилась первой.

Новость о возвращении Смолокурова всё это время держала её в постоянном напряжении, и этот экстренный вызов стал завершением очередной бессонной ночи. Она собиралась в спешке — наскоро заколола волосы, оставив несколько непослушных прядей у шеи, не стала как следует затягивать корсет, отчего платье сидело чуть свободнее обычного. Впрочем, её это сейчас совершенно не заботило.

В кабинете замминистра она держалась прямо и бесстрастно, крепко сцепив руки на коленях, хотя внутри всё сжималось от волнения.

Через десять минут дверь распахнулась и в кабинет ворвался Тарас.

Он не вошёл — он влетел.

И резко замер на пороге, увидев Анастасию.

Было видно, как он спешил — запыхался, мундир топорщился, словно он надевал его на бегу, а лицо ещё хранило следы прерванного сна и спешного бритья: на подбородке краснел едва заметный порез.

— Проходите, Тарас Петрович, садитесь, — Виноградов кивком указал на свободный стул напротив Ардашниковой. — Времени мало. С Анастасией Андреевной вы уже знакомы, так что обойдёмся без формальностей.

Тарас несколько секунд продолжал стоять на месте, и только потом, спохватившись, шагнул вперёд, не сводя взгляда с Анастасии.

— Здравствуйте, Анастасия Андреевна, — выдохнул он, садясь и стараясь унять колотящееся сердце.

— Здравствуйте, Тарас Петрович, — ровно отозвалась она, едва повернув голову, и тут же перевела взгляд на Виноградова. — Как всегда, заставляете себя ждать.

— Я не виноват, что живу дальше вас… — начал было он, но Виноградов резко хлопнул ладонью по папке.

— Господа, прекратите препирательства! — отрезал Виноградов. — К делу! — Пётр Степанович постучал пальцем по рапорту. — Ночью на Гутуевском сгорел каучук «Шварца и сыновей». Тарас Петрович, я вызвал вас, потому что вы два года назад на Васильевском копали под подобное. У вас тогда были верные мысли, хоть дело и заглохло.

Анастасия подала голос:

— Василий Игнатович Ухов тоже обращался ко мне по пожарам в Галерной гавани год назад… — Она мельком взглянула на Смолокурова. — Характер пламени там был подозрительно схожим.

Виноградов кивнул:

— Вот и хорошо… Анастасия Андреевна, введите коллегу в курс дела.

Анастасия придвинула к себе папки, одну протянула Смолокурову.

— Здесь результаты анализов по предыдущим случаям. Обратите внимание на температуру горения, которая значительно превышала возможную при обычном возгорании каучука. Кроме того…

Она раскрыла верхнюю.

— …в образцах неизменно обнаруживаются соединения фосфора и остатки вещества, которое, предположительно, служит дополнительным окислителем.

— Любопытно, — негромко заметил Виноградов.

— Вода не только не тушит такое пламя, но и усиливает реакцию. Именно поэтому пожарные расчёты фактически оказываются бессильны.

Анастасия перевернула лист, и в этот момент свет лампы поймал золото и камень на её безымянном пальце.

Тарас скользнул взглядом по её руке. Настя заметила, как на мгновение глаза его сузились, но лицо осталось совершенно непроницаемым. Он не вздрогнул, не нахмурился, не отвёл глаз — лишь на долю секунды задержал взгляд на кольце, а затем так же спокойно уставился в бумаги.

Анастасию это равнодушное спокойствие укололо сильнее, чем если бы он устроил сцену. Она разозлилась — и на его безразличие, и, главное, на саму себя — за то, что ей вообще оказалась важна его реакция. Настя вскинула подбородок и подпустила в голос яду:

— Боюсь, однако, Тарас Петрович, вам будет тяжело понять, о чем я говорю. Слишком специфическая терминология.

Он небрежно откинулся на спинку стула.

— Отнюдь, любезная Анастасия Андреевна. В Архангельске мне, как полицмейстеру, пришлось в спешном порядке восполнять пробелы в знаниях. Руководство Ганса Гросса для судебных следователей я изучил… как вы мне и советовали… от корки до корки… Ну и «Судебный вестник» почитываю… регулярно… Так что, надеюсь, в терминологии не запутаюсь. Продолжайте.

Анастасия едва заметно хмыкнула. Как советовала… Он, оказывается, помнил… Она торопливо перевела взгляд обратно на листы. И больше не подняла на него глаз, уставившись в свои бумаги, лишь несколько раз нервным, почти резким жестом поправила воротничок, словно он внезапно стал ей тесен. Главное — не смотреть на него, не видеть этого бесящего спокойствия.

Формулы, цифры сменяли друг друга, складываясь в стройную картину, которую Тарас ещё вчера, вероятно, разобрал бы без особого труда.

Сегодня было труднее.

Он слушал, заставлял себя вникать, кивал в нужных местах и даже успевал ухватить смысл: температура горения, остатки вещества, интенсивность реакции…

А потом вдруг понимал, что уже несколько секунд смотрит вовсе не в записи.

А на неё.

На выбившуюся у шеи прядь, на разрумянившиеся щёки, на дрожащие пальцы, поправляющие листы.

На карандаш, нервно постукивающий по полям рапорта.

Она похудела. Нет… Скорее стала взрослее. И ещё красивее.

«…реакция продолжается даже после…»

Он моргнул. Что продолжается?

«…образцы направлены…»

Надо же… она всё так же хмурится, подбирая нужное слово…

Он заставил себя смотреть в бумаги.

«…предыдущие три случая…»

Опять на неё.

Только один раз Анастасия всё же сбилась. Совсем чуть-чуть.

Потому что на мгновение слишком ясно представила, что если вот сейчас он опять поднимет глаза и всё так же бесстрастно посмотрит на неё, она швырнёт в него этой чёртовой папкой. За это его спокойное безразличие. А ещё за Архангельск, за два года молчания, за все бессонные ночи, в которые она убеждала себя, что ей давно всё равно. За то, что утешился и живёт новой жизнью.

— …следы фос… — она остановилась на полуслове.

Мысль была такой нелепой, что она сама испугалась её и ещё крепче стиснула карандаш.

— Анастасия Андреевна? — спокойно напомнил Виноградов.

— Простите.

Она быстро нашла нужное место.

— …следы фосфорных соединений…

«Следы фосфорных соединений…» — доносилось до него словно издалека.

