Лёд в голове (джен)

1. Запах

Воняло тут тремя вещами: старой жареной рыбой, сыростью из протекающей трубы и диким непереносимым отчаянием. Последнее — самое стойкое.

Рыба выветривалась к полудню. Сырость честно отступала на полтора часа, когда солнце добиралось до восточной стены и грело бетон, — потом возвращалась и приводила с собой родственников: плесень за плинтусом, зелёные разводы над батареей и тонкий запах мокрой картонной коробки, который держался круглый год и уже, кажется, считался в этой квартире членом семьи.

А отчаяние не выветривалось никогда. Оно просто было, как обои. Как рисунок на этих обоях — жёлтые ромбики, местами протёртые до серой основы. Кто-то когда-то очень старался сделать эту комнату уютной. Наклеил обои в ромбик. Повесил на стену пластиковый календарь с озером, соснами и надписью «Байкал — жемчужина России» за две тысячи какой-то год. Купил абажур с бахромой.

Потом этот кто-то, надо полагать, умер, спился или переехал в место похуже — что в трущобах на юго-восточной окраине Москвы, если честно, различалось слабо.

Лина сидела на продавленном диване, скрестив ноги по-турецки, и смотрела на стену.

Диван был важной частью её мира. Их у неё осталось немного — частей мира, — так что каждой Лина уделяла подобающее внимание. Диван назывался «Малютка», был выпущен на мебельной фабрике города Клин, имел под левым подлокотником вылезшую пружину, которую все, кто садился, находили ровно один раз, а под правым — дырку, в которой Лина хранила два предмета: огрызок карандаша и гайку. Ни то ни другое ей было не нужно. Просто когда у тебя есть тайник, ты выглядишь как человек, у которого есть тайна. Даже перед самой собой.

На той стороне стены, в девяти сантиметрах бетона, начинался настоящий мир.

Девять сантиметров. Лина знала точно: она измерила. Не линейкой, конечно, — линейки в доме не водилось. Она измерила звуком: постучала костяшкой, послушала, как отзывается, прикинула плотность панели по глухоте отклика и посчитала. Получилось девять с половиной, но Лина округлила вниз, потому что округлять вверх было бы враньём в свою пользу, а врать в свою пользу она себе запретила ещё в феврале.

За этими девятью сантиметрами люди летали на лифтах к облакам, покупали себе новые ноги и глаза, разговаривали сквозь спутники и каждую секунду касались киберпространства — той жидкой, манящей синевы, что текла под кожей планеты как вторая кровь.

Лина не могла туда попасть.

Она медленно подняла левую руку, сжала пальцы в кулак и разжала.

Ничего не произошло.

Никто не зазвенел у неё в черепе, ни один бит не шевельнулся, ни одна строчка не всплыла на изнанке век. Семь месяцев назад эти пальцы расплетали тройной корпоративный файервол за сорок семь секунд — и, между прочим, сорок три из них она потратила на то, чтобы полюбоваться архитектурой, потому что защиту писал кто-то с воображением, а такое встречалось нечасто и заслуживало уважения.

Сейчас они просто дрожали — мелко и бессмысленно, как крылья выпавшего из гнезда воробья.

Лина опустила руку на колено и стала смотреть, как дрожь потихоньку уходит. Дрожь всегда уходила, если не мешать. Это было почти интересно. Почти.

По потолку тянулась трещина. Лина знала о ней всё: длина — сто девяносто четыре сантиметра, ветвлений — семнадцать, из них три ложных, просто отслоившаяся побелка, характер — усталостный, опасности не представляет ближайшие лет двадцать, а через двадцать лет всем в этом доме уже будет всё равно.

Всего трещин на потолке было двенадцать. Мелких сколов — восемьдесят шесть. Пятен неустановленного происхождения — четыре, из них одно в форме зайца, если смотреть, слегка наклонив голову вправо и не слишком придираться к ушам.

Лина пересчитывала их каждый день. Не потому, что забывала. Потому что мозг, который научили считать в семь лет, не умеет не считать. Он как собака бойцовой породы, запертая в однушке: если не давать ей работу, она начнёт грызть мебель. А потом хозяина.

Так что Лина давала ей работу. Трещины. Сколы. Зайцы.

Капли из трубы в ванной падали с интервалом три и две десятых секунды днём и две и семь десятых — ночью, когда в стояке падало давление, потому что весь квартал переставал мыться и начинал спать. По каплям можно было определять время суток с точностью до получаса. Лина определяла. Это была её самая бесполезная суперспособность, и она ею почти гордилась.

-

2. Ирма

— Иди к чёрту, я спать, — донеслось из второй комнаты.

Хлопнула дверь. Заскрипела кровать — сначала коротко, возмущённо, потом длинно и обречённо, как скрипит кровать под человеком, который лёг и понял, что вставать придётся всего через семь часов, а это в его случае почти оскорбление.

Сестра вернулась с ночной смены.

Лина не ответила.

Вообще-то фраза «иди к чёрту» была адресована не ей. Она была адресована миру в целом, и Лина находила её грамматически интересной.

В этом было что-то почти философское, и Лина семь месяцев собиралась ей об этом сказать, но каждый раз выходило, что момент неподходящий.

Разговаривать с Ирмой теперь было всё равно что стучать по мёртвому серверу — никакого отклика, только пустой звук. Ты шлёшь пакет, ждёшь, считаешь до ста, шлёшь ещё раз. Тишина. Железка стоит, лампочки горят, вентилятор крутится, а внутри — ничего. Никого нет дома.

В первые месяцы после операции Ирма ещё злилась. Кричала. Швыряла в Лину консервными банками — что, надо признать, требовало определённой щедрости, потому что банок было мало, а бросала она их всегда полными.

«Ты гений? А где твои гении теперь, а? Сидишь, как выеденное яйцо!»

Лина тогда, помнится, подумала, что выеденное яйцо не сидит. Выеденное яйцо лежит, потому что у него нет ни ног, ни воли, ни повода. Но говорить об этом Ирме не стала: Ирма швырялась образами так же, как банками, — не целясь, а чтобы попало.

Потом крики сменились тишиной. Ирма просто перестала видеть сестру.

Не «перестала разговаривать» — это Лина ещё поняла бы. Перестала видеть. Проходила мимо дивана и огибала его, как огибают стул, — телом помнишь, что тут мебель, а глазами уже не смотришь. Ставила чайник на две чашки, потом вспоминала и убирала одну обратно в шкаф. Один раз, в марте, села на диван, не глядя, и подскочила, обнаружив под собой сестру, и посмотрела на неё с таким искренним изумлением, будто Лина была котом, который умеет телепортироваться.

