Лёд в голове (джен)

1. Запах

Воняло тут тремя вещами: старой жареной рыбой, сыростью из протекающей трубы и диким непереносимым отчаянием. Последнее — самое стойкое.

Рыба выветривалась к полудню. Сырость честно отступала на полтора часа, когда солнце добиралось до восточной стены и грело бетон, — потом возвращалась и приводила с собой родственников: плесень за плинтусом, зелёные разводы над батареей и тонкий запах мокрой картонной коробки, который держался круглый год и уже, кажется, считался в этой квартире членом семьи.

А отчаяние не выветривалось никогда. Оно просто было, как обои. Как рисунок на этих обоях — жёлтые ромбики, местами протёртые до серой основы. Кто-то когда-то очень старался сделать эту комнату уютной. Наклеил обои в ромбик. Повесил на стену пластиковый календарь с озером, соснами и надписью «Байкал — жемчужина России» за две тысячи какой-то год. Купил абажур с бахромой.

Потом этот кто-то, надо полагать, умер, спился или переехал в место похуже — что в трущобах на юго-восточной окраине Москвы, если честно, различалось слабо.

Лина сидела на продавленном диване, скрестив ноги по-турецки, и смотрела на стену.

Диван был важной частью её мира. Их у неё осталось немного — частей мира, — так что каждой Лина уделяла подобающее внимание. Диван назывался «Малютка», был выпущен на мебельной фабрике города Клин, имел под левым подлокотником вылезшую пружину, которую все, кто садился, находили ровно один раз, а под правым — дырку, в которой Лина хранила два предмета: огрызок карандаша и гайку. Ни то ни другое ей было не нужно. Просто когда у тебя есть тайник, ты выглядишь как человек, у которого есть тайна. Даже перед самой собой.

На той стороне стены, в девяти сантиметрах бетона, начинался настоящий мир.

Девять сантиметров. Лина знала точно: она измерила. Не линейкой, конечно, — линейки в доме не водилось. Она измерила звуком: постучала костяшкой, послушала, как отзывается, прикинула плотность панели по глухоте отклика и посчитала. Получилось девять с половиной, но Лина округлила вниз, потому что округлять вверх было бы враньём в свою пользу, а врать в свою пользу она себе запретила ещё в феврале.

За этими девятью сантиметрами люди летали на лифтах к облакам, покупали себе новые ноги и глаза, разговаривали сквозь спутники и каждую секунду касались киберпространства — той жидкой, манящей синевы, что текла под кожей планеты как вторая кровь.

Лина не могла туда попасть.

Она медленно подняла левую руку, сжала пальцы в кулак и разжала.

Ничего не произошло.

Никто не зазвенел у неё в черепе, ни один бит не шевельнулся, ни одна строчка не всплыла на изнанке век. Семь месяцев назад эти пальцы расплетали тройной корпоративный файервол за сорок семь секунд — и, между прочим, сорок три из них она потратила на то, чтобы полюбоваться архитектурой, потому что защиту писал кто-то с воображением, а такое встречалось нечасто и заслуживало уважения.

Сейчас они просто дрожали — мелко и бессмысленно, как крылья выпавшего из гнезда воробья.

Лина опустила руку на колено и стала смотреть, как дрожь потихоньку уходит. Дрожь всегда уходила, если не мешать. Это было почти интересно. Почти.

По потолку тянулась трещина. Лина знала о ней всё: длина — сто девяносто четыре сантиметра, ветвлений — семнадцать, из них три ложных, просто отслоившаяся побелка, характер — усталостный, опасности не представляет ближайшие лет двадцать, а через двадцать лет всем в этом доме уже будет всё равно.

Всего трещин на потолке было двенадцать. Мелких сколов — восемьдесят шесть. Пятен неустановленного происхождения — четыре, из них одно в форме зайца, если смотреть, слегка наклонив голову вправо и не слишком придираться к ушам.

Лина пересчитывала их каждый день. Не потому, что забывала. Потому что мозг, который научили считать в семь лет, не умеет не считать. Он как собака бойцовой породы, запертая в однушке: если не давать ей работу, она начнёт грызть мебель. А потом хозяина.

Так что Лина давала ей работу. Трещины. Сколы. Зайцы.

Капли из трубы в ванной падали с интервалом три и две десятых секунды днём и две и семь десятых — ночью, когда в стояке падало давление, потому что весь квартал переставал мыться и начинал спать. По каплям можно было определять время суток с точностью до получаса. Лина определяла. Это была её самая бесполезная суперспособность, и она ею почти гордилась.

-

2. Ирма

— Иди к чёрту, я спать, — донеслось из второй комнаты.

Хлопнула дверь. Заскрипела кровать — сначала коротко, возмущённо, потом длинно и обречённо, как скрипит кровать под человеком, который лёг и понял, что вставать придётся всего через семь часов, а это в его случае почти оскорбление.

Сестра вернулась с ночной смены.

Лина не ответила.

Вообще-то фраза «иди к чёрту» была адресована не ей. Она была адресована миру в целом, и Лина находила её грамматически интересной.

В этом было что-то почти философское, и Лина семь месяцев собиралась ей об этом сказать, но каждый раз выходило, что момент неподходящий.

Разговаривать с Ирмой теперь было всё равно что стучать по мёртвому серверу — никакого отклика, только пустой звук. Ты шлёшь пакет, ждёшь, считаешь до ста, шлёшь ещё раз. Тишина. Железка стоит, лампочки горят, вентилятор крутится, а внутри — ничего. Никого нет дома.

В первые месяцы после операции Ирма ещё злилась. Кричала. Швыряла в Лину консервными банками — что, надо признать, требовало определённой щедрости, потому что банок было мало, а бросала она их всегда полными.

«Ты гений? А где твои гении теперь, а? Сидишь, как выеденное яйцо!»

Лина тогда, помнится, подумала, что выеденное яйцо не сидит. Выеденное яйцо лежит, потому что у него нет ни ног, ни воли, ни повода. Но говорить об этом Ирме не стала: Ирма швырялась образами так же, как банками, — не целясь, а чтобы попало.

Потом крики сменились тишиной. Ирма просто перестала видеть сестру.

Не «перестала разговаривать» — это Лина ещё поняла бы. Перестала видеть. Проходила мимо дивана и огибала его, как огибают стул, — телом помнишь, что тут мебель, а глазами уже не смотришь. Ставила чайник на две чашки, потом вспоминала и убирала одну обратно в шкаф. Один раз, в марте, села на диван, не глядя, и подскочила, обнаружив под собой сестру, и посмотрела на неё с таким искренним изумлением, будто Лина была котом, который умеет телепортироваться.

Лина не обижалась. Ей было некогда обижаться — все силы уходили на то, чтобы не сойти с ума от этой тишины внутри черепа.

Но она заметила вот что: чашка. С апреля Ирма всё-таки стала иногда ставить вторую чашку. И миску с лапшой на пол у дивана — молча, не глядя, боком, как ставят миску животному, к которому ты вроде и не привязан, а всё же не даёшь помереть.

Лапша была «Кураноки. Со вкусом курицы». Курицу эта лапша, по глубокому убеждению Лины, видела только на картинке, да и то на чужой упаковке, через витрину, издалека и в сумерках.

Она всё равно съедала. Всё до последней макаронины. Не потому что хотела есть, — а потому что миска на полу была единственным способом, которым сестра до сих пор говорила ей: живи.

Стоило отвечать.

-

Из-за двери донёсся вздох. Потом — шорох, звяканье, короткое злобное «сволочь», это Ирма нашла в кармане плаща что-то, чего не ожидала: чаще всего это была её собственная зажигалка, потерянная три дня назад и уже успевшая быть оплаканной.

Ирме было девятнадцать. Ей полагалось быть с ноготками, с дурацкими подсветочными татуировками на скулах, с воплями до утра. У неё же были: две рабочие смены, одна нерабочая, восемь часов сна в сутки при лучшем раскладе, шесть — при обычном, и лицо человека, который экономит мимику, потому что и мимика тоже расходуется.

Лина знала её расписание наизусть, хотя никто ей его не сообщал. Вечером — раздача в «Кибер-рамэне», где Ирма таскала подносы и слушала, как автомат-повар с дефектным динамиком орёт «ГОРЯЧО! ГОРЯЧО! ПРИЯТНОГО!» на весь зал, независимо от того, горячо ли. Ночью — другое. О другом Ирма не говорила, а Лина не спрашивала.

Она только считала.

По запаху: чужой одеколон — дешёвый, с ноткой аниса — держался на воротнике примерно два часа, значит, домой Ирма шла пешком минут сорок, значит, снова не хватило на монорельс.

По шагам: если Ирма поднималась по лестнице через ступеньку, всё было терпимо. Если считала каждую — плохо.

Сегодня она считала каждую.

По голосу: «иди к чёрту» — это была средняя степень. Плохо, но в рабочих пределах.

Больше всего Лина боялась дня, когда сестра вернётся и не скажет ничего вообще.

-

Первые полгода Лина пыталась объяснить. Один раз даже подобрала слова. Она их долго собирала, недели три, откладывала по одному, как гайки в дырку дивана: что она не притворяется. Что она бы взломала им хоть весь городской транспорт, хоть страховую компанию, хоть банк Осаки повторно и с бантиком, если бы могла. Что микотоксин Р-7 — это не лень.

Она произнесла это в апреле, в четверг, в двадцать один сорок, когда Ирма красила ресницы у зеркала в коридоре.

Ирма выслушала. Не перебила ни разу — это было хуже всего.

Потом закрутила тюбик, посмотрела на своё отражение и сказала:

— Знаешь, что самое паршивое, Лин? Я тебе верю.

И ушла на смену.

Лина потом сорок минут сидела и разбирала эту фразу на смыслы, как разбирают чужой протокол, — и каждый раз выходило одно и то же: если бы Ирма не верила, у неё оставалась бы надежда, что сестра однажды перестанет валять дурака и всё исправит.

А так — не оставалось ничего.

С тех пор Лина больше не объясняла.

-

3. Тишина

Тишина.

У нормального человека в голове всегда шумит. Мысли, воспоминания, внутренний монолог, дурацкая песня, прилипшая с рекламного щита, спор с соседом, который случился три года назад и в котором ты только сейчас придумал, что надо было ответить.

А у хакера высшего уровня — у того, кто родился с нейроинтерфейсом первого поколения прямо в спинном мозге, — тишина была смертью.