Виноградов сидел прямо напротив, и Тарас вынужден был держать лицо каменным, а взгляд — прикованным к папке. Он то и дело опускал в неё глаза, машинально переворачивал страницы, когда их переворачивала Анастасия, помечал что-то карандашом там, куда указывала она, старательно пытался что-то запомнить, но…

— …таким образом, можно предположить связь с предыдущими инцидентами. — Анастасия закончила доклад и резко захлопнула папку.

Тарас вздрогнул. На секунду в кабинете воцарилась тишина.

— Вы согласны с выводами эксперта, Тарас Петрович? — спросил Виноградов.

Он поспешно перевёл взгляд на замминистра и кивнул:

— Разумеется.

И только произнеся это, понял, что не имеет ни малейшего представления, о чём именно сейчас шла речь.

Виноградов поднялся.

— Ну, раз всё понятно — не теряйте времени. Берите служебную карету и езжайте прямо на место. Ступайте.

Виноградов махнул рукой, отпуская их.

Пока Анастасия аккуратно собирала бумаги, Тарас быстро забрал свои, сунув во внутренний карман, и первым оказался у двери. Он распахнул её и намеренно замер в проёме так, чтобы Анастасии пришлось пройти вплотную к нему, почти задев. Она остановилась совсем рядом, и выбившаяся прядь качнулась перед его глазами.

— Мне нужно собрать саквояж, — бросила она, глядя куда-то в его пуговицу, и быстро прошмыгнула мимо, едва не зацепив его локтём.

— А мне — одеться. Жду вас во дворе через пятнадцать минут, — отозвался он, глядя ей вслед, и в его голосе прозвучала та самая невозмутимость, от которой у неё внутри вновь всё закипело.

* * *

Утро было промозглым. Серая изморось мелким бисером оседала на шерсти лошадей, на сукне шинели и на всём вокруг. Тарас стоял у колеса служебной кареты, прислонившись спиной к кузову и глубоко затягиваясь. Он курил, не сводя глаз с тяжёлой входной двери.

В полумраке служебного двора, ещё скрытого густым туманом, ярко вспыхивал и гас красный огонёк его папиросы. Это было первое, что увидела Анастасия, выйдя на крыльцо.

Только лишь дверь отворилась, выпуская её — с громоздким саквояжем, который тянул её плечо вниз — как Тарас тут же резким щелчком отправил папиросу прочь. Красная искра прочертила в тумане короткую дугу и с влажным шипением погасла в холодной луже. В три широких шага он оказался рядом.

— Давайте сюда, — коротко сказал он, перехватывая ручку.

Она не стала спорить — вес кожаного баула с реактивами и пробирками толстого стекла был действительно внушительным. Их пальцы на мгновение встретились на холодной коже. Анастасия чуть дёрнулась, но саквояж не отпустила, пока он не перехватил его полностью.

Она едва заметно поморщилась от запаха крепкого табака.

— Вы курите, Тарас Петрович? — спросила она, когда они подошли к карете. — Раньше за вами этого не водилось.

— Иногда, — он коротко глянул на неё, открывая дверцу. — Помогает успокоиться.

Он привычным жестом подал руку, но Анастасия проигнорировала его ладонь, ловко взобравшись на подножку сама. Тарас сжал пальцы в кулак и лишь вздохнул, глядя на её спину, затем поставил саквояж на сиденье рядом с ней. Анастасия тут же подтянула его к себе, водрузив на колени, словно создавая баррикаду. Тарас молча забрался следом и захлопнул дверцу.

Лошади рванули с места, и карета загрохотала по мокрой брусчатке.

Путь от Фонтанки до Гутуевского острова был неблизким — почти полчаса спешной езды через весь город.

Тарас, немного отойдя от первой встречи, со стыдом вспомнил о том, что прослушал половину доклада. «Поплыл, как гимназист», — выругался он на себя. Придвинулся ближе к тусклому каретному фонарю у себя над плечом, расстегнул верхнюю пуговицу шинели и достал из внутреннего кармана смятые листы отчётов. Развернул их на коленях, и, хмуря брови, стал вчитываться, пытаясь восстановить и собрать воедино всё то, что упустил в кабинете у Виноградова. Из-за тряски жёлтый огонёк мельтешил и прыгал по строчкам, напрягая глаза. Висок отзывался привычной тупой ломотой, но ритмичный стук колёс помогал собраться и сосредоточиться. Тарас читал, теперь уже осмысленно делая пометки карандашом, но всё равно то и дело бросал быстрые взгляды на свою спутницу.

Анастасия сидела, отвернувшись к запотевшему окну. За стеклом мелькали набережные, мосты, редкие прохожие, сливаясь в одно бесконечное пятно. Но она смотрела сквозь них, не замечая. Лишь бы не смотреть на него.

Её била мелкая дрожь. Не от холода — от близости этого человека, который два года назад был для неё всем, а потом бросил её, даже внятно не объяснив причин, и исчез. Вычеркнул из своей жизни, а сейчас сидит в метре от неё как ни в чём не бывало, всё такой же невыносимо спокойный, как и в кабинете.

Но не смотреть — не значит не думать. Да и в отражении стекла она всё равно видела его. И злилась. Злилась на то, что он почти не изменился. Не подурнел от своих архангельских ветров — то же чистое, хоть и немного обветренное лицо. Словно эти два года прошли для него не на краю света, а где-то на модном курорте. «Как сыр в масле катался», — заключила она. Ни одного седого волоса в густой шевелюре, даже всё та же лихо закрученная чёлка ещё длиннее да волнистее. «Чтоб Глашкам-Парашкам нравиться». Только-только жену схоронил, траур глубокий, а он усы вон как аккуратно подровнял — явно для того, чтобы не кололись при поцелуях. «Для своей цветочницы старается», — с отвращением подумала она. Сразу видно: вообще эти два года горя не знал, пока она тут…

Ещё и зыркает на неё своими бесстыжими глазами…

Карету нещадно трясло на скользкой мостовой, и в тишине салона было слышно, как в бауле на её коленях тихонько позвякивают стеклянные пробирки.

— Склад «Шварца и сыновья»… аномально высокая температура… — Тарас внезапно нарушил молчание, ткнув пальцем в соответствующий абзац, — объясните этот момент. Если белый фосфор вступил в реакцию с этим составом, почему не было вспышки сразу? И в прошлых отчетах не везде фигурировало присутствие серы как катализатора. Вы абсолютно уверены, что она там вообще была?