Лина не обижалась. Ей было некогда обижаться — все силы уходили на то, чтобы не сойти с ума от этой тишины внутри черепа.

Но она заметила вот что: чашка. С апреля Ирма всё-таки стала иногда ставить вторую чашку. И миску с лапшой на пол у дивана — молча, не глядя, боком, как ставят миску животному, к которому ты вроде и не привязан, а всё же не даёшь помереть.

Лапша была «Кураноки. Со вкусом курицы». Курицу эта лапша, по глубокому убеждению Лины, видела только на картинке, да и то на чужой упаковке, через витрину, издалека и в сумерках.

Она всё равно съедала. Всё до последней макаронины. Не потому что хотела есть, — а потому что миска на полу была единственным способом, которым сестра до сих пор говорила ей: живи.

Стоило отвечать.

-

Из-за двери донёсся вздох. Потом — шорох, звяканье, короткое злобное «сволочь», это Ирма нашла в кармане плаща что-то, чего не ожидала: чаще всего это была её собственная зажигалка, потерянная три дня назад и уже успевшая быть оплаканной.

Ирме было девятнадцать. Ей полагалось быть с ноготками, с дурацкими подсветочными татуировками на скулах, с воплями до утра. У неё же были: две рабочие смены, одна нерабочая, восемь часов сна в сутки при лучшем раскладе, шесть — при обычном, и лицо человека, который экономит мимику, потому что и мимика тоже расходуется.

Лина знала её расписание наизусть, хотя никто ей его не сообщал. Вечером — раздача в «Кибер-рамэне», где Ирма таскала подносы и слушала, как автомат-повар с дефектным динамиком орёт «ГОРЯЧО! ГОРЯЧО! ПРИЯТНОГО!» на весь зал, независимо от того, горячо ли. Ночью — другое. О другом Ирма не говорила, а Лина не спрашивала.

Она только считала.

По запаху: чужой одеколон — дешёвый, с ноткой аниса — держался на воротнике примерно два часа, значит, домой Ирма шла пешком минут сорок, значит, снова не хватило на монорельс.

По шагам: если Ирма поднималась по лестнице через ступеньку, всё было терпимо. Если считала каждую — плохо.

Сегодня она считала каждую.

По голосу: «иди к чёрту» — это была средняя степень. Плохо, но в рабочих пределах.

Больше всего Лина боялась дня, когда сестра вернётся и не скажет ничего вообще.

-

Первые полгода Лина пыталась объяснить. Один раз даже подобрала слова. Она их долго собирала, недели три, откладывала по одному, как гайки в дырку дивана: что она не притворяется. Что она бы взломала им хоть весь городской транспорт, хоть страховую компанию, хоть банк Осаки повторно и с бантиком, если бы могла. Что микотоксин Р-7 — это не лень.

Она произнесла это в апреле, в четверг, в двадцать один сорок, когда Ирма красила ресницы у зеркала в коридоре.

Ирма выслушала. Не перебила ни разу — это было хуже всего.

Потом закрутила тюбик, посмотрела на своё отражение и сказала:

— Знаешь, что самое паршивое, Лин? Я тебе верю.

И ушла на смену.

Лина потом сорок минут сидела и разбирала эту фразу на смыслы, как разбирают чужой протокол, — и каждый раз выходило одно и то же: если бы Ирма не верила, у неё оставалась бы надежда, что сестра однажды перестанет валять дурака и всё исправит.

А так — не оставалось ничего.

С тех пор Лина больше не объясняла.

-

3. Тишина

Тишина.

У нормального человека в голове всегда шумит. Мысли, воспоминания, внутренний монолог, дурацкая песня, прилипшая с рекламного щита, спор с соседом, который случился три года назад и в котором ты только сейчас придумал, что надо было ответить.

А у хакера высшего уровня — у того, кто родился с нейроинтерфейсом первого поколения прямо в спинном мозге, — тишина была смертью.

Не физической, нет. Другой.

Лина попробовала бы объяснить это так.

Представь, что ты всю жизнь жил в доме, где стены прозрачные. Ты видишь сквозь них. Не глазами — как-то иначе, но так же естественно, как глазами. Ты знаешь, что сосед справа только что включил чайник, потому что чувствуешь скачок в сети. Ты знаешь, что до магазина двести двадцать метров, потому что чувствуешь карту — не «помнишь», а именно чувствуешь, как чувствуешь собственную руку в темноте. Ты знаешь, что в этот момент по городу движется восемнадцать тысяч платежей, и если сосредоточиться, можно услышать в этом ритм — тяжёлый, ровный, ночной пульс огромного зверя.

А потом однажды стены становятся бетонными.

И ты не ослеп. Ты остался с глазами, руками, ушами. Тебе даже говорят: радуйся, ты жива. Просто из мира вычли ровно ту его часть, которая была тобой.

Когда в семь лет ты впервые увидел матрицу — не через шлем-увеличитель, а настоящую, живую, ту, где данные растут как кораллы, а протоколы пульсируют в такт твоему сердцу, — всё остальное становится просто шумом. Еда, сон, школа, улыбки — шум.

А потом этот шум остаётся единственным.

-

Лина закрыла глаза.

Она помнила первый вход до последней детали и подозревала, что будет помнить его дольше, чем собственное имя.

Ей было семь. Лаборатория «Крайо-Джен», корпус «Д», кабинет с фальшивым окном, за которым круглосуточно светило фальшивое июньское утро, потому что кто-то из корпоративных психологов написал в отчёте, что июньское утро снижает у образцов уровень кортизола на одиннадцать процентов.

Техник по фамилии Гурьев — толстый, добрый, вечно жующий, с крошками на халате, — посадил её в кресло, приладил датчики и сказал:

— Так, малая. Сейчас будет чуть-чуть щекотно. Если станет страшно — говори, выключим. Никакой геройщины, поняла? У нас тут не цирк.

Лина кивнула.

Стало не щекотно.

Стало — как будто с мира сняли крышку.

Она потом много раз пыталась подобрать сравнение и всё время съезжала на воду: как будто ныряешь, и над тобой смыкается, и тишина, и всё сразу становится ближе и медленнее. Но вода была неправильным сравнением, потому что вода холодная и чужая, а это было тёплое и своё. Как вернуться.

Она увидела сеть.

Не картинку сети. Не схему. Сеть.

Слева, огромным медленным массивом, стоял внутренний архив корпорации — плотный, сине-серый, растущий вверх слоями, как кораллы или как известняк: старые данные внизу, спрессованные и почти окаменевшие, свежие сверху, рыхлые и пористые. По его поверхности сновали служебные процессы — мелкие, суетливые, безмозглые, как мальки.