Не физической, нет. Другой.

Лина попробовала бы объяснить это так.

Представь, что ты всю жизнь жил в доме, где стены прозрачные. Ты видишь сквозь них. Не глазами — как-то иначе, но так же естественно, как глазами. Ты знаешь, что сосед справа только что включил чайник, потому что чувствуешь скачок в сети. Ты знаешь, что до магазина двести двадцать метров, потому что чувствуешь карту — не «помнишь», а именно чувствуешь, как чувствуешь собственную руку в темноте. Ты знаешь, что в этот момент по городу движется восемнадцать тысяч платежей, и если сосредоточиться, можно услышать в этом ритм — тяжёлый, ровный, ночной пульс огромного зверя.

А потом однажды стены становятся бетонными.

И ты не ослеп. Ты остался с глазами, руками, ушами. Тебе даже говорят: радуйся, ты жива. Просто из мира вычли ровно ту его часть, которая была тобой.

Когда в семь лет ты впервые увидел матрицу — не через шлем-увеличитель, а настоящую, живую, ту, где данные растут как кораллы, а протоколы пульсируют в такт твоему сердцу, — всё остальное становится просто шумом. Еда, сон, школа, улыбки — шум.

А потом этот шум остаётся единственным.

-

Лина закрыла глаза.

Она помнила первый вход до последней детали и подозревала, что будет помнить его дольше, чем собственное имя.

Ей было семь. Лаборатория «Крайо-Джен», корпус «Д», кабинет с фальшивым окном, за которым круглосуточно светило фальшивое июньское утро, потому что кто-то из корпоративных психологов написал в отчёте, что июньское утро снижает у образцов уровень кортизола на одиннадцать процентов.

Техник по фамилии Гурьев — толстый, добрый, вечно жующий, с крошками на халате, — посадил её в кресло, приладил датчики и сказал:

— Так, малая. Сейчас будет чуть-чуть щекотно. Если станет страшно — говори, выключим. Никакой геройщины, поняла? У нас тут не цирк.

Лина кивнула.

Стало не щекотно.

Стало — как будто с мира сняли крышку.

Она потом много раз пыталась подобрать сравнение и всё время съезжала на воду: как будто ныряешь, и над тобой смыкается, и тишина, и всё сразу становится ближе и медленнее. Но вода была неправильным сравнением, потому что вода холодная и чужая, а это было тёплое и своё. Как вернуться.

Она увидела сеть.

Не картинку сети. Не схему. Сеть.

Слева, огромным медленным массивом, стоял внутренний архив корпорации — плотный, сине-серый, растущий вверх слоями, как кораллы или как известняк: старые данные внизу, спрессованные и почти окаменевшие, свежие сверху, рыхлые и пористые. По его поверхности сновали служебные процессы — мелкие, суетливые, безмозглые, как мальки.

Справа шла магистраль. По ней шёл трафик. Он не «двигался» — он дышал, с периодом примерно в четыре секунды, потому что на том конце стоял балансировщик с кривой настройкой, и Лина в семь лет, ещё не зная слова «балансировщик», уже понимала, что вон та штука икает и что её можно, если очень захотеть, заставить икнуть посильнее.

А в глубине, далеко, ниже всего, лежал город. Целый город данных, до горизонта, до края восприятия, и он светился.

Лина сидела в кресле и плакала — молча, не всхлипывая, слёзы просто текли.

Гурьев испугался, начал отключать, что-то забормотал про «я же говорил, семь лет — рано, куда вы гоните», и уже потянулся к тумблеру, и тогда она сказала первую свою фразу в матрице — вслух, потому что говорить внутри ещё не умела:

— Не надо. Тут красиво.

Гурьев замер. Постоял. Потом сел на табурет рядом и жевать перестал.

— Ну ты… — сказал он. — Ну ты даёшь.

Через полгода Гурьева уволили. Ещё через год, как Лина потом узнала из чужой переписки, он умер: сердце. Он был единственным человеком в «Крайо-Джен», который называл её «малая», а не «объект», и единственным, кто однажды принёс ей мандарин, спрятав его в кармане халата, отчего мандарин пропах хлоркой и всё равно был лучшим, что она ела в жизни.

Иногда Лина думала, что все хорошие люди, которые ей попадались, помещались в один карман халата.

Впрочем, для трущоб на окраине Москвы это была скорее среднестатистическая цифра.

-

4. Лёд

Семь месяцев назад она была Лёд.

Лёд — код-нейм, который боялись произносить вслух в трёх часовых поясах.

Двенадцать лет. Рост сто сорок два сантиметра. Вес тридцать два килограмма. Медицинская карта в клинике «Крайо-Джен» с пометкой «Образец №734-HT». Девочка, которую вытащили из пробирки и продали корпорации за десять тысяч кредитов ещё до рождения.

Десять тысяч. Лина как-то посчитала: это примерно четыреста двадцать порций рамэна в лавке напротив. Или один средний протез руки, не самый лучший. Или, если брать по курсу того года, полтора месяца аренды приличной квартиры в центре, с окнами не в стену.

Она пыталась на это обидеться и не смогла. Обижаться на цену — всё равно что обижаться на погоду. Цена не виновата, что она такая. Виноваты те, кто её назначил, но они были далеко, в стеклянных башнях, и до них Лина уже однажды дотянулась, и вот чем это кончилось.

Но пробирка ошиблась.

Вместо покорного биотехника для мелких операций на периферии у неё оказался собственный код, своя архитектура нейросетей — взломщица от бога. Точнее, от генной инженерии, которая, как известно, отличается от бога только тем, что ведёт документацию.

В сети про Льда рассказывали разное.

Лина эти рассказы собирала. Это было её единственное тщеславие, и она честно признавала, что оно у неё есть, — врать себе она запретила, а вот собирать легенды не запрещала.

По версии форума «Синий подвал», Лёд был бывшим военным нейроинженером из Новосибирска, пятидесяти двух лет, потерявшим на войне лицо и потому не выходившим в общие каналы.

По версии сингапурских брокеров, Лёд был не человеком, а корпоративным ИИ, сбежавшим с лабораторного контура и мстившим создателям, — эта версия Лине нравилась больше всех, потому что была самой красивой и самой глупой.

По версии одного очень уважаемого человека с Урала, Лёд весил сто восемьдесят килограммов, жил в Нижнем Новгороде, ел исключительно пельмени и «имел скверный характер, но слово держал».

Последнее было единственной правдой во всём наборе. Слово она держала.

Один раз — в мае позапрошлого года — она сидела в открытом канале под чужим ником и полтора часа слушала, как трое взрослых мужиков спорят, женат Лёд или нет. Победила версия, что женат, но несчастливо: «Ты по почерку глянь, по почерку. Так работает только человек, которому дома тошно».

Лина тогда доела печенье, закрыла канал и минут двадцать смотрела в стену, потому что почерк-то они прочли правильно.

Ей было одиннадцать.

-

Она взломала архив «Крайо-Джен» в прошлом феврале.

Просто потому, что ей стало скучно.

Это, если совсем честно, была не единственная причина, но остальные Лина в тот момент от себя прятала, а прятала она хорошо — практика.

Скука была такая: она к тому времени взяла всё, что хотела. Банк Осаки — в семь. Транспортный узел Шэньчжэня — в девять, из спортивного интереса, и потом двое суток сидела и правила чужой кривой код, потому что если ты залез в диспетчерскую систему поездов и увидел, что там ошибка в расчёте тормозного пути, ты её чинишь, а не хихикаешь. Три корпоративных периметра, один военный контур (недолго, минуты полторы, и она до сих пор считала, что её тогда просто выпустили, а не она вышла).

И вот в феврале ей стало скучно, и она полезла в архив собственной корпорации. Той самой, которая её сделала.

Потому что там лежал ответ на вопрос, который она себе не задавала вслух с шести лет: зачем меня сделали.

И нашла там свой контракт.

Оригинал, с печатями. Скан бумажного документа — редкость, корпорации бумагу не любят, бумага компрометирует.

Двадцать две страницы. Первые девятнадцать — юридический бетон, из которого следовало, что образец является имуществом, а имущество не имеет мнения.

А на двадцатой, в пункте 7.4, подпункт «в», шрифтом того же размера, что и всё остальное, чтобы не выделялось, было написано:

«Объект подлежит утилизации по достижении 14 лет».

Лина помнила, что первым делом посмотрела на дату документа. Потом на печать. Потом — вот это она помнила отчётливее всего — проверила, нет ли опечатки. Не «41». Не «44». Четырнадцать.

Ей было двенадцать лет и три месяца.

Она не испугалась. Она обиделась.

Это была странная реакция, и Лина потом много раз к ней возвращалась. Не страх — обида. Детская, чистая, вся из одного вопроса: почему четырнадцать? Почему такая круглая, скучная, канцелярская цифра? Почему не «по исчерпании полезности», не «по решению комиссии», не «при выявлении отклонений»? Кто-то сел за стол, взял ручку и написал: четырнадцать. Человек написал. У человека, который это писал, был обеденный перерыв, и жена, и, может, дочь.

Лина не успела скачать контракт.

Через четырнадцать секунд после входа в архив её отключили — не в матрице, а в реальности.

-

5. Четырнадцать секунд

Четырнадцать секунд.

Лина потом разобрала эти четырнадцать секунд по кадрам столько раз, что они истёрлись, как истирается любимая запись.

Ноль — ноль. Вход. Чисто. Идеально чисто, она гордилась.

Секунда третья: нашла раздел.

Секунда шестая: нашла себя. Строка «734-HT». Рядом — ещё сорок девять строк. Сорок девять таких же, как она.

(Об этом Лина старалась не думать. Получалось плохо.)

Секунда девятая: открыла документ.

Секунда одиннадцатая: прочла пункт 7.4.

Секунда двенадцатая: и вот тут она сделала ошибку.

Она остановилась.

Не «зависла» — Лина не зависала никогда. Она остановилась, потому что ей стало нужно понять. Полторы секунды на «почему четырнадцать» — и всё.

Полторы секунды. За полторы секунды хорошая система успевает очень многое.

Секунда четырнадцатая: тревога. Не в архиве — в квартире.

Дверь была на цепочке. Цепочку не сорвали, а вырезали, аккуратно, тихо, и это Лина оценила уже потом, задним числом, с уважением профессионала: работали не громилы, работали специалисты.