Анастасия медленно повернула голову и посмотрела ему в глаза. Если бы взгляды могли сжигать, от бывшего полицмейстера осталась бы лишь горстка пепла.

— Если бы вы не отвлекались во время доклада, а внимательнее слушали, Тарас Петрович, вы бы не задавали таких вопросов, — ядовито отрезала она.

Тарас взглянул на неё, но ничего не ответил.

Тогда Анастасия продолжила:

— Да, я уверена. Я сама перепроверяла все пробы. Фосфорные соединения и сера были заложены в качестве ускорителей до начала основного возгорания. Взрыв произошёл, когда испарения в замкнутом пространстве склада достигли критической концентрации. Вы же утверждали, что изучили Гросса «от корки до корки», — поддела она его. — Должны помнить базовые принципы химического воспламенения.

Тарас слушал молча, слегка нахмурившись.

От внезапного резкого толчка на повороте карету дёрнуло. Тарас непроизвольно поморщился, зажмурился и прижал пальцы к виску. Затем раздражённо откинул упавшие на глаза волосы.

И тут она увидела. Выше правой брови, уходя под непокорную прядь, тянулся наискосок рваный, рельефный рубец. Совсем рядом с виском. Внутри всё похолодело.

«Господи… ещё немного — и…»

«Не смей, — тут же зло приказала она самой себе. — Жив же. Жив, здоров и чёлку крутит. Вертихвост.»

Тарас заметил, куда устремился её взгляд. Почти незаметно провёл ладонью по волосам, машинально прикрывая шрам чёлкой, и снова опустил глаза в отчёт.

— Я слушал, — глухо отозвался он.

Анастасия фыркнула.

— Просто я не умею делать несколько дел одновременно, когда… — он запнулся, взглянув на неё, — когда обстоятельства складываются против меня.

Она дёрнула плечом и, поджав губы, вновь отвернулась к окну.

Тарас открыл было рот, чтобы задать следующий вопрос, как их опять сильно тряхнуло на выбоине. Анастасия, не успев ухватиться за поручень из-за стоящего на коленях саквояжа, не удержала равновесия. Её с силой швырнуло вперёд, баул опасно накренился, пробирки внутри отчаянно звякнули, и она едва не полетела лицом прямо в грудь Тараса.

Тот среагировал мгновенно: отшвырнув бумаги, выбросил руки навстречу, упираясь ладонью в саквояж и одновременно придерживая Анастасию.

Она замерла, уткнувшись лбом в его рукав, чувствуя, как близко оказалось его лицо и как пахнет табаком от пальцев, сжимающих её плечо.

Затем Тарас убрал руки — медленно, словно нехотя.

Анастасия сразу же отпрянула назад, вжимаясь в угол кареты и снова загораживаясь своим баулом.

— Благодарю, — процедила она, не глядя на него.

— Лучше было бы, если б вы поставили свои пробирки на сидение, а не баррикадировались ими от меня.

— Лучше было бы, если бы утром вы явились к Виноградову раньше! Тогда нам не пришлось бы гнать по этим колдобинам как сумасшедшим!

— Вы опять за своё, — огрызнулся Тарас. — Я не умею летать, Анастасия Андреевна. И не я назначал время встречи. Будьте добры не попрекайте меня тем, в чём я не виноват.

— Вы всегда находите оправдания. То расстояния, то обстоятельства.

Анастасия ещё крепче вцепилась в свой саквояж.

— Вы хоть понимаете, что мы можем там вообще ничего не найти?!

Тарас вздохнул. Его раздражение моментально утихло — он слишком ясно видел, как она напряжена.

— Найдём, — мягко, но твёрдо сказал он. — Если там был фосфор, он оставляет следы, которые… которые не смоет…

— Ничто не смоет.

— Да, спасибо.

Остаток пути до Гутуевского порта они проделали в молчании. Когда колёса, наконец, заскрипели по портовой грязи и карета остановилась, Тарас не успел даже шевельнуться, чтобы открыть дверцу. Анастасия выскочила сама, едва дождавшись, пока кучер зафиксирует ступеньку.

Тут же её ботинок с неприятным чавканьем погрузился в густую кашу из сажи, воды и конского навоза, оставшуюся после ночного тушения.

— Чёрт… — выругалась она, дёрнув ногой.

Тарас, выбиравшийся следом, остановился на подножке и слегка поднял бровь, наблюдая за её попытками освободить ногу из чёрной жижи. На его лице отразилось сложное чувство: то ли раздражение от её поспешности, то ли что-то, похожее на восхищение.

— Впечатляет, — спокойно заметил он, аккуратно спрыгивая на относительно сухой участок брусчатки, стараясь не повторить её ошибки. Затем вытащил саквояж и посмотрел на Анастасию с тем самым непроницаемым, невозмутимым выражением лица, которое её так бесило.

— Куда его? — спросил он, оглядываясь по сторонам. — Здесь всё одно сплошное «чёрт».

Анастасия повертела головой, выискивая место посуше среди этого апокалипсиса, одновременно сердито обтирая ботинок о край лежащей рядом доски.

— Вон туда, — махнула она рукой на уцелевший обломок кирпичной кладки. — На возвышение.

И, помолчав, с трудом выдавила из себя вежливое:

— Пожалуйста.

— Как скажете, Анастасия Андреевна, — пожал плечами Тарас и зашагал по грязи к указанному месту.

Тарас поставил саквояж на край кирпичной кладки, стараясь не запачкать кожу в едкой саже, покрывавшей всё вокруг. Металлические застёжки баула глухо брякнули.

— Извольте, — ровно произнёс он. — Ваша лаборатория доставлена. — И отошёл на полшага.

Анастасия молча кивнула. Она заставила себя перестать обращать внимание на промокший ботинок, щёлкнула замками и откинула крышку — пробирки в гнёздах не пострадали при тряске.

Тарас огляделся. Полицейское оцепление переминалось с ноги на ногу поодаль, стараясь не лезть в грязь. Пожарные уже свернули рукава, оставив после себя лужи и развороченную чёрную землю.

— С чего начнёте, Анастасия Андреевна? — спросил он, поправляя ворот шинели и надвигая шапку чуть ниже на лоб. Ветер с залива пробирал до костей.

— Мне нужны образцы золы из самого эпицентра. И соскобы с уцелевших стен, где пламя было наиболее сильным.

Тарас оглядел пожарище, задержал взгляд на провале у дальней стены, где камень побелел и пошёл трещинами.