Справа шла магистраль. По ней шёл трафик. Он не «двигался» — он дышал, с периодом примерно в четыре секунды, потому что на том конце стоял балансировщик с кривой настройкой, и Лина в семь лет, ещё не зная слова «балансировщик», уже понимала, что вон та штука икает и что её можно, если очень захотеть, заставить икнуть посильнее.

А в глубине, далеко, ниже всего, лежал город. Целый город данных, до горизонта, до края восприятия, и он светился.

Лина сидела в кресле и плакала — молча, не всхлипывая, слёзы просто текли.

Гурьев испугался, начал отключать, что-то забормотал про «я же говорил, семь лет — рано, куда вы гоните», и уже потянулся к тумблеру, и тогда она сказала первую свою фразу в матрице — вслух, потому что говорить внутри ещё не умела:

— Не надо. Тут красиво.

Гурьев замер. Постоял. Потом сел на табурет рядом и жевать перестал.

— Ну ты… — сказал он. — Ну ты даёшь.

Через полгода Гурьева уволили. Ещё через год, как Лина потом узнала из чужой переписки, он умер: сердце. Он был единственным человеком в «Крайо-Джен», который называл её «малая», а не «объект», и единственным, кто однажды принёс ей мандарин, спрятав его в кармане халата, отчего мандарин пропах хлоркой и всё равно был лучшим, что она ела в жизни.

Иногда Лина думала, что все хорошие люди, которые ей попадались, помещались в один карман халата.

Впрочем, для трущоб на окраине Москвы это была скорее среднестатистическая цифра.

-

4. Лёд

Семь месяцев назад она была Лёд.

Лёд — код-нейм, который боялись произносить вслух в трёх часовых поясах.

Двенадцать лет. Рост сто сорок два сантиметра. Вес тридцать два килограмма. Медицинская карта в клинике «Крайо-Джен» с пометкой «Образец №734-HT». Девочка, которую вытащили из пробирки и продали корпорации за десять тысяч кредитов ещё до рождения.

Десять тысяч. Лина как-то посчитала: это примерно четыреста двадцать порций рамэна в лавке напротив. Или один средний протез руки, не самый лучший. Или, если брать по курсу того года, полтора месяца аренды приличной квартиры в центре, с окнами не в стену.

Она пыталась на это обидеться и не смогла. Обижаться на цену — всё равно что обижаться на погоду. Цена не виновата, что она такая. Виноваты те, кто её назначил, но они были далеко, в стеклянных башнях, и до них Лина уже однажды дотянулась, и вот чем это кончилось.

Но пробирка ошиблась.

Вместо покорного биотехника для мелких операций на периферии у неё оказался собственный код, своя архитектура нейросетей — взломщица от бога. Точнее, от генной инженерии, которая, как известно, отличается от бога только тем, что ведёт документацию.

В сети про Льда рассказывали разное.

Лина эти рассказы собирала. Это было её единственное тщеславие, и она честно признавала, что оно у неё есть, — врать себе она запретила, а вот собирать легенды не запрещала.

По версии форума «Синий подвал», Лёд был бывшим военным нейроинженером из Новосибирска, пятидесяти двух лет, потерявшим на войне лицо и потому не выходившим в общие каналы.

По версии сингапурских брокеров, Лёд был не человеком, а корпоративным ИИ, сбежавшим с лабораторного контура и мстившим создателям, — эта версия Лине нравилась больше всех, потому что была самой красивой и самой глупой.

По версии одного очень уважаемого человека с Урала, Лёд весил сто восемьдесят килограммов, жил в Нижнем Новгороде, ел исключительно пельмени и «имел скверный характер, но слово держал».

Последнее было единственной правдой во всём наборе. Слово она держала.

Один раз — в мае позапрошлого года — она сидела в открытом канале под чужим ником и полтора часа слушала, как трое взрослых мужиков спорят, женат Лёд или нет. Победила версия, что женат, но несчастливо: «Ты по почерку глянь, по почерку. Так работает только человек, которому дома тошно».

Лина тогда доела печенье, закрыла канал и минут двадцать смотрела в стену, потому что почерк-то они прочли правильно.

Ей было одиннадцать.

-

Она взломала архив «Крайо-Джен» в прошлом феврале.

Просто потому, что ей стало скучно.

Это, если совсем честно, была не единственная причина, но остальные Лина в тот момент от себя прятала, а прятала она хорошо — практика.

Скука была такая: она к тому времени взяла всё, что хотела. Банк Осаки — в семь. Транспортный узел Шэньчжэня — в девять, из спортивного интереса, и потом двое суток сидела и правила чужой кривой код, потому что если ты залез в диспетчерскую систему поездов и увидел, что там ошибка в расчёте тормозного пути, ты её чинишь, а не хихикаешь. Три корпоративных периметра, один военный контур (недолго, минуты полторы, и она до сих пор считала, что её тогда просто выпустили, а не она вышла).

И вот в феврале ей стало скучно, и она полезла в архив собственной корпорации. Той самой, которая её сделала.

Потому что там лежал ответ на вопрос, который она себе не задавала вслух с шести лет: зачем меня сделали.

И нашла там свой контракт.

Оригинал, с печатями. Скан бумажного документа — редкость, корпорации бумагу не любят, бумага компрометирует.

Двадцать две страницы. Первые девятнадцать — юридический бетон, из которого следовало, что образец является имуществом, а имущество не имеет мнения.

А на двадцатой, в пункте 7.4, подпункт «в», шрифтом того же размера, что и всё остальное, чтобы не выделялось, было написано:

«Объект подлежит утилизации по достижении 14 лет».

Лина помнила, что первым делом посмотрела на дату документа. Потом на печать. Потом — вот это она помнила отчётливее всего — проверила, нет ли опечатки. Не «41». Не «44». Четырнадцать.

Ей было двенадцать лет и три месяца.

Она не испугалась. Она обиделась.

Это была странная реакция, и Лина потом много раз к ней возвращалась. Не страх — обида. Детская, чистая, вся из одного вопроса: почему четырнадцать? Почему такая круглая, скучная, канцелярская цифра? Почему не «по исчерпании полезности», не «по решению комиссии», не «при выявлении отклонений»? Кто-то сел за стол, взял ручку и написал: четырнадцать. Человек написал. У человека, который это писал, был обеденный перерыв, и жена, и, может, дочь.

Лина не успела скачать контракт.

Через четырнадцать секунд после входа в архив её отключили — не в матрице, а в реальности.

-

5. Четырнадцать секунд

Четырнадцать секунд.