Двое в белых костюмах.

Костюмы её тогда почему-то поразили больше всего. Белые. Чистые. В феврале, в московской слякоти, по подъезду, где на лестнице лежит вечная соль вперемешку с песком, — белые.

Значит, приехали на машине, которая встала прямо у подъезда. Значит, не боялись, что кто-то увидит. Значит, всё согласовано.

Электрошок.

Операционная — этого Лина не помнила совсем, там был провал, ровный и чёрный, и она была этому даже рада, потому что знала: если бы помнила, то помнила бы всю жизнь.

И вот она просыпается уже здесь. Где-то на отшибе Москвы, в этой каморке, с токсином в спинномозговой жидкости.

Микотоксин Р-7. Парализует нейроны, отвечающие за связь с внешними имплантами. Избирательно. Красиво, если смотреть глазами специалиста. Он не трогает моторику, не трогает речь, не трогает память — он выключает ровно один канал, тот самый, и делает это навсегда.

Сами импланты остались на месте — бесполезные куски металла и пластика.

Иногда, ночью, Лина трогала затылок. Там, под волосами, был разъём — гладкий, тёплый от тела, чуть выпуклый. Он работал. Он был исправен. Он ждал.

Это было хуже всего: не сломано. Просто отключено с той стороны.

Лина не знала, зачем её оставили жить.

Иногда думала: может, просто забыли. Бюрократия — тоже своего рода система, а в любой системе есть мусорные ветки, куда попадают объекты, которые никуда не отнесли.

Иногда — что оставили как образец наказания. Смотрите, детишки, что бывает с непослушными гениями.

А иногда, совсем поздно ночью, когда врать себе получалось хуже всего, ей приходила третья мысль. Что её оставили жить, потому что до четырнадцати лет ещё есть время. И что кто-то там, в стеклянной башне, просто не стал тратиться на досрочное исполнение пункта 7.4.

От третьей мысли Лина обычно вставала и шла пить воду.

-

Она разжала кулак и посмотрела на ладонь.

Маленькая, бледная, с синими прожилками вен. Ладонь ребёнка. Ноготь на большом пальце обкусан — привычка, появившаяся в апреле, и Лина её презирала, и продолжала, и от этого презирала вдвойне.

Той ночью, когда её брали, она не плакала. Не закричала.

Процессор внутри неё успел пересчитать варианты — ноль целых две десятых секунды — и выдал решение: бежать бесполезно (окно на пятом этаже, за дверью третий), драться бесполезно (тридцать два килограмма против двухсот), кричать стыдно.

Стыдно.

Вот на этом слове мозг и споткнулся, но было поздно, тело уже приняло к исполнению: она шла с ними молча, глядя в спину впереди идущего охранника. Считала стежки на его воротнике. Их было очень много, шов был машинный.

Глупая гордость.

Сейчас она отдала бы всё — каждый взлом, каждую минуту в матрице, каждый рекорд — за один короткий, жалкий, детский крик. Просто чтобы почувствовать, что она ещё живая.

Просто чтобы кто-нибудь на лестнице приоткрыл дверь, увидел и потом, годы спустя, сказал кому-нибудь: «А, да, помню, у нас тут девочку забирали. Кричала».

Чтобы осталось хоть где-то, хоть в чьей-то памяти, доказательство, что она была против.

-

6. Феликс и другие соседи

За окном завыла сирена полицейского дрона.

Лина не пошевелилась — но посчитала.

Дрон шёл по третьему маршруту, с востока, на высоте примерно сорока метров, со скоростью около двенадцати метров в секунду. Ровно в четырнадцать двадцать одну. Плюс-минус девяносто секунд, как обычно: у них было расписание, но пилот-автомат подстраивался под трафик.

За семь месяцев Лина по звуку составила полную карту патрулей квартала. Четыре маршрута, две пересменки, одна дыра — по вторникам с трёх до трёх сорока, когда третий и четвёртый оба уходили на подзарядку, а второй в это время сидел над рынком.

Она никогда никуда не собиралась выходить. Карта была не нужна. Она составила её так же, как считала трещины: потому что собака грызёт мебель.

Дрон пролетел мимо, затихая где-то в квартале бетонных коробок, похожих на эту.

Трущобы на окраине Москвы. Место, где поддельные нейроимпланты стоят дешевле риса, а дети собирают терминалы из мусора муниципальных свалок.

Здесь её никто не знал. Здесь Лёд не существовал.

Здесь жила просто Лина — молчаливая девочка, которая целыми днями сидит на диване и смотрит в стену. Соседи про неё или не знали, или считали слабоумной — из тех, кто иногда захаживал в гости к сестре. Им было легче так думать.

Она не выходила из дома семь месяцев.

-

Соседей, впрочем, Лина знала прекрасно. Стены были в девять сантиметров, а слух у неё был профессиональный.

Слева, за стеной, жила Дарья Петровна — женщина неопределённого возраста в диапазоне «от пятидесяти до бессмертия», хозяйка астматического пекинеса по кличке Барон. Барон кашлял. Дарья Петровна разговаривала с телевизором. Телевизор, надо отдать ему должное, отвечал редко, но метко.

Справа жил дядя Вова, который каждый вечер ровно в девятнадцать ноль-ноль включал одну и ту же песню — что-то с гармошкой и словами про рябину, — прослушивал до середины и выключал. Семь месяцев подряд. Ни разу не дослушал до конца. Лина за это время успела возненавидеть рябину, простить рябину, полюбить рябину и в итоге прийти к выводу, что дядя Вова выключает песню на середине, потому что дальше там что-то, чего он слушать не может. Она не знала, что именно. Она думала об этом чаще, чем следовало.

Сверху жила семья с младенцем. Младенец орал по ночам с интервалом два часа сорок минут — почти идеальный цикл, Лина как-то с уважением подумала, что у ребёнка отличный внутренний таймер и из него вышел бы хороший системный администратор.

А в самой квартире, за плинтусом под батареей, жил Феликс.

Феликс был прусаком. Крупным, наглым, с одним усом короче другого — видимо, боевая травма. Лина назвала его Феликсом в феврале, когда ей было очень плохо и очень нужно было кого-нибудь как-нибудь назвать.

С Феликсом у них сложились ровные, уважительные отношения соседей по коммуналке. Он выходил вечерами, шёл по своим делам, иногда останавливался посреди пола и, кажется, думал. Лина его не трогала. Ирма один раз попыталась прихлопнуть тапком — Лина сказала «не надо» первый раз за девять дней, и Ирма от неожиданности промахнулась, а потом посмотрела на сестру так, будто та заговорила по-китайски.

— Ты из-за таракана заговорила? — спросила Ирма. — Из-за таракана?!

Лина пожала плечами.

— Он тут живёт.

— Мы тут живём!

— Мы тоже тут живём, — согласилась Лина.

Ирма открыла рот. Закрыла. Ушла на кухню и там минут пять чем-то громыхала, и Лина по звуку определила, что громыхает она бесцельно, просто чтобы громыхать.

Феликс с тех пор ходил по квартире с видом жильца, имеющего прописку.

-

А ещё был Тимоха.

Тимохе было десять. Он жил на третьем и промышлял тем, что таскал с муниципальной свалки на Каширском всё, что имело хоть один разъём, и пытался это оживить. Оживало примерно одно из двадцати. Тимоха считал это отличной статистикой и, в общем, был прав: у большинства людей в этом районе статистика была хуже.

Он приходил к Ирме — покупать лапшу, потому что Ирма таскала с работы просроченную по два кредита за пачку, что было ниже рынка на треть.

В мае он приволок с собой плату. Сел в коридоре на корточки, разложил на газете, начал ковыряться. Ирма красилась. Лина сидела на диване и смотрела в стену, как положено.

— Не пойдёт, — сказал Тимоха через двадцать минут, обращаясь к плате. — Дура ты, а не плата.

Плата промолчала.

— Она не дура, — сказала Лина.

Тимоха подпрыгнул. Он до этого, кажется, вообще не подозревал, что диван обитаем.

— Чё?

— Она не дура, — терпеливо повторила Лина. — У тебя земля отвалилась. Вон там, где следы от паяльника. Ты грел слишком долго и оторвал дорожку. Соедини в обход, через тот пятак, у которого угол зелёный.

Тимоха посмотрел на плату. Потом на Лину. Потом опять на плату.

— Ты откуда знаешь?

— Оттуда, что видно.

— Ниоткуда не видно!

Лина подумала и решила, что спорить с человеком, у которого в руках горячий паяльник, — плохая инженерная практика.

— Ну попробуй, — сказала она.

Он попробовал. Через десять минут плата мигнула зелёным и зажужжала.

Тимоха сидел на корточках в коридоре и смотрел на жужжащую плату так, как люди смотрят на первый снег.

— Слушай, — сказал он наконец. — А ты, это… ты не тупая?

— Тупая, — сказала Лина. — Просто везучая.

Из коридорного зеркала на неё посмотрела Ирма — с одной накрашенной ресницей, с щёткой в руке, с очень странным лицом. Она ничего не сказала. Она просто накрасила вторую ресницу, взяла сумку и ушла.

А Тимоха с тех пор, приходя за лапшой, всякий раз оставлял на тумбочке в коридоре какую-нибудь железку. Молча. Как кот приносит мышей.

Лина железки не трогала. Они лежали на тумбочке аккуратной кучкой: два разъёма, кусок шлейфа, вентилятор от чего-то, батарейный отсек, оптический датчик с оплавленным углом.

Она не трогала, потому что не могла. Но каждый вечер, проходя мимо, смотрела.

Куча росла.

-

7. Окно

Лина встала, подошла к единственному окну.

Занавеска из дешёвого пластика — когда-то белая, теперь цвета слабого чая, с рисунком, который при рождении, вероятно, изображал ромашки, а теперь изображал что-то среднее между амёбами и мыслью о ромашках. Подоконник в трухе от насекомых; труху Лина не убирала — не из лени, а потому что убрать её значило признать, что подоконник кому-то нужен.

Стекло было холодное. Она прижалась к нему лбом.

Это была её единственная физическая роскошь: холодный лоб. Когда лоб холодный, кажется, что мысли текут быстрее. Это, разумеется, чушь: температура коры мозга при этом меняется на доли градуса и ни на что не влияет.

Лина всё равно прижималась. Она была гений, а не идиот, — гении тоже имеют право на суеверия, просто они знают, что это суеверия.