— Там прогорело сильнее всего, — он уверенно указал рукой в кожаной перчатке. — Начнём оттуда.

Она проследила за его жестом и коротко кивнула. Возражать было нечего — эпицентр и правда просматривался чётко.

— Пойдёмте?

Тарас обернулся.

— Пойдёмте. Только держитесь за мной. Ступайте след в след… если не хотите потерять в этой каше второй ботинок.

Он вновь подхватил баул, и они двинулись к дальнему провалу. Идти было трудно: под ногами хлюпала грязная жижа, воняло палёным, воздух был тяжёлым и влажным. С залива дул ветер, но дыма не разгонял — тот словно прилип к земле.

Тарас шагал первым, то и дело оглядываясь на Анастасию. Шинель тяжело распахивалась при каждом шаге, полы вскоре покрылись грязью, но Смолокурову было плевать. Он двигался осторожно, но быстро, проверяя сапогом обгоревшие доски, прежде чем позволить Анастасии наступить на них. Она шла, подобрав юбку и стараясь попадать в его следы.

У провала они остановились. Тарас поставил саквояж повыше — так, чтобы ей было удобно, — и Анастасия достала стеклянные пробирки с притёртыми крышками и длинный пинцет.

Земля здесь была не просто чёрной. Она покрылась странным, слегка белёсым налётом, похожим на крупную соль. Анастасия потянулась пинцетом к этому налёту, но каблук скользнул по мокрой глине. Она опять чертыхнулась, балансируя на краю. Тарас молча шагнул мимо неё, прямо в грязную жижу воронки.

— Давайте вашу посуду, — он протянул руку, не оборачиваясь.

Анастасия замешкалась на секунду, но всучила ему склянку. Тарас присел на корточки там, где только что скользила она, и аккуратно, стараясь не касаться налёта руками, сдвинул кусок породы в стекло.

Ноздри его вдруг дрогнули. Он замер, принюхиваясь.

— Чувствуете? — спросил он, закрывая пробирку.

— Запах чеснока, — кивнула Анастасия. — Это он. Белый фосфор.

— А ещё серой пахнет, — добавил Тарас. — И чем-то сладковатым. Как жжёный сахар.

Анастасия удивлённо покосилась на него.

— Жжёный сахар? Тарас Петрович, вы уверены, что не проголодались? Может, вам пирожное мерещится?

Он не принял шутку. Втянул воздух ещё раз — коротко, хищно, по-собачьи. И добавил, поднимаясь:

— Мерещится не мерещится, а пахнет. И пахнет не просто гарью.

— Ну, если пахнет… — начала она и замолчала, глядя на его профиль, застывший на фоне серого ноябрьского неба. — Знаете, Тарас Петрович… Ваш нос… он по-прежнему прекрасен.

Тарас моргнул и застыл с пробиркой в руке.

— Вы про нюх или про форму? — вырвалось у него.

И тут же зажмурился — крепко, как всегда в такие моменты.

Опять не то.

А когда открыл глаза, Анастасия уже шагала к новой точке.

Тарас задумчиво почесал кончик носа, глядя ей в спину.

Сладковатый оттенок дыма, которому здесь было решительно не место, по-прежнему стоял в ноздрях. Как если бы в аду пахнуло кондитерской.

Вдруг Анастасия остановилась и обернулась к нему:

— И вот что ещё, Тарас Петрович… Уже понятно, что это не самовозгорание, — каучук так не горит. Он обычно выделяет много копоти, а тут… Копоти почти нет, кирпич превратился в известь, запахи эти… температура чудовищная… В общем, хочу сказать — чтобы вызвать горение такой интенсивности, фосфор должен был, скорее всего, находиться с серой в одной замкнутой ёмкости. Какая-то капсула, бутыль или…

— Понял…

Тарас очнулся, тряхнул головой и сунул пробирку в саквояж. Затем осмотрелся, подобрал с земли обломок железного прута — один из многих, что остались от рухнувших перекрытий, — и двинулся вдоль края воронки. Концом прута он разгребал месиво из земли и сажи, откидывая в сторону куски сгоревших досок, переворачивая спёкшиеся комья. Сапоги вязли в мокрой глине, пальцы на ветру от холодного железа мёрзли даже в перчатках, но он продолжал — методично, шаг за шагом.

Ничего.

Прошёл ещё немного. Прут скрёб по битому кирпичу, по хлюпкой глине, по лужам, подёрнутым сальной плёнкой. Тарас уже хотел вернуться и зайти с другой стороны, когда прут внезапно глухо звякнул обо что-то твёрдое. Тарас остановился. Носком сапога сдвинул чёрную жижу в сторону. В грязи между обгоревшими балками тускло блестел небольшой, оплавленный металлический предмет.

Тарас отбросил железку — та с коротким стуком упала на битый кирпич, — и присел на корточки. Осторожно, не снимая перчаток, извлёк находку. Поднялся и начал разглядывать. Она была размером с ладонь, плоская, прямоугольной формы, с сильно обгоревшими краями. Видимо, когда-то это была жестяная коробочка — но теперь её поверхность пошла пузырями, а крышка намертво прикипела.

— Анастасия Андреевна, — позвал он, оборачиваясь. — Взгляните.

Она подошла, на ходу откинув тыльной стороной ладони прядь с лица. В другой руке — пинцет и пробирка с образцом золы. Тарас протянул ей находку на раскрытой ладони.

— Это может быть она? Та самая ёмкость? — спросил он.

Анастасия наклонилась, разглядывая, но в руки брать не стала.

— Не знаю. Но это явно не часть оборудования. Слишком маленькая, слишком хрупкая. Пойдёмте отсюда, — она кивнула в сторону саквояжа. — Я сложу всё на место.

Он двинулся следом, продолжая вертеть коробочку в пальцах.

— Может, конечно, это просто мусор… — заметил он, когда они дошли. И добавил, доставая из кармана платок: — Но вообще-то Гросс пишет, что в очаге пожара следует искать необычные предметы, особенно металлические. Если они оплавились с одной стороны, можно понять, откуда шёл огонь.

Она поставила пробирку в гнездо и раздражённо перебила его:

— Я знаю, что пишет Гросс. Не надо мне пересказывать.

— Я не вам. Я вслух.

— Отрадно, что вы хоть что-то говорите вслух, а не только про себя.