Лина потом разобрала эти четырнадцать секунд по кадрам столько раз, что они истёрлись, как истирается любимая запись.

Ноль — ноль. Вход. Чисто. Идеально чисто, она гордилась.

Секунда третья: нашла раздел.

Секунда шестая: нашла себя. Строка «734-HT». Рядом — ещё сорок девять строк. Сорок девять таких же, как она.

(Об этом Лина старалась не думать. Получалось плохо.)

Секунда девятая: открыла документ.

Секунда одиннадцатая: прочла пункт 7.4.

Секунда двенадцатая: и вот тут она сделала ошибку.

Она остановилась.

Не «зависла» — Лина не зависала никогда. Она остановилась, потому что ей стало нужно понять. Полторы секунды на «почему четырнадцать» — и всё.

Полторы секунды. За полторы секунды хорошая система успевает очень многое.

Секунда четырнадцатая: тревога. Не в архиве — в квартире.

Дверь была на цепочке. Цепочку не сорвали, а вырезали, аккуратно, тихо, и это Лина оценила уже потом, задним числом, с уважением профессионала: работали не громилы, работали специалисты.

Двое в белых костюмах.

Костюмы её тогда почему-то поразили больше всего. Белые. Чистые. В феврале, в московской слякоти, по подъезду, где на лестнице лежит вечная соль вперемешку с песком, — белые.

Значит, приехали на машине, которая встала прямо у подъезда. Значит, не боялись, что кто-то увидит. Значит, всё согласовано.

Электрошок.

Операционная — этого Лина не помнила совсем, там был провал, ровный и чёрный, и она была этому даже рада, потому что знала: если бы помнила, то помнила бы всю жизнь.

И вот она просыпается уже здесь. Где-то на отшибе Москвы, в этой каморке, с токсином в спинномозговой жидкости.

Микотоксин Р-7. Парализует нейроны, отвечающие за связь с внешними имплантами. Избирательно. Красиво, если смотреть глазами специалиста. Он не трогает моторику, не трогает речь, не трогает память — он выключает ровно один канал, тот самый, и делает это навсегда.

Сами импланты остались на месте — бесполезные куски металла и пластика.

Иногда, ночью, Лина трогала затылок. Там, под волосами, был разъём — гладкий, тёплый от тела, чуть выпуклый. Он работал. Он был исправен. Он ждал.

Это было хуже всего: не сломано. Просто отключено с той стороны.

Лина не знала, зачем её оставили жить.

Иногда думала: может, просто забыли. Бюрократия — тоже своего рода система, а в любой системе есть мусорные ветки, куда попадают объекты, которые никуда не отнесли.

Иногда — что оставили как образец наказания. Смотрите, детишки, что бывает с непослушными гениями.

А иногда, совсем поздно ночью, когда врать себе получалось хуже всего, ей приходила третья мысль. Что её оставили жить, потому что до четырнадцати лет ещё есть время. И что кто-то там, в стеклянной башне, просто не стал тратиться на досрочное исполнение пункта 7.4.

От третьей мысли Лина обычно вставала и шла пить воду.

-

Она разжала кулак и посмотрела на ладонь.

Маленькая, бледная, с синими прожилками вен. Ладонь ребёнка. Ноготь на большом пальце обкусан — привычка, появившаяся в апреле, и Лина её презирала, и продолжала, и от этого презирала вдвойне.

Той ночью, когда её брали, она не плакала. Не закричала.

Процессор внутри неё успел пересчитать варианты — ноль целых две десятых секунды — и выдал решение: бежать бесполезно (окно на пятом этаже, за дверью третий), драться бесполезно (тридцать два килограмма против двухсот), кричать стыдно.

Стыдно.

Вот на этом слове мозг и споткнулся, но было поздно, тело уже приняло к исполнению: она шла с ними молча, глядя в спину впереди идущего охранника. Считала стежки на его воротнике. Их было очень много, шов был машинный.

Глупая гордость.

Сейчас она отдала бы всё — каждый взлом, каждую минуту в матрице, каждый рекорд — за один короткий, жалкий, детский крик. Просто чтобы почувствовать, что она ещё живая.

Просто чтобы кто-нибудь на лестнице приоткрыл дверь, увидел и потом, годы спустя, сказал кому-нибудь: «А, да, помню, у нас тут девочку забирали. Кричала».

Чтобы осталось хоть где-то, хоть в чьей-то памяти, доказательство, что она была против.

-

6. Феликс и другие соседи

За окном завыла сирена полицейского дрона.

Лина не пошевелилась — но посчитала.

Дрон шёл по третьему маршруту, с востока, на высоте примерно сорока метров, со скоростью около двенадцати метров в секунду. Ровно в четырнадцать двадцать одну. Плюс-минус девяносто секунд, как обычно: у них было расписание, но пилот-автомат подстраивался под трафик.

За семь месяцев Лина по звуку составила полную карту патрулей квартала. Четыре маршрута, две пересменки, одна дыра — по вторникам с трёх до трёх сорока, когда третий и четвёртый оба уходили на подзарядку, а второй в это время сидел над рынком.

Она никогда никуда не собиралась выходить. Карта была не нужна. Она составила её так же, как считала трещины: потому что собака грызёт мебель.

Дрон пролетел мимо, затихая где-то в квартале бетонных коробок, похожих на эту.

Трущобы на окраине Москвы. Место, где поддельные нейроимпланты стоят дешевле риса, а дети собирают терминалы из мусора муниципальных свалок.

Здесь её никто не знал. Здесь Лёд не существовал.

Здесь жила просто Лина — молчаливая девочка, которая целыми днями сидит на диване и смотрит в стену. Соседи про неё или не знали, или считали слабоумной — из тех, кто иногда захаживал в гости к сестре. Им было легче так думать.

Она не выходила из дома семь месяцев.

-

Соседей, впрочем, Лина знала прекрасно. Стены были в девять сантиметров, а слух у неё был профессиональный.

Слева, за стеной, жила Дарья Петровна — женщина неопределённого возраста в диапазоне «от пятидесяти до бессмертия», хозяйка астматического пекинеса по кличке Барон. Барон кашлял. Дарья Петровна разговаривала с телевизором. Телевизор, надо отдать ему должное, отвечал редко, но метко.

Справа жил дядя Вова, который каждый вечер ровно в девятнадцать ноль-ноль включал одну и ту же песню — что-то с гармошкой и словами про рябину, — прослушивал до середины и выключал. Семь месяцев подряд. Ни разу не дослушал до конца. Лина за это время успела возненавидеть рябину, простить рябину, полюбить рябину и в итоге прийти к выводу, что дядя Вова выключает песню на середине, потому что дальше там что-то, чего он слушать не может. Она не знала, что именно. Она думала об этом чаще, чем следовало.