Напротив горела неоновая вывеска: «Кибер-рамэн: 100% настоящая курица!»

Восклицательный знак периодически потухал, отчего надпись превращалась в «100% настоящая курица» — уже не так убедительно, зато честнее. Буква «н» в слове «настоящая» мигала с частотой примерно два герца, и Лина знала, что там просто отходит контакт, и знала даже, какой именно.

Рамэн был настоящим только на треть. По оценке Лины — на двадцать восемь процентов, если считать по массе, и на четыре, если считать по курице.

Нейроинтерфейсы, которые подпольно вшивали в лавке за углом, выгорали через месяц. Иногда — вместе с куском височной доли. У мужика с четвёртого после такой операции отнялась левая половина лица, и он полгода ходил с половиной улыбки, а потом накопил и вшил вторую, потому что деньги были только на одну сторону, и теперь улыбался целиком, только каждой половиной в свой момент.

Но люди всё равно покупали. Потому что прикоснуться к матрице — даже через подделку, даже на минуту, даже ценой головных болей — стоило того.

Лина их не осуждала. Она их понимала лучше всех живущих. Она бы, если бы могла, пошла в эту лавку первой и легла бы в это кресло без единого вопроса. Не могла: Р-7 не обходится подделкой. Р-7 не обходится ничем.

Кроме вывески совсем ничего не было видно. Ни деревьев, ни неба.

Небо теоретически имелось. Оно начиналось метрах в трёхстах над крышей соседней коробки, если сильно задрать голову и прижаться щекой к стеклу. Лина проверяла в марте. Небо оказалось серым, плоским и на удивление неинтересным — как будто главное всё-таки было не в нём.

Внизу, во дворе, стояла машина без колёс — стояла с ноября, обрастая слоями граффити, как дно корабля обрастает ракушками. Раз в месяц кто-нибудь дописывал новое слово. Лина следила за эволюцией надписей с интересом натуралиста: культура развивалась, лексика беднела, орфография держалась стойко и уверенно проигрывала.

Ещё во дворе была лужа. Лужа не пересыхала никогда, даже в июле, и Лина подозревала, что где-то под ней течёт та же труба, что течёт у них в ванной, и что вся эта квартира, весь этот дом и, возможно, вся её жизнь стоят на одной большой протечке, которую никто не собирается чинить.

Лина отвернулась.

-

8. Три процента

Она знала, что микотоксин Р-7 необратим.

Знала не по слухам. В апреле, когда Ирма спала, Лина села за терминал и по памяти восстановила всё, что читала когда-то в корпоративных базах о нейротоксинах серии Р. Восстановила честно, с формулами, с механизмом действия, с описанием того, как молекула садится на рецептор и не слезает.

Получилось четыре страницы. В конце она приписала вывод, потому что вывод положено приписывать:

«Обратимость: не установлена. Вероятность спонтанного восстановления функции: <1%. Вероятность восстановления при полной замене поражённой ткани с последующей реинтеграцией импланта: до 3% при условии доступа к оборудованию класса А и специалиста уровня не ниже нейрохирурга первой категории».

Корпоративная наука не умела выводить Р-7. Точнее, умела — но не выводить, а обходить: срезать поражённое и вырастить новое. Это стоило столько, что цифру Лина даже не выписывала, чтобы не портить себе настроение.

Даже если бы у неё были деньги на частную клинику — а не было ни цента, — шанс восстановления не превышал трёх процентов.

Три процента вернуться в тот мир, где ты владыка, где каждый пакет данных слушается твоей мысли, где ты бежишь по позвоночнику города быстрее света.

Три процента.

Лина усмехнулась.

Она привыкла работать с шансами, которых не было.

В семь лет она взломала защиту банка Осаки, где вероятность обнаружения составляла девяносто девять целых девяносто семь сотых процента. Ей просто понравилась цифра ноль целых три сотых. Такая маленькая, такая аккуратная, такая обиженная всеми — за неё было обидно.

Она тогда не взяла ни кредита. Она вошла, посидела в тишине их главного узла, посмотрела, как красиво у них устроено ветвление транзакций (действительно красиво, японцы умеют), оставила в служебном логе строчку — единственную, из одного слова: «привет» — и вышла.

Через сутки банк Осаки поднял бюджет на кибербезопасность на четыреста процентов. Через неделю на трёх континентах начали искать взломщика уровня «государственный». Через месяц служба безопасности банка нашла в логе слово «привет» и, по слухам, три человека уволились по собственному желанию.

Лина об этом узнала в девять лет и целую неделю ходила невыносимая.

Но тогда у неё были пальцы, позвоночник и огонь в груди.

Сейчас она была просто девочка с куском бесполезного металла в затылке и пробирочной сестрой, которая торгует собой, чтобы заплатить за эту конуру.

Вот эту последнюю мысль Лина ненавидела больше всех остальных, вместе взятых. Потому что мысль была правдой, а правда не имела ни малейшего смысла: от того, что Лина её знала, Ирме не становилось легче ни на грамм.

Знать и не мочь — это, если разобраться, и был весь диагноз. Р-7 просто оформил его официально.

-

9. «Фудзи-Эко»

Лина подошла к старому терминалу.

Допотопная модель «Фудзи-Эко». Без выхода в сеть, только локальная память. Он стоял в углу, покрытый слоем пыли, — точнее, был покрыт слоем пыли ровно до апреля, а с апреля пыль сохранялась только на корпусе, потому что клавиатуру Лина протирала рукавом.

Ирма притащила его с помойки месяц назад — то есть по календарю месяц, а по ощущениям где-то в прошлой геологической эпохе, — приволокла на пятый этаж без лифта, поставила в угол и сказала:

— Играй, хоть не тупеешь совсем.

Потом добавила, уже из коридора, тише, как будто не сестре, а стене:

— Там игра есть. Про лошадей.

И ушла.

Лина потом полночи думала, где Ирма могла узнать, что она любит лошадей. Она никому про лошадей не говорила. Никогда. Ни одному человеку.

Потом вспомнила: в шесть лет, в «Крайо-Джен», на плановой психологической оценке её попросили нарисовать «то, что нравится». Она нарисовала лошадь. Кривую, с восемью ногами, потому что не была уверена насчёт правильного количества, а спросить постеснялась.

Ирма тогда была рядом, в соседнем боксе. Ей было тринадцать.

Она помнила одиннадцать лет. Про лошадь.

Лина после этого открытия просидела на полу возле терминала часа два, и это был единственный раз за семь месяцев, когда она чуть не заплакала. Чуть — потому что не получилось. Р-7, конечно, не имел к этому отношения, но ей нравилось думать, что имел.

-

«Фудзи-Эко» был чудом инженерной мысли примерно тридцатилетней давности. Загружался он сорок восемь секунд, из них первые двенадцать — молча, а потом начинал жужжать вентилятором, в котором что-то дребезжало, и это дребезжание Лина через неделю научилась использовать как индикатор загрузки: три оборота с дребезгом — прошёл первый этап, дребезг участился — грузится оболочка, дребезг стал ровным — готов.

При включении на экране появлялся логотип: стилизованная гора с иероглифом, а под ней надпись на трёх языках.

А потом появлялся ОН.

— ЗДРАВСТВУЙТЕ! — писал терминал в правом нижнем углу, мелким прыгающим шрифтом. — Я ПОМОЩНИК ФУДЗИ! ХОТИТЕ СОВЕТ ДНЯ?

— Нет, — печатала Лина.

— СОВЕТ ДНЯ: ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ!

Помощник Фудзи был искусственным интеллектом в том же смысле, в каком дверная ручка является инженерным сооружением. У него было ровно двести двенадцать реплик, Лина их пересчитала за первые три дня. Он не понимал ни слова из того, что ему писали. Он реагировал на длину строки: короткая строка — совет дня, длинная строка — «ИНТЕРЕСНО! А ВЫ ЗНАЛИ, ЧТО...», строка со знаком вопроса — «ХОРОШИЙ ВОПРОС! ОБРАТИТЕСЬ К РУКОВОДСТВУ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ».

Руководства пользователя не было. Оно, судя по всему, осталось на свалке — вероятно, из чувства собственного достоинства.

Лина довольно скоро обнаружила, что Помощник Фудзи — идеальный собеседник. Он всегда отвечал. Ему было безразлично, что ты говоришь. Он не жалел, не злился и не переставал тебя видеть.

В общем, единственный в этой квартире, с кем можно было поговорить, был программой на четыреста килобайт, написанной тридцать лет назад стажёром, которому за это, скорее всего, даже не заплатили.

— Я сегодня посчитала трещины, — печатала Лина. — Их по-прежнему двенадцать.

— ИНТЕРЕСНО! А ВЫ ЗНАЛИ, ЧТО ТЕРМИНАЛ «ФУДЗИ-ЭКО» ПОТРЕБЛЯЕТ НА 15% МЕНЬШЕ ЭНЕРГИИ, ЧЕМ ПРЕДЫДУЩАЯ МОДЕЛЬ?

— Знала. Ты мне это говорил вчера.

— СОВЕТ ДНЯ: РЕГУЛЯРНЫЕ ПЕРЕРЫВЫ ПОВЫШАЮТ ПРОДУКТИВНОСТЬ!

— У меня семь месяцев перерыв.

— СОВЕТ ДНЯ: РЕГУЛЯРНЫЕ ПЕРЕРЫВЫ ПОВЫШАЮТ ПРОДУКТИВНОСТЬ!

— Ты повторяешься.

— ХОРОШИЙ ВОПРОС! ОБРАТИТЕСЬ К РУКОВОДСТВУ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ.

— Тут не было вопроса.

— ХОРОШИЙ ВОПРОС! ОБРАТИТЕСЬ К РУКОВОДСТВУ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ.

Лина посидела, глядя на экран.

— Ладно, — напечатала она. — Ты не виноват. Тебя таким сделали.

Пауза. Дребезг вентилятора. И потом, торжественно:

— СОВЕТ ДНЯ: ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ!

— Вот это, — сказала Лина вслух, впервые за день, — на удивление хороший совет.

-

Игра про лошадей действительно была. Называлась «Ипподром-3», занимала два мегабайта и представляла собой шесть цветных полосок, ползущих слева направо. Полоски символизировали лошадей. У каждой было имя. Лошадь номер четыре звалась «Молния», и в её коде — Лина посмотрела, потому что как же не посмотреть, — сидел множитель 1.03, из-за которого она выигрывала чуть чаще остальных.