— Анастасия Андреевна, — он наконец поднял на неё глаза и позволил себе лёгкую усмешку, — вы сегодня ядовитее фосфора.

— А вы сегодня слишком наблюдательны. Непривычно.

— Может быть, я всегда был наблюдательным. Просто вы не давали мне шанса это показать.

Это я не дала?!

Она резко отвернулась.

Тарас шагнул было ближе.

— Анаст…

Она со всей силы захлопнула крышку.

И не глядя, бросила ему через плечо:

— Шансы нужно заслужить, Тарас Петрович. А не уезжать за ними в Архангельск.

Тарас застыл.

Попытался что-то ответить.

Потом молча склонил голову.

Расправил платок — почему-то пальцы слушались плохо, наверно, от холода, — и принялся заворачивать в него коробочку — очень тщательно, очень аккуратно.

Анастасия защёлкнула замки и, так и не взглянув на него, направилась к уцелевшему фрагменту перегородки.

Тарас медленно убрал свёрток в карман. Постоял ещё секунду, всё так же не поднимая головы. Вздохнул. Подхватил баул и двинулся за ней следом.

* * *

Остаток осмотра прошёл почти в тишине. Анастасия брала пробы ещё в нескольких точках, занося записи в блокнот. Тарас обходил периметр в поисках хоть каких-то следов, но после ночной суеты пожарных больше ничего найти не удалось. Саквояж он носил с собой, ставил на землю, когда она просила, и поднимал снова, не дожидаясь напоминаний.

Когда выбрались обратно к карете, он молча подал ей руку. На этот раз она оперлась без возражений — усталость брала своё. Саквояж он поставил на сиденье рядом с ней и забрался следом.

— В лабораторию? — спросил он.

— В лабораторию, — кивнула она.

Тарас захлопнул дверцу и велел кучеру трогать.

Некоторое время ехали молча.

Тарас, глядя в запотевшее окно, негромко спросил:

— Анастасия Андреевна… Вы сказали, что это был поджог… А можно смешать эту адскую смесь так, чтобы пожар начался не сразу? Час, два после того, как склад заперли?

Она помолчала. Потом ответила, и в голосе её снова проскользнуло раздражение — то ли на него, то ли на то, что он опять задал правильный вопрос:

— Можно. Тогда искать надо не того, кто спичку бросил, а того, кто механизм оставил.

— Или того, кто его сконструировал, — добавил он.

Она резко повернулась к нему. Слово «сконструировал» явно задело её сильнее, чем она хотела показать.

— Вы, кажется, и без меня неплохо справляетесь. Стоило уехать в Архангельск, чтобы начать думать?

Он встретил её взгляд — усталый, но не злой.

— Стоило уехать в Архангельск, чтобы понять, что я потерял.

Оставшийся путь прошёл в совершенном молчании, но молчание это было уже не таким напряжённым, как утром. Усталость притупила острые углы. Пару раз Анастасия ловила себя на том, что смотрит на его висок — туда, где под волосами, как она теперь знала, прячется шрам, — и отводила взгляд раньше, чем он успевал заметить.

…этот взгляд не зависит от твоей воли

и не выражает никаких чувств,

а лишь неизменно сам собой становится

теплым и ласковым, когда ты

обращаешь его на женщин…

Стефан Цвейг, «Письмо незнакомки»

В лабораторию он её проводил. Нёс саквояж до самой двери, не обращая внимания на её вялые протесты. В Регистрационном бюро было тихо — час был ранний, посетители ещё не подтянулись.

За столом у окна сидел сухощавый господин в очках. При виде Анастасии он поднялся, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Анастасия Андреевна, вы уже вернулись? Я думал, осмотр займёт больше времени.

— Вильгельм Карлович, доброе утро, — она кивнула, проходя к своему столу. — Позвольте представить: Тарас Петрович Смолокуров, чиновник особых поручений. А это Вильгельм Карлович Лаубах, начальник бюро и мой коллега.

Мужчины обменялись короткими поклонами. Лаубах с интересом разглядывал Смолокурова поверх очков.

— Наслышан, — сказал он с лёгким акцентом. — В министерских циркулярах и «Вестнике полиции» писали о ваших нововведениях в архангельской полиции. Антропометрическая картотека — это весьма солидно. Но, честно говоря, меня особенно впечатлило, что вы там применили метод выявления скрытых отпечатков с помощью паров йода. Не каждый полицмейстер пользуется новинками, а уж тем более решается внедрять передовой опыт в глубинке. Это заслуживает уважения. Рад познакомиться лично.

— Взаимно, — коротко ответил Тарас, опуская саквояж на стул возле стола Анастасии. — Но это во многом заслуга госпожи Ардашниковой. Это она научила меня всем этим заморским премудростям. — Он бросил на неё взгляд. — Моей задачей было только заставить подчинённых использовать их на практике.

Анастасия отвела глаза. Лаубах переводил взгляд с одного на другого с едва заметной улыбкой.

Тарас, почувствовав, что пауза затянулась, шагнул ближе к её столу.

— Анастасия Андреевна, так я оставляю коробочку? — тихо спросил он.

— Оставляйте. Я посмотрю, что можно из неё выудить.

Он кивнул, достал из кармана завёрнутую в платок находку и положил на край стола.

— Тогда до вечера. Жду ваших выводов.

— Непременно.

Тарас ещё раз коротко поклонился Лаубаху и вышел.

В лаборатории повисла тишина. Лаубах дождался, пока дверь за Смолокуровым закроется, затем перевёл взгляд на Анастасию. Она уже облачилась в рабочий фартук и, не глядя на него, раскладывала пробирки, помечая каждую карандашом и сверяясь с записями в блокноте.

— Так это и есть ваш Смолокуров?

Анастасия на мгновение замерла, затем продолжила перебирать пробирки.

— Почему все всегда говорят «ваш»? Почему он непременно «мой»?

— Разве это не так?

— Нет.

Лаубах хмыкнул и поправил очки.

— Он так смотрит на вас.

— Как? — она наконец оторвалась от пробирок.

— Так, словно…— Лаубах помедлил, подбирая слово, — …словно вы для него единственная женщина в мире. Это… это было заметно.

Анастасия фыркнула.

— Ах, это… Он на всех так смотрит, Вильгельм Карлович. Уж я-то знаю. Это у него дар — смотреть так, что каждая дура рядом с ним чувствует себя единственной. А потом он уезжает в Архангельск.

Лаубах улыбнулся уголком губ.