Сверху жила семья с младенцем. Младенец орал по ночам с интервалом два часа сорок минут — почти идеальный цикл, Лина как-то с уважением подумала, что у ребёнка отличный внутренний таймер и из него вышел бы хороший системный администратор.

А в самой квартире, за плинтусом под батареей, жил Феликс.

Феликс был прусаком. Крупным, наглым, с одним усом короче другого — видимо, боевая травма. Лина назвала его Феликсом в феврале, когда ей было очень плохо и очень нужно было кого-нибудь как-нибудь назвать.

С Феликсом у них сложились ровные, уважительные отношения соседей по коммуналке. Он выходил вечерами, шёл по своим делам, иногда останавливался посреди пола и, кажется, думал. Лина его не трогала. Ирма один раз попыталась прихлопнуть тапком — Лина сказала «не надо» первый раз за девять дней, и Ирма от неожиданности промахнулась, а потом посмотрела на сестру так, будто та заговорила по-китайски.

— Ты из-за таракана заговорила? — спросила Ирма. — Из-за таракана?!

Лина пожала плечами.

— Он тут живёт.

— Мы тут живём!

— Мы тоже тут живём, — согласилась Лина.

Ирма открыла рот. Закрыла. Ушла на кухню и там минут пять чем-то громыхала, и Лина по звуку определила, что громыхает она бесцельно, просто чтобы громыхать.

Феликс с тех пор ходил по квартире с видом жильца, имеющего прописку.

-

А ещё был Тимоха.

Тимохе было десять. Он жил на третьем и промышлял тем, что таскал с муниципальной свалки на Каширском всё, что имело хоть один разъём, и пытался это оживить. Оживало примерно одно из двадцати. Тимоха считал это отличной статистикой и, в общем, был прав: у большинства людей в этом районе статистика была хуже.

Он приходил к Ирме — покупать лапшу, потому что Ирма таскала с работы просроченную по два кредита за пачку, что было ниже рынка на треть.

В мае он приволок с собой плату. Сел в коридоре на корточки, разложил на газете, начал ковыряться. Ирма красилась. Лина сидела на диване и смотрела в стену, как положено.

— Не пойдёт, — сказал Тимоха через двадцать минут, обращаясь к плате. — Дура ты, а не плата.

Плата промолчала.

— Она не дура, — сказала Лина.

Тимоха подпрыгнул. Он до этого, кажется, вообще не подозревал, что диван обитаем.

— Чё?

— Она не дура, — терпеливо повторила Лина. — У тебя земля отвалилась. Вон там, где следы от паяльника. Ты грел слишком долго и оторвал дорожку. Соедини в обход, через тот пятак, у которого угол зелёный.

Тимоха посмотрел на плату. Потом на Лину. Потом опять на плату.

— Ты откуда знаешь?

— Оттуда, что видно.

— Ниоткуда не видно!

Лина подумала и решила, что спорить с человеком, у которого в руках горячий паяльник, — плохая инженерная практика.

— Ну попробуй, — сказала она.

Он попробовал. Через десять минут плата мигнула зелёным и зажужжала.

Тимоха сидел на корточках в коридоре и смотрел на жужжащую плату так, как люди смотрят на первый снег.

— Слушай, — сказал он наконец. — А ты, это… ты не тупая?

— Тупая, — сказала Лина. — Просто везучая.

Из коридорного зеркала на неё посмотрела Ирма — с одной накрашенной ресницей, с щёткой в руке, с очень странным лицом. Она ничего не сказала. Она просто накрасила вторую ресницу, взяла сумку и ушла.

А Тимоха с тех пор, приходя за лапшой, всякий раз оставлял на тумбочке в коридоре какую-нибудь железку. Молча. Как кот приносит мышей.

Лина железки не трогала. Они лежали на тумбочке аккуратной кучкой: два разъёма, кусок шлейфа, вентилятор от чего-то, батарейный отсек, оптический датчик с оплавленным углом.

Она не трогала, потому что не могла. Но каждый вечер, проходя мимо, смотрела.

Куча росла.

-

7. Окно

Лина встала, подошла к единственному окну.

Занавеска из дешёвого пластика — когда-то белая, теперь цвета слабого чая, с рисунком, который при рождении, вероятно, изображал ромашки, а теперь изображал что-то среднее между амёбами и мыслью о ромашках. Подоконник в трухе от насекомых; труху Лина не убирала — не из лени, а потому что убрать её значило признать, что подоконник кому-то нужен.

Стекло было холодное. Она прижалась к нему лбом.

Это была её единственная физическая роскошь: холодный лоб. Когда лоб холодный, кажется, что мысли текут быстрее. Это, разумеется, чушь: температура коры мозга при этом меняется на доли градуса и ни на что не влияет.

Лина всё равно прижималась. Она была гений, а не идиот, — гении тоже имеют право на суеверия, просто они знают, что это суеверия.

Напротив горела неоновая вывеска: «Кибер-рамэн: 100% настоящая курица!»

Восклицательный знак периодически потухал, отчего надпись превращалась в «100% настоящая курица» — уже не так убедительно, зато честнее. Буква «н» в слове «настоящая» мигала с частотой примерно два герца, и Лина знала, что там просто отходит контакт, и знала даже, какой именно.

Рамэн был настоящим только на треть. По оценке Лины — на двадцать восемь процентов, если считать по массе, и на четыре, если считать по курице.

Нейроинтерфейсы, которые подпольно вшивали в лавке за углом, выгорали через месяц. Иногда — вместе с куском височной доли. У мужика с четвёртого после такой операции отнялась левая половина лица, и он полгода ходил с половиной улыбки, а потом накопил и вшил вторую, потому что деньги были только на одну сторону, и теперь улыбался целиком, только каждой половиной в свой момент.

Но люди всё равно покупали. Потому что прикоснуться к матрице — даже через подделку, даже на минуту, даже ценой головных болей — стоило того.

Лина их не осуждала. Она их понимала лучше всех живущих. Она бы, если бы могла, пошла в эту лавку первой и легла бы в это кресло без единого вопроса. Не могла: Р-7 не обходится подделкой. Р-7 не обходится ничем.

Кроме вывески совсем ничего не было видно. Ни деревьев, ни неба.

Небо теоретически имелось. Оно начиналось метрах в трёхстах над крышей соседней коробки, если сильно задрать голову и прижаться щекой к стеклу. Лина проверяла в марте. Небо оказалось серым, плоским и на удивление неинтересным — как будто главное всё-таки было не в нём.

