Лёд в голове (джен)

Воняло тут тремя вещами: старой жареной рыбой, сыростью из протекающей трубы и диким отчаянием. Последнее — самое стойкое.

Лина сидела на продавленном диване, скрестив ноги по-турецки, и смотрела на стену. На той стороне стены, в девяти сантиметрах бетона, начинался настоящий мир. Мир, где люди летали на лифтах к облакам, покупали себе новые ноги и глаза, разговаривали сквозь спутники и каждую секунду касались киберпространства — той жидкой, манящей синевы, что текла под кожей планеты как вторая кровь.

Лина не могла туда попасть.

Она медленно подняла левую руку, сжала пальцы в кулак и разжала. Ничего не произошло. Никто не зазвенел у неё в черепе, ни один бит не шевельнулся. Семь месяцев назад эти пальцы расплетали тройной корпоративный файервол за сорок семь секунд. Сейчас они просто дрожали — мелко и бессмысленно, как крылья выпавшего из гнезда воробья.

— Идти к чёрту, я спать, — донеслось из второй комнаты. Хлопнула дверь, заскрипела кровать. Сестра вернулась с ночной смены.

Лина не ответила. Разговаривать с Ирмой теперь было всё равно что стучать по мёртвому серверу — никакого отклика, только пустой звук. В первые месяцы после операции Ирма ещё злилась, кричала, швыряла в Лину консервными банками. «Ты гений? А где твои гении теперь, а? Сидишь, как выеденное яйцо!» Потом крики сменились тишиной. Ирма просто перестала видеть сестру.

Лина не обижалась. Ей было некогда обижаться — все силы уходили на то, чтобы не сойти с ума от этой тишины внутри черепа.

Тишина. У нормального человека в голове всегда шумит. Мысли, воспоминания, внутренний монолог. А у хакера высшего уровня, у того, кто рождался с нейроинтерфейсом первого поколения прямо в спинном мозге, тишина была смертью. Не физической, нет. Другой. Когда в семь лет ты впервые увидел матрицу — не через шлем-увеличитель, а настоящую, живую, ту, где данные растут как кораллы, а протоколы пульсируют в такт твоему сердцу, — всё остальное становится просто шумом. Еда, сон, школа, улыбки — шум. А потом этот шум остаётся единственным.

Лина закрыла глаза.

Семь месяцев назад она была Лёд. Лёд — код-нейм, который боялись произносить вслух в трёх часовых поясах. Двенадцать лет, рост сто сорок два сантиметра, вес тридцать два килограмма, медицинская карта в клинике «Крайо-Джен» с пометкой «Образец №734-HT». Девочка, которую вытащили из пробирки и продали корпорации за десять тысяч кредитов ещё до рождения. Но пробирка ошиблась. Вместо покорного биотехника для мелких операций на периферии у неё оказался собственный код, своя архитектура нейросетей — взломщица от бога. Точнее, от генной инженерии.

Она взломала архив «Крайо-Джен» в прошлом феврале. Просто потому, что ей стало скучно. И нашла там свой контракт. Оригинал, с печатями. Там было написано: «Объект подлежит утилизации по достижении 14 лет».

Лина не успела скачать контракт. Через четырнадцать секунд после входа в архив её отключили — не в матрице, а в реальности. Двое в белых костюмах, электрошок, операционная, и вот она просыпается уже здесь, где-то на отшибе Москвы, в этой каморке, с токсином в спинномозговой жидкости. Микотоксин Р-7. Парализует нейроны, отвечающие за связь с внешними имплантами. Сами импланты остались на месте — бесполезные куски металла и пластика.

Лина не знала, зачем её оставили жить. Иногда думала: может, просто забыли. Или оставили как образец наказания — смотрите, детишки, что бывает с непослушными гениями.

Она разжала кулак и посмотрела на ладонь. Маленькая, бледная, с синими прожилками вен. Ладонь ребёнка. Той ночью, когда её брали, она не плакала. Не закричала. Процессор внутри неё успел пересчитать варианты — ноль целых две десятых секунды — и выдал решение: бежать бесполезно, драться бесполезно, кричать стыдно. Она шла с ними молча, глядя в спину впереди идущего охранника.