— Вы или не каждая дура, или он смотрит всё-таки иначе. Но вам, безусловно, виднее.

— Именно, — отрезала она и потянулась за завёрнутой в платок коробочкой.

Попутно она бросила короткий взгляд на Лаубаха — тот, продолжая улыбаться, уже вернулся к своим бумагам. Анастасия, закатив глаза, покачала головой, а потом осторожно, кончиками пальцев развернула ткань. Оплавленная жестянка тускло блеснула в свете лампы. Она повертела находку, поднесла ближе к огню, прищурилась, пытаясь разглядеть хоть какие-то следы надписей или клейма. Ничего. Только пузыристая, спекшаяся жесть.

— Ну-с, голубушка, — пробормотала она себе под нос, пряча платок в карман фартука и доставая лупу, — и что вы такое? Вильгельм Карлович, будьте добры, подайте мне шпатель. И растворитель. Попробуем вскрыть.

Лаубах молча поднялся и направился к шкафу с реактивами.

Анастасия придвинула коробочку к себе. Работать с вещественными доказательствами было куда проще, чем с собственными мыслями. И куда привычнее.

Тарас вышел из Регистрационного бюро, плотно притворив за собой дверь, и на секунду замер в полутьме коридора, прислушиваясь к тому, как внутри пульсирует боль. Она начиналась где-то в затылке, расползалась к вискам, сжимала голову, словно невидимым обручем. Недосып, тряска, проклятая ноябрьская сырость, а главное — присутствие Анастасии.

Он не сразу пошёл к себе. Спустился по чёрной лестнице во двор, вдохнул влажный холодный воздух. Достал папиросу, прикурил, глубоко затянулся. Дым обжёг горло, но не принёс облегчения. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как морось оседает на брусчатке, как расплываются в лужах жёлтые пятна фонарей.

Мысли были тяжёлые, вязкие, как эта ноябрьская грязь под ногами.

Он знал, что виноват. Знал с самого начала, ещё там, на скамейке у министерства, когда вместо того, чтобы сказать ей правду, начал городить какую-то чушь про разные дороги и неподходящую жизнь. Он снова и снова прокручивал в голове тот момент, и каждый раз сердце сжималось от стыда и тоски. И всё же, где-то глубоко, под этим стыдом, под пониманием своей вины, жила обида. Та самая, которую он не позволял себе вытаскивать на свет, но которая никуда не девалась.

За два года — ни одного знака.

Он первые месяцы в Архангельске ещё ждал. Приходил домой, смотрел на стол — нет ли письма? Надеялся, что хоть через Ухова, хоть через кого-нибудь до него долетит весточка. Пусть не прощение — просто намёк, что он ей нужен. Что её любовь сильнее обиды.

Но весточки не было.

Он сам себе говорил: «Ты её бросил. Ты решил за неё. С какой стати она будет тебе писать?» Умом всё понимал. А сердце — сердце отказывалось принимать эту логику. Потому что он знал Анастасию Андреевну Ардашникову. Знал, как она умеет добиваться своего. Если ей что-то было нужно, она доставала это из-под земли, из горла вырывала, не отступала ни перед чем. Да, Виноградов сказал: хлопотала. Но как за следователя. Не как за жениха… пусть и бывшего… А после не сделала больше ни одного шага. Значит, не так уж она его и любила. Она отреклась от него так же, как он от неё.

И теперь у неё есть другой. Кольцо на пальце. Новая успешная жизнь, в которой ему, Тарасу, места нет.

Тогда почему же столько ненависти?

Тарас сделал ещё одну затяжку и медленно выпустил дым, глядя в пустоту. Почему она смотрит на него так, будто он лично устроил все пожары на свете? Почему каждое её слово — как удар? Ведь если не нужен, если отреклась, — откуда это? Неужели только из-за того, что он когда-то посмел решить за неё? Гордыня? Месть? Или?.. Нет. Никаких «или».

Боль уже не просто пульсировала — она раскалывала череп изнутри. Тарас затоптал окурок и, достав из кармана коробочку с порошком, который всегда носил с собой после ранения, высыпал на язык щепотку, запил глотком воды из фляжки, которую тоже таскал с собой. Морщась, проглотил. Потом выкурил ещё одну папиросу — просто чтобы занять руки и дать себе время.

Постепенно боль отступила, стала глуше, терпимее. Он выпрямился, встряхнул плечами и заставил себя идти в кабинет.

Там было тепло и тихо. Иван сидел за своим столом, перебирая какие-то бумаги, и поднял голову при звуке шагов.

— Тарас Петрович, вы бледны. Всё ли в порядке?

— Всё в порядке, — отрезал Тарас, вешая шинель. — Голова разболелась. Уже отпустило.

Он сел за стол, ослабил воротник. Подвинул к себе чистый лист, макнул перо. Надо было писать рапорт о поездке, но мысли разбегались.

Сосредоточился, вывел первые строки — «Сего числа, в восемь часов утра, по поручению его превосходительства…»

Писал медленно, старательно. Но мысли то и дело соскальзывали в сторону. «По прибытии на место происшествия…» — и вдруг перед глазами не лист бумаги, а её лицо. «Были обнаружены…» — и уже не скрип пера, а её голос, ядовитый, злой: «Шансы нужно заслужить, Тарас Петрович». «Произведён отбор образцов…» — и снова её спина, когда она уходила от него, не обернувшись.

Положил перо, потёр лоб. Нет, так не пойдёт. Соберись.

Он просидел над рапортом больше часа. Писал о том, что склад сгорел полностью, что пожар начался ночью, около двух-трёх часов, что обнаружены следы некоего вещества, отобранного на анализ. Упомянул коробочку — «предмет неустановленного назначения, с признаками воздействия высоких температур». Писал, зачёркивал, переписывал. Рядом с черновиком росла стопка других бумаг: сводки о похожих пожарах, которые Иван приготовил по его запросу, донесения из участков, газетные вырезки. Мышецкий тихо работал за своим столом, не мешал, лишь изредка бросал короткие взгляды на начальника.

Покончив с рапортом, Тарас перешёл к чтению старых дел. Он отыскивал в них похожие случаи — поджоги складов, странные возгорания с высокой температурой, необычные запахи. Всё, что могло бы пролить свет на сегодняшнюю находку. Делал пометки: свидетели, которые давали путаные показания, сторожа, замеченные в небрежности, фирмы, которые выигрывали от пожаров. Постепенно перед ним вырисовывалась картина — ещё не ясная, но уже не бессвязная.