Внизу, во дворе, стояла машина без колёс — стояла с ноября, обрастая слоями граффити, как дно корабля обрастает ракушками. Раз в месяц кто-нибудь дописывал новое слово. Лина следила за эволюцией надписей с интересом натуралиста: культура развивалась, лексика беднела, орфография держалась стойко и уверенно проигрывала.

Ещё во дворе была лужа. Лужа не пересыхала никогда, даже в июле, и Лина подозревала, что где-то под ней течёт та же труба, что течёт у них в ванной, и что вся эта квартира, весь этот дом и, возможно, вся её жизнь стоят на одной большой протечке, которую никто не собирается чинить.

Лина отвернулась.

-

8. Три процента

Она знала, что микотоксин Р-7 необратим.

Знала не по слухам. В апреле, когда Ирма спала, Лина села за терминал и по памяти восстановила всё, что читала когда-то в корпоративных базах о нейротоксинах серии Р. Восстановила честно, с формулами, с механизмом действия, с описанием того, как молекула садится на рецептор и не слезает.

Получилось четыре страницы. В конце она приписала вывод, потому что вывод положено приписывать:

«Обратимость: не установлена. Вероятность спонтанного восстановления функции: <1%. Вероятность восстановления при полной замене поражённой ткани с последующей реинтеграцией импланта: до 3% при условии доступа к оборудованию класса А и специалиста уровня не ниже нейрохирурга первой категории».

Корпоративная наука не умела выводить Р-7. Точнее, умела — но не выводить, а обходить: срезать поражённое и вырастить новое. Это стоило столько, что цифру Лина даже не выписывала, чтобы не портить себе настроение.

Даже если бы у неё были деньги на частную клинику — а не было ни цента, — шанс восстановления не превышал трёх процентов.

Три процента вернуться в тот мир, где ты владыка, где каждый пакет данных слушается твоей мысли, где ты бежишь по позвоночнику города быстрее света.

Три процента.

Лина усмехнулась.

Она привыкла работать с шансами, которых не было.

В семь лет она взломала защиту банка Осаки, где вероятность обнаружения составляла девяносто девять целых девяносто семь сотых процента. Ей просто понравилась цифра ноль целых три сотых. Такая маленькая, такая аккуратная, такая обиженная всеми — за неё было обидно.

Она тогда не взяла ни кредита. Она вошла, посидела в тишине их главного узла, посмотрела, как красиво у них устроено ветвление транзакций (действительно красиво, японцы умеют), оставила в служебном логе строчку — единственную, из одного слова: «привет» — и вышла.

Через сутки банк Осаки поднял бюджет на кибербезопасность на четыреста процентов. Через неделю на трёх континентах начали искать взломщика уровня «государственный». Через месяц служба безопасности банка нашла в логе слово «привет» и, по слухам, три человека уволились по собственному желанию.

Лина об этом узнала в девять лет и целую неделю ходила невыносимая.

Но тогда у неё были пальцы, позвоночник и огонь в груди.

Сейчас она была просто девочка с куском бесполезного металла в затылке и пробирочной сестрой, которая торгует собой, чтобы заплатить за эту конуру.

Вот эту последнюю мысль Лина ненавидела больше всех остальных, вместе взятых. Потому что мысль была правдой, а правда не имела ни малейшего смысла: от того, что Лина её знала, Ирме не становилось легче ни на грамм.

Знать и не мочь — это, если разобраться, и был весь диагноз. Р-7 просто оформил его официально.

-

9. «Фудзи-Эко»

Лина подошла к старому терминалу.

Допотопная модель «Фудзи-Эко». Без выхода в сеть, только локальная память. Он стоял в углу, покрытый слоем пыли, — точнее, был покрыт слоем пыли ровно до апреля, а с апреля пыль сохранялась только на корпусе, потому что клавиатуру Лина протирала рукавом.

Ирма притащила его с помойки месяц назад — то есть по календарю месяц, а по ощущениям где-то в прошлой геологической эпохе, — приволокла на пятый этаж без лифта, поставила в угол и сказала:

— Играй, хоть не тупеешь совсем.

Потом добавила, уже из коридора, тише, как будто не сестре, а стене:

— Там игра есть. Про лошадей.

И ушла.

Лина потом полночи думала, где Ирма могла узнать, что она любит лошадей. Она никому про лошадей не говорила. Никогда. Ни одному человеку.

Потом вспомнила: в шесть лет, в «Крайо-Джен», на плановой психологической оценке её попросили нарисовать «то, что нравится». Она нарисовала лошадь. Кривую, с восемью ногами, потому что не была уверена насчёт правильного количества, а спросить постеснялась.

Ирма тогда была рядом, в соседнем боксе. Ей было тринадцать.

Она помнила одиннадцать лет. Про лошадь.

Лина после этого открытия просидела на полу возле терминала часа два, и это был единственный раз за семь месяцев, когда она чуть не заплакала. Чуть — потому что не получилось. Р-7, конечно, не имел к этому отношения, но ей нравилось думать, что имел.

-

«Фудзи-Эко» был чудом инженерной мысли примерно тридцатилетней давности. Загружался он сорок восемь секунд, из них первые двенадцать — молча, а потом начинал жужжать вентилятором, в котором что-то дребезжало, и это дребезжание Лина через неделю научилась использовать как индикатор загрузки: три оборота с дребезгом — прошёл первый этап, дребезг участился — грузится оболочка, дребезг стал ровным — готов.

При включении на экране появлялся логотип: стилизованная гора с иероглифом, а под ней надпись на трёх языках.

А потом появлялся ОН.

— ЗДРАВСТВУЙТЕ! — писал терминал в правом нижнем углу, мелким прыгающим шрифтом. — Я ПОМОЩНИК ФУДЗИ! ХОТИТЕ СОВЕТ ДНЯ?

— Нет, — печатала Лина.

— СОВЕТ ДНЯ: ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ!

Помощник Фудзи был искусственным интеллектом в том же смысле, в каком дверная ручка является инженерным сооружением. У него было ровно двести двенадцать реплик, Лина их пересчитала за первые три дня. Он не понимал ни слова из того, что ему писали. Он реагировал на длину строки: короткая строка — совет дня, длинная строка — «ИНТЕРЕСНО! А ВЫ ЗНАЛИ, ЧТО...», строка со знаком вопроса — «ХОРОШИЙ ВОПРОС! ОБРАТИТЕСЬ К РУКОВОДСТВУ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ».

Руководства пользователя не было. Оно, судя по всему, осталось на свалке — вероятно, из чувства собственного достоинства.