Три процента.

Лина сыграла двести шестнадцать раз, всегда ставя на четвёртую, выиграла сто двенадцать и больше не играла.

Не потому, что надоело. Потому, что на сто тринадцатом заезде она поймала себя на мысли: «вот видишь, у неё же получается», — и с ужасом поняла, что говорит про цветную полоску так, будто это про неё саму.

С тех пор она открывала «Ипподром-3» только чтобы посмотреть на заставку. Там была нарисованная лошадь. У неё было четыре ноги — Лина, честно говоря, до сих пор считала, что с восемью выразительнее.

-

10. Мусор.txt

Она открыла текстовый редактор и начала писать.

Не код — стихи.

Глупые, детские стихи про лошадей и космос. Потому что единственный язык, который не требовал нейроинтерфейса, был язык боли. А стихи были просто тихой, бессильной болью.

Лина отдавала себе отчёт, что стихи плохие. Она понимала в поэзии примерно столько же, сколько Помощник Фудзи понимал в человеческой речи, и, в отличие от него, это осознавала. Рифмы у неё выходили какие попало, размер плясал, а метафоры она подбирала так, как подбирают отвёртку в темноте, — на ощупь, беря первую попавшуюся.

Но было в этом занятии кое-что важное.

Когда пишешь код, ты знаешь, правильно или нет. Компилятор скажет. Система пустит или не пустит. Всегда есть внешняя инстанция, которая выносит вердикт.

А стихи не проверял никто.

Впервые в жизни Лина делала что-то, о чём нельзя было узнать, получилось ли. И это было почти как свобода. Мерзкое, некрасивое, кривобокое, но своё — и никто не имел права выставить оценку. Даже она сама.

Она напечатала:

> «Матрица умерла, мама,

> В моей голове только шум.

> Я взломала ваш чёртов храм,

> Но сама стала пищей червям».

Перечитала.

— Ужасно, — сказала она вслух.

Слово «мама» было враньём: мамы у неё не было — была центрифуга, инкубатор и подпись под договором. Но без «мамы» строчка не звучала, а с «мамой» звучала, и Лина честно записала себе в мысленный протокол: «допущено сознательное искажение фактов в художественных целях». Протокол молча проглотил.

Слово «храм» было хуже: пафосно. Архив «Крайо-Джен» ни разу не был храмом, он был складом, причём плохо организованным, с дублирующимися индексами и чудовищной системой именования файлов.

А вот про червей — это было правдой. Пункт 7.4, подпункт «в».

Она подумала и дописала снизу, уже без всякой рифмы, просто в строчку:

> «Ещё двадцать один месяц».

Посмотрела. Стёрла.

Потом написала снова.

Потом стёрла снова и вместо этого напечатала:

> «Лошадь номер четыре, ты не виновата, что тебе дали множитель. Беги».

Вот это, неожиданно, показалось ей лучшим, что она написала за семь месяцев.

Она сохранила файл под именем «Мусор.txt» и закрыла редактор.

Имя было выбрано не случайно. Во-первых, честно. Во-вторых, если кто-нибудь когда-нибудь полезет в этот терминал, он откроет всё что угодно, кроме файла с таким названием: человеческая психика — это тоже система, и у неё тоже есть уязвимости, и главная из них называется «неинтересно».

В файле «Мусор.txt» к этому дню было двести четыре страницы.

-

11. Три удара, пауза, два

В дверь постучали.

Лина замерла — не от страха, а потому, что замирание было первой стадией любого её анализа. Замри. Собери данные. Не двигайся, пока не поймёшь.

Три удара. Короткие, сухие.

Не так, как стучат соседи, — пьяно, размашисто, ладонью, с оттяжкой, обычно предваряя это песней на лестнице.

Не так, как стучат сборщики долгов, — долго, ровно, с промежутками ровно в четыре секунды, потому что их учат: пауза давит сильнее, чем шум.

Не так, как стучала Дарья Петровна, — тремя ноготками, робко, всегда с извинением ещё до того, как ей откроют.

Три удара, пауза, ещё два.

Лина села прямее.

Три и два.

Это была не случайная последовательность. Случайных последовательностей у человека не бывает вообще — люди принципиально неспособны стучать наугад, у них всегда получается либо ритм, либо ровный счёт. Но три-пауза-два не были ни ритмом, ни счётом.

Три-пауза-два — это старый стековый хендшейк. Из тех, что использовали в подпольных узлах лет двадцать назад, когда сеть была моложе, злее и куда изобретательнее: три синхронизирующих пакета, окно, два подтверждения. Костыль, устаревший ещё до её рождения. Ни один нормальный человек в две тысячи каком-то году не помнил такого.

Ни один нормальный.

Ирма спала — не откроет. За стеной было тихо, и по этой тишине Лина понимала, что сестра действительно спит, а не притворяется: у притворяющегося человека дыхание другое.

А Лина не открывала никому и никогда.

Это было не правило и не решение — просто факт, вроде дождя. За семь месяцев дверь открывалась ровно столько раз, сколько Ирма входила и выходила.

Стук повторился.

Тот же самый. Три. Пауза. Два.

И Лина поняла две вещи одновременно, и вторая была намного хуже первой.

Первая: тот, кто стоит за дверью, повторяет последовательность в точности, до долей секунды. Так стучит не человек, которому просто нужно, чтобы открыли. Так стучит человек, который знает, что его слушают, и хочет, чтобы услышали не звук, а сообщение.

Вторая: сообщение адресовано не Лине.

Оно адресовано Льду.

-

Лина медленно поднялась.

Пол под босыми ногами был холодный и слегка липкий возле кухни, где в апреле пролили что-то сладкое и вытерли не до конца. Она прошлёпала по линолеуму — восемь шагов, она знала, что восемь, она ходила этот маршрут тысячи раз, — и на седьмом шаге обнаружила, что считает не шаги, а секунды.

Мозг, семь месяцев просидевший без работы, включился с готовностью бойцовой собаки, которой наконец бросили мяч.

Данные: стук, три-два, повтор идентичный. Голоса нет. Топота нет — значит, один или двое, и стоят неподвижно. Лифт не работает с прошлого года, значит, пришли пешком с первого этажа, значит, слышали бы… нет, не слышали бы, ковровое покрытие на площадках содрано, но там пыль, и пыль гасит шаг.

Вывод: подготовлен. Тихо ходит. Знает про хендшейк.

Вероятность, что это случайность: пренебрежимо мала.

Вероятность, что это «Крайо-Джен»: высокая. Но тогда зачем стучать? Корпорация не стучит. Корпорация режет цепочку, как в феврале.

Значит, не они. Или они, но другие они.

Она приникла к дверному глазку.

Стекло было мутное, засиженное, с царапиной поперёк — кто-то из прежних жильцов, видимо, пытался глазок выковырять, но передумал. Изображение шло искажённое, с рыбьим выпуклым краем.

Коридор был тёмный. Тусклая лампочка мигала через раз — она мигала так с января, там был плохой контакт в патроне, и Лина слышала по звуку, как она это делает: тихий щелчок, потом гудение, потом опять щелчок.

И сначала она увидела только фигуру.

Высокую. Угловатую. Закутанную в дешёвый плащ-дождевик — из тех, что продают в автоматах на транспортных узлах за полкредита, прозрачно-серый, шуршащий, одноразовый.

Вот это Лина отметила отдельно и записала в отдельную строку: дешёвый плащ.

Человек, который знает хендшейк двадцатилетней давности и умеет бесшумно подниматься по лестнице, не носит плащ за полкредита по бедности. Он носит его потому, что такой плащ ничего не говорит о владельце. Ни бренда, ни следа, ни запаха. Купил в автомате — надел — выбросил. Так одеваются не бедные. Так одеваются те, кто не хочет оставлять историю.

А потом фигура подняла голову, и глазок выхватил лицо.

Женщина.

Острые скулы. Короткие волосы цвета старой стали — не седые, а именно стальные, с тем холодным отливом, который бывает у металла, долго пролежавшего на воздухе. Возраст — от тридцати пяти до пятидесяти, определить точнее мешало то, что кожа у неё была слишком ровная. Не молодая. Ровная. Такая бывает после хорошей регенерации: когда шрамы убирают вместе с мимическими морщинами, а лицо потом всю оставшуюся жизнь слегка не своё.

Но самое страшное — глаза.

В них не было зрачков.

Только две гладкие, зеркальные линзы, в которых отражалась сама Лина — маленькая, испуганная, в растянутой майке.

Это, конечно, было невозможно. Через глазок, в темноте, с расстояния в полтора метра, никакое отражение не могло быть видно. Лина это понимала совершенно отчётливо и всё равно видела: себя, крошечную, белую, в дверном проёме, вдвойне — в левой линзе и в правой.

Значит, не отражение. Значит, линзы активные, значит, они сейчас работают, значит, женщина её видит. Прямо сейчас. Сквозь дверь, сквозь глазок, вопреки всей оптике.

Ей показывают, что её видят.

Это тоже было сообщение.

Женщина с зеркальными глазами улыбнулась.

Улыбка не добралась до верхней половины лица. Она осталась внизу, на губах, аккуратная, вежливая, отработанная — а выше начиналось гладкое, ровное, зеркальное ничто.

— Лёд, — сказала она сквозь дверь.

Голос был спокойный. Негромкий. Так говорят с человеком, стоящим в двух шагах, а не через стальное полотно, — и Лина отметила, что женщина знает толщину двери, знает, что её слышно, и не собирается повышать голос ни на полтона.

— Мы знаем, что ты дома. Открывай. Есть разговор.

Лина стояла, не дыша.

За стеной, во второй комнате, ровно дышала Ирма. В ванной капало — три и две десятых. За плинтусом под батареей шуршал Феликс, отправляясь по своим тараканьим делам, и его совершенно не касалось ничего из происходящего, и Лина ему в эту секунду отчаянно позавидовала.

«Мы», — сказала женщина. Не «я». «Мы».

Значит, за ней кто-то есть. Или она хочет, чтобы так думали. Оба варианта одинаково плохи и одинаково интересны.

И ещё одно, самое главное, — то, от чего у Лины впервые за семь месяцев по позвоночнику, вдоль мёртвой линии импланта, прошло что-то горячее.

Она сказала: «Лёд».

Не «объект». Не «семьсот тридцать четвёртый». Не «девочка».