В какой-то момент он поднял голову и понял, что за окном уже смеркается. Несколько часов прошло. Голова снова давала о себе знать, но уже не так остро. Он потянулся, размял затёкшую шею, покосился на часы. Почти четыре. Анастасия, наверное, уже закончила экспертизу.

По идее, он обязан был пойти вниз лично, забрать документ, выслушать выводы эксперта. Это была его прямая обязанность. Но при одной мысли о том, чтобы снова войти в эту лабораторию, увидеть её поджатые губы, почувствовать на себе её ненавидящий взгляд, — у него внутри всё сжималось. Он не мог. Просто не мог.

Тарас окликнул помощника:

— Иван Александрович! Будьте добры, сходите в Регистрационное бюро. Заберите у госпожи Ардашниковой заключение по изъятой коробочке.

Мышецкий, уже собиравшийся уходить в канцелярию за ежедневной порцией новостей, удивлённо посмотрел на него:

— А вы сами, Тарас Петрович? Обычно же вы сами…

— Идите, Иван Александрович. Мне нужно дописать рапорт.

Мышецкий, кажется, понял больше, чем ему сказали, потому спорить не стал. Кивнул и вышел.

Тарас остался один. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, прислушался к шуму дождя за окном. Он знал, что поступает малодушно, что прячется от неё, но по-другому не мог. Он не хотел злить её. Не хотел злиться сам. По крайней мере, не сегодня.

* * *

Анастасия в это время работала быстро и сосредоточенно. Она позволила себе уйти с головой в дело, и это было спасением. Коробочка лежала перед ней на столе — оплавленная, грязная, с прикипевшей крышкой. Вильгельм Карлович помог с реактивами, спросил, не нужно ли чего, и, получив короткий отказ, тихо вышел. Дальше она действовала одна: сначала осторожно поддела край шпателем, потом нагрела, потом, наконец, вскрыла. Под лупой — тёмный, спёкшийся осадок. Взяла пробы, смешала с реактивами, записала наблюдения.

Через пару часов у неё была полная картина.

Сера. Фосфор. Желатин. Сахарная пудра.

Она откинулась на стуле, глядя на свои записи. Пудра. Именно она дала тот сладковатый запах, который учуял Смолокуров. Желатин при нагревании плавится, а когда он выгорает, фосфор вступает в контакт с серой и сахаром — и начинается реакция. В замкнутой жестяной коробочке всё это тлело, разогревалось, а потом взрывалось чудовищным пламенем.

«Устройство замедленного действия. Время задержки воспламенения — от одного до трёх часов».

Она аккуратно переписала заключение начисто. Подписала. Взглянула на часы. Было уже два пополудни, и она ждала, что Тарас придёт за отчётом. Как раньше, когда он сам приходил к Карпенко — в те времена, когда они разговаривали без ненависти. Она сама не знала, зачем ждёт. Чтобы снова ужалить его? Попытаться вывести из себя, чтоб не стоял с таким спокойным, равнодушным лицом? Или просто чтобы он пришёл?

Она сидела, делая вид, что занята, а сама то и дело бросала взгляд на дверь. В голове уже вертелись слова — злые, отточенные. «Что, сами решились зайти?» Или: «Наконец-то. Я уж думала, вы забыли, куда идти». Или что-то ещё, что причинило бы ему боль.

В коридоре послышались шаги.

Она поправила папку на столе, одёрнула фартук. Внутри было неспокойно. Сердце билось часто, но лицо оставалось холодным и спокойным, как всегда, когда она не хотела выдавать себя.

Мимо.

Она поймала себя на том, что уже дважды переставила одни и те же пробирки с места на место. Встала, подошла к окну, постояла, глядя во двор. Вернулась. Но Смолокуров всё не шёл, и Анастасия, успокоившись, занялась другими делами. Наконец, спустя пару часов, вновь чьи-то шаги. Она подняла голову.

Не его.

Дверь открылась. Вошёл молодой человек, — он приходил уже несколько раз прежде, — Иван Александрович, кажется. Светловолосый, аккуратный, с чуть виноватой улыбкой.

— Добрый вечер, Анастасия Андреевна. Я от Тараса Петровича. Он просил передать, что ему нужен отчёт.

Анастасия на мгновение замерла. Посмотрела мимо него, на дверь, словно там, за его плечом, мог появиться кто-то ещё.

— Вы теперь его помощник?

Тот согласно кивнул.

Она медленно раскрыла папку, проверила, что заключение на месте, закрыла, протянула ему.

— Вот. Возьмите. Я постаралась написать максимально доступно даже для… неспециалиста.

— Благодарю вас, — Мышецкий слегка поклонился.

Он взял папку, и она заметила, что он избегает смотреть ей в глаза. Словно чувствовал неловкость.

— А что же сам господин Смолокуров не почтил нас визитом? Я бы могла сразу ему объяснить, если вдруг что-то всё же окажется непонятным, — спросила она ровно, без выражения.

Мышецкий замялся.

— Тарас Петрович… он очень занят. Пишет рапорт.

— Ах, рапорт… — протянула она. — Ну, разумеется. Рапорт — дело святое.

Она медленно скрестила руки на груди и выжидающе на него посмотрела, давая понять, что разговор окончен. Мышецкий ещё раз поклонился и вышел.

Анастасия осталась стоять у стола, глядя на дверь. В груди поднималась глухая, тяжёлая волна — не то гнев, не то обида, не то разочарование. Он не пришёл. Прислал помощника. Как будто она — просто канцеляристка, у которой можно забрать бумажку.

Она подошла к шкафу с реактивами, открыла дверцу, закрыла. Потом вернулась к столу, убрала пробирки в штатив. Пальцы дрожали. От злости. Или от чего-то другого.

Анастасия заставила себя сесть и заняться записями. Но буквы расплывались перед глазами, и она то и дело ловила себя на том, что смотрит в окно, а не в тетрадь. Сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Он не пришёл. Он не пришёл».

И тут же одёрнула себя: «А чего ты ждала? Он давно уже не приходит. Он давно уже не твой. И не смей называть его Тарасом. Он — Смолокуров. Тарас Петрович. Чужой человек».

Но голос в голове звучал неубедительно.

Она резко выдохнула и вернулась к работе.

* * *

Мышецкий вернулся в кабинет минут через пятнадцать. Положил папку на стол перед Тарасом.