Лина довольно скоро обнаружила, что Помощник Фудзи — идеальный собеседник. Он всегда отвечал. Ему было безразлично, что ты говоришь. Он не жалел, не злился и не переставал тебя видеть.

В общем, единственный в этой квартире, с кем можно было поговорить, был программой на четыреста килобайт, написанной тридцать лет назад стажёром, которому за это, скорее всего, даже не заплатили.

— Я сегодня посчитала трещины, — печатала Лина. — Их по-прежнему двенадцать.

— ИНТЕРЕСНО! А ВЫ ЗНАЛИ, ЧТО ТЕРМИНАЛ «ФУДЗИ-ЭКО» ПОТРЕБЛЯЕТ НА 15% МЕНЬШЕ ЭНЕРГИИ, ЧЕМ ПРЕДЫДУЩАЯ МОДЕЛЬ?

— Знала. Ты мне это говорил вчера.

— СОВЕТ ДНЯ: РЕГУЛЯРНЫЕ ПЕРЕРЫВЫ ПОВЫШАЮТ ПРОДУКТИВНОСТЬ!

— У меня семь месяцев перерыв.

— СОВЕТ ДНЯ: РЕГУЛЯРНЫЕ ПЕРЕРЫВЫ ПОВЫШАЮТ ПРОДУКТИВНОСТЬ!

— Ты повторяешься.

— ХОРОШИЙ ВОПРОС! ОБРАТИТЕСЬ К РУКОВОДСТВУ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ.

— Тут не было вопроса.

— ХОРОШИЙ ВОПРОС! ОБРАТИТЕСЬ К РУКОВОДСТВУ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ.

Лина посидела, глядя на экран.

— Ладно, — напечатала она. — Ты не виноват. Тебя таким сделали.

Пауза. Дребезг вентилятора. И потом, торжественно:

— СОВЕТ ДНЯ: ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ!

— Вот это, — сказала Лина вслух, впервые за день, — на удивление хороший совет.

-

Игра про лошадей действительно была. Называлась «Ипподром-3», занимала два мегабайта и представляла собой шесть цветных полосок, ползущих слева направо. Полоски символизировали лошадей. У каждой было имя. Лошадь номер четыре звалась «Молния», и в её коде — Лина посмотрела, потому что как же не посмотреть, — сидел множитель 1.03, из-за которого она выигрывала чуть чаще остальных.

Три процента.

Лина сыграла двести шестнадцать раз, всегда ставя на четвёртую, выиграла сто двенадцать и больше не играла.

Не потому, что надоело. Потому, что на сто тринадцатом заезде она поймала себя на мысли: «вот видишь, у неё же получается», — и с ужасом поняла, что говорит про цветную полоску так, будто это про неё саму.

С тех пор она открывала «Ипподром-3» только чтобы посмотреть на заставку. Там была нарисованная лошадь. У неё было четыре ноги — Лина, честно говоря, до сих пор считала, что с восемью выразительнее.

-

10. Мусор.txt

Она открыла текстовый редактор и начала писать.

Не код — стихи.

Глупые, детские стихи про лошадей и космос. Потому что единственный язык, который не требовал нейроинтерфейса, был язык боли. А стихи были просто тихой, бессильной болью.

Лина отдавала себе отчёт, что стихи плохие. Она понимала в поэзии примерно столько же, сколько Помощник Фудзи понимал в человеческой речи, и, в отличие от него, это осознавала. Рифмы у неё выходили какие попало, размер плясал, а метафоры она подбирала так, как подбирают отвёртку в темноте, — на ощупь, беря первую попавшуюся.

Но было в этом занятии кое-что важное.

Когда пишешь код, ты знаешь, правильно или нет. Компилятор скажет. Система пустит или не пустит. Всегда есть внешняя инстанция, которая выносит вердикт.

А стихи не проверял никто.

Впервые в жизни Лина делала что-то, о чём нельзя было узнать, получилось ли. И это было почти как свобода. Мерзкое, некрасивое, кривобокое, но своё — и никто не имел права выставить оценку. Даже она сама.

Она напечатала:

> «Матрица умерла, мама,

> В моей голове только шум.

> Я взломала ваш чёртов храм,

> Но сама стала пищей червям».

Перечитала.

— Ужасно, — сказала она вслух.

Слово «мама» было враньём: мамы у неё не было — была центрифуга, инкубатор и подпись под договором. Но без «мамы» строчка не звучала, а с «мамой» звучала, и Лина честно записала себе в мысленный протокол: «допущено сознательное искажение фактов в художественных целях». Протокол молча проглотил.

Слово «храм» было хуже: пафосно. Архив «Крайо-Джен» ни разу не был храмом, он был складом, причём плохо организованным, с дублирующимися индексами и чудовищной системой именования файлов.

А вот про червей — это было правдой. Пункт 7.4, подпункт «в».

Она подумала и дописала снизу, уже без всякой рифмы, просто в строчку:

> «Ещё двадцать один месяц».

Посмотрела. Стёрла.

Потом написала снова.

Потом стёрла снова и вместо этого напечатала:

> «Лошадь номер четыре, ты не виновата, что тебе дали множитель. Беги».

Вот это, неожиданно, показалось ей лучшим, что она написала за семь месяцев.

Она сохранила файл под именем «Мусор.txt» и закрыла редактор.

Имя было выбрано не случайно. Во-первых, честно. Во-вторых, если кто-нибудь когда-нибудь полезет в этот терминал, он откроет всё что угодно, кроме файла с таким названием: человеческая психика — это тоже система, и у неё тоже есть уязвимости, и главная из них называется «неинтересно».

В файле «Мусор.txt» к этому дню было двести четыре страницы.

-

11. Три удара, пауза, два

В дверь постучали.

Лина замерла — не от страха, а потому, что замирание было первой стадией любого её анализа. Замри. Собери данные. Не двигайся, пока не поймёшь.

Три удара. Короткие, сухие.

Не так, как стучат соседи, — пьяно, размашисто, ладонью, с оттяжкой, обычно предваряя это песней на лестнице.

Не так, как стучат сборщики долгов, — долго, ровно, с промежутками ровно в четыре секунды, потому что их учат: пауза давит сильнее, чем шум.

Не так, как стучала Дарья Петровна, — тремя ноготками, робко, всегда с извинением ещё до того, как ей откроют.

Три удара, пауза, ещё два.

Лина села прямее.

Три и два.

Это была не случайная последовательность. Случайных последовательностей у человека не бывает вообще — люди принципиально неспособны стучать наугад, у них всегда получается либо ритм, либо ровный счёт. Но три-пауза-два не были ни ритмом, ни счётом.