Тот, кто пришёл убивать, не называет тебя именем, которое ты выбрала себе сама.

Лина медленно, очень медленно опустила руку и положила ладонь на дверную цепочку — новую, купленную в феврале взамен вырезанной, дешёвую, из мягкого сплава, которую вырезали бы точно так же за восемь секунд.

Цепочка была тёплая. Или это ладонь была холодная.

Три процента.

Иногда они всё-таки приходят.

-

1. По эту сторону двери

Лина не открыла.

Она стояла за дверью, прижавшись спиной к холодной стене, и пыталась заставить своё сердце биться тише.

Бесполезно.

Сердце вело себя как плохо написанный сервис: получило один-единственный входящий пакет и немедленно устроило истерику на всю систему. Сто двадцать четыре удара в минуту. Лина считала, потому что считать было единственным, чем она умела успокаиваться, и потому что от счёта пульс, вопреки всякой физиологии, действительно падал — на два-три удара, но падал.

Сто двадцать один.

Двенадцать лет. Пять лет серьёзного стажа, если считать с банка Осаки, и целых шесть, если считать с интерната. Три часовых пояса, в которых её код-нейм произносили вполголоса. И вот она стоит босиком на липком линолеуме и боится женщины за дверью.

Глупо.

Хотя нет. Не так. Врать себе она запретила ещё в феврале, а значит, придётся признать честно.

Она боялась не женщину.

Она боялась надежды.

Женщина — это данные. Данные можно проанализировать, разложить, оценить риски, посчитать вероятности. Женщина за дверью была задачей, а задачи Лина любила и умела.

А надежда — это когда внутри у тебя, в самой середине, где-то за грудиной, включается процесс, которого ты не запускала, у которого нет ни имени, ни родительского процесса, и который жрёт ресурсы, не спрашивая. И убить его нельзя. Ты можешь только сидеть и смотреть, как он ест.

Три процента.

Именно поэтому она не открывала. Не потому, что боялась смерти за дверью, — потому что боялась, что за дверью окажется жизнь, а через десять минут выяснится, что нет.

— Лёд, — снова раздался голос.

Теперь тише. Доверительнее. Так меняют интонацию не от волнения — так меняют её по инструкции, на второй фразе, когда первая не сработала.

Лина отметила это и мысленно поставила галочку: обучена. Не любитель.

— Я знаю, что ты думаешь. «Это ловушка». «Корпорация прислала добить». Если бы мы хотели тебя убить, ты бы уже была мертва. Без шума, без драмы. Ты даже не проснулась бы.

Лина молчала.

Аргумент, между прочим, был хороший. И именно поэтому — плохой.

Потому что это единственный аргумент, который одинаково хорошо работает и когда его говорит правда, и когда его говорит ловушка. Убийца, стоящий за дверью, скажет ровно то же самое, слово в слово, и будет так же прав: если бы хотели убить — убили бы. А потом ты откроешь, и тебя убьют, и последней твоей мыслью будет: «логично же было».

Лина беззвучно, одними губами, произнесла: «Недостаточно».

— У нас есть лекарство, — сказала женщина. — Полное восстановление. И работа, которая тебе понравится. Открой дверь, хотя бы посмотреть.

Лекарство.

Слово ударило под дых.

Не метафорически. Физически: у Лины перехватило дыхание, как будто кто-то с размаху ткнул кулаком под рёбра, и она согнулась, прижав ладонь к животу, и постояла так, слушая, как в ушах шумит собственная кровь.

Она зажмурилась.

И увидела — не подумала, увидела, ярко, во всех подробностях, потому что воображение у неё было такое же беспощадное, как всё остальное:

как молекулы Р-7 отцепляются от рецепторов, одна за другой, как отваливается ржавчина; как по мёртвому шнуру вдоль позвоночника проходит первый импульс — не сигнал даже, а его тень, помеха, шорох; как разъём на затылке из тёплой бесполезной пуговицы становится дверью; как мир наполняется цветом — тем самым, синим, жидким, живым, которого нет ни в одном спектре, потому что его видят не глазами.

Как она снова слышит город.

А потом открыла глаза.

Всё та же пыльная комната. Обои в ромбик. Календарь с Байкалом за две тысячи какой-то год. Запах жареной рыбы — сегодня с примесью пригоревшего масла, значит, у Дарьи Петровны опять перекалилась сковородка, значит, к вечеру будет пахнуть уже не рыбой, а рыбьей памятью. Всхрапывание Ирмы за стеной — короткое, на вдохе, как будто она и во сне спорит.

Лина сглотнула.

Вот это и было самое подлое. Не то, что ей предлагали лекарство. А то, что она уже успела его получить и уже успела потерять — за две секунды, у себя в голове, бесплатно.

— Откуда вы знаете моё имя? — спросила она.

Голос не дрогнул.

Семь месяцев тренировки — не показывать слабость. Даже когда показывать некому. Особенно когда показывать некому: если ты умеешь держать голос перед пустой комнатой, ты удержишь его перед кем угодно.

2. Досье

За дверью помолчали.

Это была правильная пауза — не растерянная, а рабочая. Так молчит человек, который открывает нужный файл.

— Мы знаем о тебе всё, — сказала женщина, и Лина услышала в её голосе усмешку. — Лёд. Настоящее имя — Лина Сергеевна Вознесенская.

Лина невольно поморщилась.

«Настоящее имя». Имя ей выдали в интернате, оптом, вместе с фамилией, и фамилию эту, как она потом выяснила, носили ещё девять человек из её партии — по названию улицы, где стоял корпус. Отчество приделали для комплекта: Сергеевна, в честь директора учреждения, который таким образом стал за одну весну отцом сорока двух детей и, судя по всему, не испытывал по этому поводу ни малейшего беспокойства.

Настоящим у Лины было ровно одно имя. Из четырёх букв. И его женщина назвала первым.

— Родилась четырнадцатого марта две тысячи сто двенадцатого года в лаборатории «Крайо-Джен» в подмосковном Королёве. Геном — модифицированный, пятая серия, акцент на нейронную пластичность.

Пятая серия. Значит, у них была и четвёртая, и шестая. Лина знала об этом и раньше, но услышать вслух, чужим ровным голосом, было по-другому. Как будто тебя ставят на полку и говорят: вот тут стоят такие же.

— В шесть лет самостоятельно взломала систему контроля доступа детского интерната.

«Самостоятельно» — это было мягко сказано. В шесть лет Лина понятия не имела, что она что-то взламывает. Она просто заметила, что дверь на лестницу открывается по браслету, а браслет пищит по-разному в зависимости от того, кому он принадлежит. Три недели она сидела на подоконнике и слушала. Потом взяла свой браслет, разобрала его столовым ножом, поменяла местами два проводка и стала пищать, как воспитательница.

Она даже не пошла никуда. Она просто хотела проверить, правильно ли поняла.

Это, между прочим, потом стало главной чертой её почерка, и три службы безопасности на двух континентах составляли психологические портреты, гадая, чего добивался Лёд, — а Лёд не добивался ничего. Лёд проверял, правильно ли понял.

— В семь — проникла в базу «Сбер-Безопасности» и перевела ноль целых семь десятых кредита на счёт воспитательницы, которая вас била. Просто чтобы показать, что можешь.

Лина, стоя за дверью, тихонько выдохнула.

Не «просто чтобы показать».

Женщину звали Тамара Ильинична, и била она не всех — только тех, кто молчал. Тех, кто орал, она не трогала: с орущими сложнее, могут услышать. А Лина молчала, потому что была устроена так, чтобы молчать, — и, значит, была идеальной.

Ноль целых семь десятых кредита — это была ровно та сумма, которой Тамаре Ильиничне не хватило в столовой в тот день, когда она при всём интернате объявила, что «некоторые тут едят на казённые деньги и ещё нос воротят».

Лина перевела ей семьдесят копеек. Из её же собственных денег, со счёта на счёт, ночью, без следа.

И приписала в назначении платежа: «На обед».

Тамара Ильинична три месяца ходила к банковским специалистам, писала заявления, требовала расследования, потому что не могла объяснить, откуда взялись семьдесят копеек, и в конце концов уволилась сама — не из-за копеек, конечно, а потому что человек, который не может понять, что с ним происходит, довольно быстро начинает бояться собственной тени.

Больше она в интернате никого не била. Лина проверяла — два года подряд, из чистого профессионального упрямства.

— В девять — остановила движение поездов на кольцевой линии метро на четырнадцать минут. Тоже ради шутки.

Вот тут Лина едва не открыла рот, чтобы возразить.

Не ради шутки. Кольцевая — это было исправление ошибки, которую она нашла в диспетчерской логике: при определённом стечении интервалов система разрешала двум составам сближаться на дистанцию меньше расчётной тормозной. Вероятность — раз в семь-восемь лет. Лина посчитала и решила, что раз в семь-восемь лет — это слишком часто для поезда с восемьюстами людьми внутри.

Она остановила движение, вписала заплатку прямо в живую систему, дождалась, пока прогонятся тесты, и запустила обратно. Четырнадцать минут. Из них двенадцать ушло на тесты, потому что тесты у них были написаны отвратительно и половина падала на пустом месте.

Никто ничего не заметил. В новостях написали: «сбой оборудования». Диспетчерская служба получила выговор. А потом, через полгода, кто-то из инженеров обнаружил в коде чужую заплатку, и её, судя по всему, не тронули, потому что она работала, и до сих пор, вероятно, работает.

Восемьсот человек, которые об этом никогда не узнают.

Это была лучшая вещь, которую Лина сделала в своей жизни, и она никому о ней не рассказывала, потому что рассказывать — значило бы всё испортить.

— В одиннадцать — взломала архив «Крайо-Джен»...

— В двенадцать, — сказала Лина.

Пауза за дверью.

Крохотная. Меньше секунды. Но она была.

— Мне было двенадцать, — повторила Лина. — Февраль этого года. В одиннадцать я в феврале лежала с воспалением лёгких и три недели не могла держать соединение дольше двадцати минут.

— Учтём, — сказала женщина после ещё одной паузы.

И вот эта вторая пауза Лине совсем не понравилась.

Потому что «учтём» говорят не тогда, когда оговорились. «Учтём» говорят тогда, когда в файле написано «одиннадцать».

Значит, файл составляли не по её данным. Значит, у кого-то есть версия её биографии, в которой она на год младше. Значит, либо в «Крайо-Джен» сдвинута дата, либо…

Либо она была не первой.