Глупая гордость. Сейчас она отдала бы всё — каждый взлом, каждую минуту в матрице, каждый рекорд — за один короткий, жалкий, детский крик. Просто чтобы почувствовать, что она ещё живая.

За окном завыла сирена полицейского дрона. Лина не пошевелилась. Дрон пролетел мимо, затихая где-то в квартале бетонных коробок, похожих на эту. Трущобы на окраине Москвы. Место, где поддельные нейроимпланты стоят дешевле риса, а дети собирают терминалы из мусора муниципальных свалок.

Здесь её никто не знал. Здесь Лёд не существовал. Здесь жила просто Лина — молчаливая девочка, которая целыми днями сидит на диване и смотрит в стену. Соседи про нее или не знали или считали её слабоумной, из тех кто иногда захаживал в гости к сестре. Им было легче так думать. Она не выходила из дома 7 месяцев.

Лина встала, подошла к единственному окну — занавеска из дешёвого пластика, подоконник в трухе от насекомых. Напротив, горела неоновая вывеска «Кибер-рамэн: 100% настоящая курица!». Рамэн был настоящим только на треть, а нейроинтерфейсы, которые подпольно вшивали в лавке за углом, выгорали через месяц. Но люди всё равно покупали. Потому что прикоснуться к матрице — даже через подделку, даже на минуту, даже ценой головных болей — стоило того. Кроме вывески совсем ничего не было видно, ни деревьев, ни неба.

Лина отвернулась.

Она знала, что микотоксин Р-7 необратим. Корпоративная наука не умела его выводить. Даже если бы у неё были деньги на частную клинику — а не было ни цента, — шанс восстановления не превышал трёх процентов. Три процента вернуться в тот мир, где ты владыка, где каждый пакет данных слушается твоей мысли, где ты бежишь по позвоночнику города быстрее света.

Три процента.

Лина усмехнулась. Она привыкла работать с шансами, которых не было. В семь лет она взломала защиту банка Осаки, где вероятность обнаружения составляла 99,97%. Ей просто понравилась цифра 0,03.

Но тогда у неё были пальцы, позвоночник и огонь в груди. Сейчас она была просто девочка с куском бесполезного металла в затылке и пробирочной сестрой, которая торгует собой, чтобы заплатить за эту конуру.

Лина подошла к старому терминалу — допотопная модель «Фудзи-Эко», без выхода в сеть, только локальная память. Он стоял в углу, покрытый слоем пыли. Ирма притащила его с помойки месяц назад, сказала: «Играй, хоть не тупеешь совсем». Лина не играла. Она открыла текстовый редактор и начала писать. Не код — стихи. Глупые, детские стихи про лошадей и космос. Потому что единственный язык, который не требовал нейро-интерфейса, был язык боли. А стихи были просто тихой, бессильной болью.

«Матрица умерла, мама, В моей голове только шум. Я взломала ваш чёртов храм, Но сама стала пищей червям».

Она сохранила файл под именем «Мусор.txt» и закрыла редактор.

В дверь постучали.

Три удара. Короткие, сухие. Не так, как стучат соседи — пьяные, размашисто. И не так, как стучат сборщики долгов — долго, с требованием. Три удара, пауза, ещё два.

Ирма спала — не откроет. А Лина не открывала никому и никогда.

Стук повторился.

Лина медленно поднялась, прошлёпала босыми ногами по линолеуму и приникла к дверному глазку. Коридор был тёмный, тусклая лампочка мигала через раз. И сначала она увидела только фигуру — высокую, угловатую, закутанную в дешёвый плащ-дождевик. А потом фигура подняла голову, и глазок выхватил лицо.

Женщина. Острые скулы, короткие волосы цвета старой стали. Но самое страшное — глаза. В них не было зрачков. Только две гладкие, зеркальные линзы, в которых отражалась сама Лина — маленькая, испуганная, в растянутой майке.

Женщина с зеркальными глазами улыбнулась. Улыбка не добралась до верхней половины лица.

— Лёд, — сказала она сквозь дверь. — Мы знаем, что ты дома. Открывай. Есть разговор.

Лина стояла, не дыша. Три процента. Иногда они всё-таки приходят.