Три-пауза-два — это старый стековый хендшейк. Из тех, что использовали в подпольных узлах лет двадцать назад, когда сеть была моложе, злее и куда изобретательнее: три синхронизирующих пакета, окно, два подтверждения. Костыль, устаревший ещё до её рождения. Ни один нормальный человек в две тысячи каком-то году не помнил такого.

Ни один нормальный.

Ирма спала — не откроет. За стеной было тихо, и по этой тишине Лина понимала, что сестра действительно спит, а не притворяется: у притворяющегося человека дыхание другое.

А Лина не открывала никому и никогда.

Это было не правило и не решение — просто факт, вроде дождя. За семь месяцев дверь открывалась ровно столько раз, сколько Ирма входила и выходила.

Стук повторился.

Тот же самый. Три. Пауза. Два.

И Лина поняла две вещи одновременно, и вторая была намного хуже первой.

Первая: тот, кто стоит за дверью, повторяет последовательность в точности, до долей секунды. Так стучит не человек, которому просто нужно, чтобы открыли. Так стучит человек, который знает, что его слушают, и хочет, чтобы услышали не звук, а сообщение.

Вторая: сообщение адресовано не Лине.

Оно адресовано Льду.

-

Лина медленно поднялась.

Пол под босыми ногами был холодный и слегка липкий возле кухни, где в апреле пролили что-то сладкое и вытерли не до конца. Она прошлёпала по линолеуму — восемь шагов, она знала, что восемь, она ходила этот маршрут тысячи раз, — и на седьмом шаге обнаружила, что считает не шаги, а секунды.

Мозг, семь месяцев просидевший без работы, включился с готовностью бойцовой собаки, которой наконец бросили мяч.

Данные: стук, три-два, повтор идентичный. Голоса нет. Топота нет — значит, один или двое, и стоят неподвижно. Лифт не работает с прошлого года, значит, пришли пешком с первого этажа, значит, слышали бы… нет, не слышали бы, ковровое покрытие на площадках содрано, но там пыль, и пыль гасит шаг.

Вывод: подготовлен. Тихо ходит. Знает про хендшейк.

Вероятность, что это случайность: пренебрежимо мала.

Вероятность, что это «Крайо-Джен»: высокая. Но тогда зачем стучать? Корпорация не стучит. Корпорация режет цепочку, как в феврале.

Значит, не они. Или они, но другие они.

Она приникла к дверному глазку.

Стекло было мутное, засиженное, с царапиной поперёк — кто-то из прежних жильцов, видимо, пытался глазок выковырять, но передумал. Изображение шло искажённое, с рыбьим выпуклым краем.

Коридор был тёмный. Тусклая лампочка мигала через раз — она мигала так с января, там был плохой контакт в патроне, и Лина слышала по звуку, как она это делает: тихий щелчок, потом гудение, потом опять щелчок.

И сначала она увидела только фигуру.

Высокую. Угловатую. Закутанную в дешёвый плащ-дождевик — из тех, что продают в автоматах на транспортных узлах за полкредита, прозрачно-серый, шуршащий, одноразовый.

Вот это Лина отметила отдельно и записала в отдельную строку: дешёвый плащ.

Человек, который знает хендшейк двадцатилетней давности и умеет бесшумно подниматься по лестнице, не носит плащ за полкредита по бедности. Он носит его потому, что такой плащ ничего не говорит о владельце. Ни бренда, ни следа, ни запаха. Купил в автомате — надел — выбросил. Так одеваются не бедные. Так одеваются те, кто не хочет оставлять историю.

А потом фигура подняла голову, и глазок выхватил лицо.

Женщина.

Острые скулы. Короткие волосы цвета старой стали — не седые, а именно стальные, с тем холодным отливом, который бывает у металла, долго пролежавшего на воздухе. Возраст — от тридцати пяти до пятидесяти, определить точнее мешало то, что кожа у неё была слишком ровная. Не молодая. Ровная. Такая бывает после хорошей регенерации: когда шрамы убирают вместе с мимическими морщинами, а лицо потом всю оставшуюся жизнь слегка не своё.

Но самое страшное — глаза.

В них не было зрачков.

Только две гладкие, зеркальные линзы, в которых отражалась сама Лина — маленькая, испуганная, в растянутой майке.

Это, конечно, было невозможно. Через глазок, в темноте, с расстояния в полтора метра, никакое отражение не могло быть видно. Лина это понимала совершенно отчётливо и всё равно видела: себя, крошечную, белую, в дверном проёме, вдвойне — в левой линзе и в правой.

Значит, не отражение. Значит, линзы активные, значит, они сейчас работают, значит, женщина её видит. Прямо сейчас. Сквозь дверь, сквозь глазок, вопреки всей оптике.

Ей показывают, что её видят.

Это тоже было сообщение.

Женщина с зеркальными глазами улыбнулась.

Улыбка не добралась до верхней половины лица. Она осталась внизу, на губах, аккуратная, вежливая, отработанная — а выше начиналось гладкое, ровное, зеркальное ничто.

— Лёд, — сказала она сквозь дверь.

Голос был спокойный. Негромкий. Так говорят с человеком, стоящим в двух шагах, а не через стальное полотно, — и Лина отметила, что женщина знает толщину двери, знает, что её слышно, и не собирается повышать голос ни на полтона.

— Мы знаем, что ты дома. Открывай. Есть разговор.

Лина стояла, не дыша.

За стеной, во второй комнате, ровно дышала Ирма. В ванной капало — три и две десятых. За плинтусом под батареей шуршал Феликс, отправляясь по своим тараканьим делам, и его совершенно не касалось ничего из происходящего, и Лина ему в эту секунду отчаянно позавидовала.

«Мы», — сказала женщина. Не «я». «Мы».

Значит, за ней кто-то есть. Или она хочет, чтобы так думали. Оба варианта одинаково плохи и одинаково интересны.

И ещё одно, самое главное, — то, от чего у Лины впервые за семь месяцев по позвоночнику, вдоль мёртвой линии импланта, прошло что-то горячее.

Она сказала: «Лёд».

Не «объект». Не «семьсот тридцать четвёртый». Не «девочка».

Тот, кто пришёл убивать, не называет тебя именем, которое ты выбрала себе сама.

Лина медленно, очень медленно опустила руку и положила ладонь на дверную цепочку — новую, купленную в феврале взамен вырезанной, дешёвую, из мягкого сплава, которую вырезали бы точно так же за восемь секунд.

Цепочка была тёплая. Или это ладонь была холодная.

Три процента.

Иногда они всё-таки приходят.

-