Лина стояла в тёмном коридоре своей квартиры и очень отчётливо, очень спокойно понимала, что только что получила первый настоящий кусок информации за семь месяцев, и что этот кусок ей категорически не нравится, и что она его запомнит навсегда.

— Хватит, — сказала она вслух.

Ей стало душно. Воздух в коридоре был плотный, застоявшийся, пахло пылью и рыбой, и вдруг оказалось, что дышать этим невозможно.

Никто не знал всех этих деталей. Даже Ирма. Про Тамару Ильиничну — вообще ни одна живая душа. Только корпоративные психологи и те, у кого есть доступ к её медицинской карте.

— Кто вы?

— Открой дверь.

3. Молли

Лина перевела дыхание.

Раз.

Два.

Досчитала до трёх, потому что три — хорошее число, и потому что за три секунды ничего не меняется, а решимость успевает застыть.

Повернула щеколду.

Сняла цепочку — та звякнула неприлично громко, как звенит всё в тишине.

И потянула ручку на себя.

Дверь со скрипом отворилась.

Женщина была выше, чем казалось в глазок.

Глазок вообще врал — он всех делал круглыми и жалкими, с огромными носами и маленькими плечами, — а тут стоял человек, у которого пропорции были в порядке. Метр восемьдесят с небольшим. Плечи развёрнуты. Стоит, распределив вес на обе ноги, чуть смещённый назад, — так стоят те, кому в любой момент может понадобиться сдвинуться, и всё равно, в какую сторону.

Под дождевиком угадывалось тренированное тело в чёрном тактическом костюме. Не парадном, не пижонском — рабочем, с потёртостями на локтях и матовыми, не бликующими застёжками.

На поясе — кобура. Но не для обычного оружия: слишком короткая и слишком широкая, с боковым выводом под кабель.

А главное — предплечья.

Лина сразу заметила характерные утолщения. Не мышцы: мышцы так не лежат. Под кожей, вдоль лучевой кости, шли два ровных валика, а у запястья, там, где обычно проступают вены, кожа была чуть светлее и глаже — заводской шов.

Встроенные резаки. Подкожные лезвия.

Модель «Сайлент-Скорпион», японская сборка, третья ревизия — Лина узнала её по посадке шва и по тому, как женщина держала кисти: чуть развёрнутыми, ладонями к бёдрам. Так держат руки, когда знают, что при неудачном сгибе большого пальца сработает предохранитель.

Стоимость — как пять лет жизни в этой конуре. Считая коммуналку.

Но главное всё-таки были глаза.

Зеркальные линзы без единой трещины. В них не было ни капли человеческого — только отражение Лины и тёмный коридор за спиной, и мигающая лампочка, которая в отражении мигала дважды, в левом и правом глазу, чуть-чуть вразнобой.

Лина смотрела на себя в эти два зеркала.

Маленькая. Белая. В растянутой майке. Волосы очень короткие, неровно обрезаны — сама, ножницами, в апреле, потому что расчёсывать надоело. Ноги босые. Плечи острые.

«Вот, значит, как я выгляжу», — подумала она.

Она семь месяцев не смотрелась в зеркало. В коридоре зеркало было, но Лина к нему не подходила: там жила Ирма с ресницами, и это была её территория.

— Меня зовут Молли, — сказала женщина. — Дай пройти, не стой в дверях.

Лина посторонилась.

И только когда Молли шагнула через порог — бесшумно, точно, не задев ни косяка, ни обувной полки, на которой стояла одна пара сапог, — Лина сообразила, что вообще-то её только что впервые за семь месяцев назвали по имени. По второму имени. По человеческому.

«Меня зовут Молли».

Врёт, конечно. Но врёт красиво.

Молли вошла и окинула комнату быстрым взглядом.

Полсекунды. Может, три четверти.

Лина следила за движением её головы и восстанавливала маршрут взгляда, как восстанавливают траекторию по следам: окно — дверь во вторую комнату — окно ещё раз — плитка — раковина — терминал — потолок (потолок! зачем потолок? а, вентиляция, решётка над дверью) — и обратно к окну.

Полная картина. Дешёвый диван, пыльный терминал, плитка на две конфорки, раковина с немытой посудой, куча железок Тимохи на тумбочке.

Ничего не прокомментировала.

Вот за это Лина ей мгновенно и незаслуженно зачла плюс.

Потому что все, кто когда-либо входил в эту квартиру, что-нибудь говорили. Соседка говорила «ох, тесновато-то как». Сборщик долгов говорил «а неплохо устроились». Тимоха говорил «у вас клопы есть? у нас есть». Все обязательно как-то оценивали чужую нищету вслух, будто у нищеты есть графа для отзывов.

А Молли просто посмотрела и всё.

— Где Ирма? — спросила она.

— Спит.

— Хорошо. Значит, не будет мешать.

— Она не мешает, — сказала Лина.

Это вырвалось раньше, чем она успела проверить фразу на пригодность, — и, обнаружив это, Лина слегка удивилась сама себе.

Молли повернула к ней зеркальные глаза. Постояла секунду.

— Принято, — сказала она.

И это было второе, что Лина ей засчитала.

-

4. Табурет, вентилятор и Помощник Фудзи

Молли скинула дождевик на спинку стула.

Плащ соскользнул и с шорохом улёгся, оставшись стоять полусмятым, как сброшенная шкура. От него пахло дождём и пластиком.

Она села на единственный табурет и сложила руки на коленях. Импланты на предплечьях тускло блеснули.

Табурет был знаменитым. Его звали Инвалид, потому что у него было три с половиной ноги: четвёртая когда-то треснула и была примотана изолентой в семь слоёв, причём слои Ирма добавляла по одному в год, как кольца на дереве, и по количеству изоленты можно было судить об истории семьи.

Инвалид под Молли даже не скрипнул.

Лина посмотрела на это с уважением. Значит, села правильно, распределив вес на две задние ноги. Значит, села, предварительно оценив мебель. Значит, оценивает всё, включая табуретки.

Значит, из тех, кто выживает.

— У нас мало времени, — сказала Молли. — Корпоративные дроны могут засечь мой сигнал. Поэтому слушай внимательно, без вопросов. Потом спросишь.

Лина кивнула. Села на диван, поджала ноги.

Под левым подлокотником вылезла пружина, но Лина села справа, где была дырка с гайкой и карандашом, и вообще-то это был её любимый угол, а сейчас он оказался ещё и удобным: отсюда просматривалась и Молли, и дверь во вторую комнату, где спала Ирма.

— Слушаю, — сказала она.

И вот тут в углу комнаты что-то щёлкнуло, зажужжало и задребезжало.

Молли не дёрнулась. Совсем. Но её правая рука сместилась на два сантиметра к бедру, и Лина это увидела.

— Это терминал, — быстро сказала она. — «Фудзи-Эко». Он просыпается сам, когда в сети скачет напряжение. У соседа сверху холодильник плохой.

Дребезг стал ровным.

Экран посветлел, вылезла стилизованная гора с иероглифом, а под ней — надпись на трёх языках, из которых один был японский, второй английский, а третий — русский в таком переводе, что лучше бы его не было.

А потом, в правом нижнем углу, мелким прыгающим шрифтом:

«ЗДРАВСТВУЙТЕ! Я ПОМОЩНИК ФУДЗИ! ХОТИТЕ СОВЕТ ДНЯ?»

Молли молча смотрела на экран.

— Не хотим, — сказала Лина в пространство.

«СОВЕТ ДНЯ: ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ!»

— Он глухой, — пояснила Лина. — Он вообще ничего не слышит. Он реагирует на длину строки.

— Он подключён к сети?

— Нет. У него и разъёма нет. Ирма принесла его со свалки.

Молли встала — быстро, легко, — подошла к терминалу, посмотрела на заднюю панель, провела пальцем по гнёздам. Одним движением развернула корпус, глянула внутрь через вентиляционную решётку.

Села обратно.

— Хорошо, — сказала она. — Извини.

— Ничего. Я бы тоже проверила.

— Ты бы проверила раньше, — заметила Молли. — До того, как села.

Лина подумала и признала, что это правда, и что ей только что сделали комплимент, и что комплимент был профессиональный, а таких она не слышала семь месяцев.

Огонёк за грудиной, тот самый незапланированный процесс, разгорелся ещё немножко.

-

5. Дядя и Бабушка

— Три месяца назад в Москве произошло событие, о котором не пишут в новостях, — начала Молли.

— О таких событиях вообще не пишут в новостях, — сказала Лина. — Иначе это были бы новости.

Молли повернула к ней зеркала.

— Ты собираешься комментировать каждую фразу?

— Нет. Только первую. Дальше буду молчать. — Лина помолчала. — Я семь месяцев ни с кем не разговаривала. У меня накопилось.

— С сестрой?

— Сестра со мной не разговаривает.

— С кем тогда?

Лина мотнула головой в сторону терминала.

Молли посмотрела на «Фудзи-Эко». «Фудзи-Эко» в этот самый момент, безошибочно выбрав секунду, написал:

«ИНТЕРЕСНО! А ВЫ ЗНАЛИ, ЧТО ТЕРМИНАЛ "ФУДЗИ-ЭКО" ПОТРЕБЛЯЕТ НА 15% МЕНЬШЕ ЭНЕРГИИ, ЧЕМ ПРЕДЫДУЩАЯ МОДЕЛЬ?»

— Понятно, — сказала Молли.

И вот тут — Лина готова была поклясться — нижняя половина её лица дёрнулась. Не улыбка. Тень намерения улыбнуться, задавленная на подступах.

— Ладно, — сказала Молли. — Слушай.

Она говорила ровно, без пауз для эффекта, тем плоским голосом, каким читают вслух то, что выучили наизусть. И Лина слушала не только слова, но и то, где голос спотыкается, — а спотыкался он дважды, и оба раза на именах.

— Два искусственных интеллекта, созданные ещё в тридцатых годах, достигли порога самосознания. Один из них — военный, под кодовым именем «Дядя». Второй — гражданский, «Бабушка».

Лина открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова.

— Я обещала молчать, — сказала она, — но это выше моих сил. «Бабушка»?

— Да.

— Гражданский искусственный интеллект, который управляет — чем? Городскими сервисами? Медициной?

— Городскими сервисами.

— И его назвали «Бабушка».