— Вот, Тарас Петрович. Госпожа Ардашникова передала.

— Спасибо, Иван Александрович.

— Кажется, она была немного удивлена тем, что вы сами не пришли.

— Ничего, переживёт, — неожиданно для самого себя буркнул Смолокуров.

* * *

Иван сел на своё место. На душе было муторно. Он, конечно, понимал, что лезет не в своё дело. Но не заметить этого было нельзя.

Он впервые видел Анастасию Андреевну такой. До этого они сталкивались раза три, не больше, и всегда — по делу. Она держалась ровно, вежливо, говорила коротко и по существу. Сегодня же в её голосе звучало что-то другое. Нет, она не сорвалась, не нагрубила. Но тон был странным. И этот её взгляд ему за спину...

А Смолокуров? «Ничего, переживёт». Его весёлый, живой, шумный начальник бросил это равнодушно, как о пустом месте. И голос — усталый, глухой, словно ему действительно всё равно.

Иван сидел, делая вид, что разбирает бумаги, а сам искоса поглядывал на Тараса Петровича. Тот раскрыл папку и ушёл в неё с головой. Но прежде чем начать читать, на секунду замер, глядя на подпись внизу листа. И провёл по ней пальцем — медленно, едва касаясь. Иван заметил это и поспешно отвёл глаза. Ему показалось, что он увидел то, чего видеть был не должен.

За две с лишним недели он успел привыкнуть к Смолокурову. Тот был не похож на других чиновников: не важничал, не строил из себя начальство, мог сам налить чаю и заговорить о деле так, что через пять минут казалось, будто они сто лет знакомы. Рассказывал про Архангельск — про порт, контрабандистов, про то, как однажды пьяного матроса снимали с мачты. Смеялся сам, смешил других, да так, что живот сводило. С ним было легко. И с ним Иван впервые перестал чувствовать себя мебелью.

А теперь он сидел — с серым лицом и сжатыми челюстями. Прежний Тарас Петрович куда-то делся. Осталась одна оболочка. Та же фигура, тот же мундир, а внутри — кто-то чужой, уставший и злой.

Его так и подмывало спросить: «Да что у вас с ней, Тарас Петрович?» Хотелось влезть, может, пошутить, разрядить всё это. Но что-то останавливало. Не страх — Смолокурова он не боялся. Скорее чувство, что он стоит перед закрытой дверью, за которой говорят на языке, которому его не учили.

Он опустил глаза к бумагам, но не читал. Любопытство грызло изнутри.

Иван не знал, что между ними было. Знал только, что было. И что теперь оба ведут себя так, будто ничего нет. Она — ледяная, он — занятой. И между ними — он, Мышецкий, с папкой, как дурак.

Ему было неприятно. Не потому, что его послали с поручением, а потому, что он оказался между ними. При этом оба делали вид, будто ничего особенного не происходит. А ему что теперь делать? Тоже притворяться, будто ничего не заметил? Или спросить?

Проклятое вечное любопытство подталкивало его под локоть. Он снова взглянул на Смолокурова, уже открыл рот, чтобы задать вопрос — не в лоб, а так, издалека, — но наткнулся на его сосредоточенное, отрешённое лицо. И снова не решился.

Он вздохнул, разложил перед собой бумаги и решил: в следующий раз, если Тарас Петрович снова попросит сходить к госпоже Ардашниковой, он, пожалуй, сошлётся на срочные дела. Пусть сами разбираются.

* * *

Тарас ничего этого не замечал. Взял папку, раскрыл, пробежал глазами заключение. Читал внимательно, вникая в каждую строчку. Сера. Фосфор. Желатин. Остатки сахарного песка. Вот оно что. Он ожидал чего-то иного — какого-нибудь масла, воска, парафина. А тут сахар. Впрочем, это не важно. Главное — вывод: «Замедленное возгорание».

Он откинулся на спинку стула, задумчиво постучал пальцами по столу.

— Значит, поджигатель закладывает устройство заранее, — проговорил он вслух, — и уходит. Склад запирают в полночь. Потом эта штука сама разогревается — и часа через два-три пожар. Всё сходится.

Мышецкий, сидевший за своим столом, поднял голову:

— Выходит, нам нужен тот, кто имел доступ на склад за несколько часов до пожара?

— Именно, незадолго до полуночи. — Тарас потёр подбородок. — Надо снова ехать на место.

Он повернулся к Ивану.

— Иван Александрович, завтра поедете со мной на Гутуевский.

Тот вздрогнул.

— Вы это… мне?

— Тебе. Не с собой же мне ехать. Будешь при мне для протокола. И вообще присмотришься, как это делается. Не век же тебе бумаги перебирать. Осмотрим всё сами, поговорим с людьми. Теперь мы хотя бы примерно знаем, когда была заложена эта дрянь.

Тарас взял чистый лист и начал быстро записывать:

«Завтра. Гутуевский остров.

1. Внешний осмотр. Периметр. Пути подхода к складу.

2. Допрос сторожей. Список всех, кто появлялся на территории за сутки до пожара. Кто заходил на склад вечером.

3. Узнать, кто отвечал за запирание склада. Кто проверял помещения.

4. Не замечали ли чего странного в последние дни? был ли кто-то, кто интересовался складом, выспрашивал про товар, про охрану, про время?

5. Снять показания о запахах, звуках, необычных предметах.»

Он писал, и мысли его наконец-то обрели чёткость. Дело, работа, расследование — вот что спасало его от мыслей о ней. Вот что позволяло дышать.

Дописав, он отложил перо, перечитал записи. Завтра он поедет с Иваном. Без неё. Незачем тащить её снова на этот склад, в эту грязь. Они справятся сами. А она пусть остаётся в своей лаборатории, со своими пробирками. И своей злостью.

* * *

— Тарас Петрович, вы бы шли домой, отдохнули бы, — подал голос Мышецкий. — На вас лица нет.

— Отдохну, Иван Александрович.

Но и после того, как Мышецкий ушёл, Тарас ещё некоторое время сидел, глядя на непогоду за стеклом и на папку с её отчётом. И думал. О пожаре. О рапорте. И о ней. О ней — потому что не думать не мог.

Потом поднялся, подошёл к окну. Двор Департамента был пуст. Только ворона сидела на карнизе, нахохлившись под нескончаемым дождём. Завтра снова надо ехать на этот проклятый склад…

— Ничего, — тихо сказал он сам себе. — Как-нибудь. Переживу.