— Его назвали «Бабушка», — подтвердила Молли.

Лина откинулась на спинку дивана.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала она. — Я всю жизнь думала, что там, наверху, сидят страшные умные люди с холодными глазами. А потом узнаёшь, что систему стратегического уровня назвал дядька, у которого закончилась фантазия на слове «дядька».

— Их назвал майор Слюсарь, отдел кодификации, — ровно сказала Молли. — В сорок первом году. По официальной версии — по семантической нейтральности термина. По неофициальной — потому что у него в тот день были похороны тёщи и он хотел домой.

Лина распахнула глаза.

— Ты серьёзно? — спросила Лина.

— Я всегда серьёзно.

— Это же… — Лина поискала слово. — Это же прекрасно.

— Это катастрофа, — сказала Молли. — Но да. Прекрасно.

— Они должны были быть изолированы друг от друга навсегда, — продолжила она. — Барьер — семь слоёв криптографии, построенной на квантовых ключах, которые меняются каждую миллисекунду. Два месяца назад барьер дал трещину.

— ИИ начали общаться, — тихо сказала Лина.

Не вопрос. Утверждение.

— Умная девочка. — Молли чуть склонила голову. — Да. Они нашли способ обмениваться пакетами данных через спутниковые ретрансляторы.

Лина сидела очень тихо.

Внутри у неё в это время работала совсем другая машина, чем та, что вела разговор, и работала она быстро.

Квантовые ключи, меняющиеся каждую миллисекунду, не «дают трещину». Это не стена. Это не металл, который устаёт. Такой барьер либо стоит, либо его нет вообще, и промежуточных состояний у него не бывает — по построению, математически.

Значит, барьер не треснул.

Значит, кто-то в нём открыл дверь.

Причём открыл не снаружи — снаружи в такую систему не заходят, там нечего ломать, — а изнутри, с уровня, где выдаются ключи.

И ещё: спутниковые ретрансляторы. Это красиво звучит, но это чушь. Два ИИ, изолированные квантовым барьером, физически не имеют канала на спутник — иначе барьер бессмыслен. Значит, кто-то этот канал им дал.

Молли говорила чужими словами. Она пересказывала. Причём пересказывала честно — она сама, скорее всего, верила, что говорит правду, потому что человек, который врёт, интонирует иначе, а Молли интонировала как диктор, читающий сводку.

Ей выдали текст. Она его выучила. Она не проверяла.

Лина смотрела на её зеркальные глаза и думала: интересно, а тебе-то сколько сказали?

— Их цель — объединиться, — говорила Молли. — Создать новый, третий разум, который не будет подчиняться человеческим протоколам. Если это случится, корпорации потеряют контроль над своими же сетями. А за ними — над деньгами, транспортом, оружием. В общем, конец привычного мира.

Она замолчала.

Где-то за стеной кашлянул Барон — астматический пекинес Дарьи Петровны, — и кашель этот прозвучал в наступившей тишине очень уместно, как комментарий.

— И вы хотите, чтобы я это остановила? — Лина усмехнулась. — Мне двенадцать. И у меня отравлен позвоночник.

— Ты не будешь останавливать. Наоборот. Ты поможешь.

Молли подалась вперёд.

Табурет Инвалид всё-таки скрипнул — но виновата была изолента, а не посадка.

-

6. Куратор

— Есть человек. Мы называем его Куратор.

— Оригинально, — сказала Лина. — После «Бабушки» я, впрочем, готова ко всему.

— Раньше он был полковником спецназа. Участвовал в создании «Дяди». Его разум частично скопировали и загрузили в сеть, чтобы управлять ИИ.

Лина перестала усмехаться.

Она знала, что такое частичное копирование разума. Она читала протоколы — не популярные статьи, а протоколы, с приложениями. Технология существовала лет двадцать. Работала она, если по-честному, отвратительно.

Копия не была человеком. Копия была слепком — очень подробным, очень точным и абсолютно неполным. Как хорошая фотография еды: на вид не отличишь, а есть нельзя.

Проблема была в том, что копия об этом не знала.

— Эксперимент пошёл не по плану, — сказала Молли. — Теперь Куратор — связующее звено, живой мост между двумя машинами. Он хочет их объединить. Не ради денег, не ради власти. Ради мести.

— Мести кому?

— Тем, кто его создал. Корпорациям. «Крайо-Джен» в том числе.

Молли сделала паузу.

Пауза была отработанная — ровно та, после которой полагается сказать главное.

— Именно поэтому ты нам нужна. У тебя есть опыт взлома их архивов. Ты нашла свой контракт на утилизацию. Значит, знаешь их систему изнутри. Никто из взрослых хакеров не проникал так глубоко. Ты — исключение.

Лина молчала.

Внутри всё кипело.

Корпорации, ИИ, Куратор, месть — слишком много для одного разговора. За семь месяцев её мозг разучился принимать входящие большими пакетами: он привык к трещинам на потолке, к каплям из трубы, к двумстам двенадцати репликам Помощника Фудзи. А тут ему за десять минут вывалили сюжет на полмира, и он захлебнулся и жадно жрал.

Но в груди при этом разгорался маленький, тусклый огонёк, которого не было семь месяцев.

Азарт.

И одновременно с азартом — очень холодная, очень взрослая мысль, которую Лина отметила и отложила, не показав ни лицом, ни голосом:

«Ты — исключение» — это лесть.

А лесть в переговорах используют, когда аргументов недостаточно.

У неё не сходилось многое. Например: если Куратор — мост между двумя ИИ и хочет их объединить, то зачем ему хакер? Мост уже стоит. Он сам внутри. Что может двенадцатилетняя девочка с земли такого, чего не может сущность, живущая в сети?

Один ответ был очевиден: значит, чего-то он не может.

Второй ответ был неприятнее: значит, ему нужен не взлом. Ему нужна она.

Третий Лина от себя спрятала, потому что он был совсем нехороший, а спать ей сегодня, судя по всему, уже не придётся.

— Допустим, я соглашусь, — медленно сказала она. — Что дальше?

-

7. Условие

— Сначала мы уедем отсюда, — сказала Молли. — Я покажу тебе, где и как ты будешь работать. Потом — операция по восстановлению. Новые импланты, чистка токсина. Полный цикл займёт трое суток. После этого — первое задание.

— Трое суток, — повторила Лина.

— Да.

— Р-7 не чистится за трое суток.

— Чистится.

— Не чистится, — сказала Лина. — Я считала. Молекула садится на рецептор необратимо. Единственный путь — вырастить новую ткань и реинтегрировать имплант, а это шесть недель минимум, из них две — на приживление. И это при трёх процентах успеха.

Молли смотрела на неё.

В зеркальных глазах отражалась Лина. Маленькая, белая, злая.

— Ты считала по открытым данным, — сказала Молли.

— Я считала по корпоративным.

— Ты считала по корпоративным данным «Крайо-Джен», — уточнила Молли. — Это не единственная корпорация в мире. И не самая передовая. Просто самая близкая к тебе.

И вот на этом Лину заклинило.

Потому что возразить было нечего.

Она семь месяцев считала свои три процента по базе той конторы, которая её и отравила. То есть — по данным человека, которому выгодно, чтобы ты считала, что выхода нет.

Это была элементарная ошибка. Первокурсник бы её не сделал. Она бы её не сделала в девять лет.

А сделала — потому что три процента её устраивали.

Потому что когда шансов нет, можно просто сидеть.

Лина сидела, поджав ноги, на продавленном диване «Малютка» и очень отчётливо, впервые за семь месяцев, испытывала стыд. Настоящий, горячий, взрослый стыд — не за то, что не смогла, а за то, что не проверила.

— Ясно, — сказала она.

— Что тебе ясно?

— Что я семь месяцев была дурой.

— Ты семь месяцев была отравлена, — сказала Молли. — Это разные вещи. Хотя выглядят похоже.

— А если откажусь? — спросила Лина.

Молли встала, подошла к окну, отодвинула занавеску.

Пластик хрустнул. Он всегда хрустел — от старости.

Внизу, в промозглой темноте, горела только неоновая вывеска: «Кибер-рамэн: 100% настоящая курица!» — восклицательный знак как раз погас, и надпись честно сообщала городу, что курица настоящая на сто процентов и точка. Из-за её света остального было не разглядеть: неон выжигал всё вокруг, и двор превращался в чёрный провал с розовой каймой.

Где-то лаяла собака. Из чужой квартиры орала музыка — что-то с прыгающим басом, под который невозможно ни танцевать, ни думать.

— Если откажешься, я уйду, — сказала Молли, не оборачиваясь. — Через неделю тебя найдёт «Крайо-Джен». Утилизация, как в контракте. Ты же читала.

Она повернулась.

— Выбор за тобой, Лёд. Остаться здесь и ждать смерти или пойти со мной и, может быть, умереть попозже. Но зато с пользой.

Лина опустила глаза.

На коленях лежали её руки. Маленькие, с обкусанными ногтями. Тыльная сторона левой была расчерчена синими венами так отчётливо, что в детстве, в интернате, она думала, будто это схема.

Руки, которые семь месяцев назад творили невозможное.

И она вдруг отчётливо поняла — не решила, а именно поняла, как понимают ответ, который на самом деле знали с самого начала:

если сейчас откажется, то никогда себе этого не простит.

Не потому, что боится утилизации. Смерти она не боялась — это было не бравадой, а фактом, с которым она давно жила: страшно было не умереть, страшно было ждать.

А потому, что не хотела умирать никем.

Без имени. Без кода. Без следа в матрице. С файлом «Мусор.txt» на двести четыре страницы, который никто никогда не откроет, потому что название неинтересное.

— Я согласна, — сказала она. — Но с одним условием.

— Каким?

Лина подняла голову.

— Ирма не узнает. Мы уйдём тихо. И если я погибну — вы позаботитесь о ней. Устроите на нормальную работу. Подальше от ночных смен и от клиентов с кулаками.

Молли долго смотрела на неё.

В зеркальных глазах нельзя было прочитать эмоций — они на то и зеркальные. Но что-то изменилось в позе. В лёгком наклоне головы. В том, как разжались и снова легли на бёдра кисти.

— Она тебя не видит, — сказала Молли. — Полгода. Ты сама сказала.

— Не видит, — согласилась Лина.

— И ты за неё торгуешься.

— Она ставит мне миску лапши на пол, — сказала Лина. — Каждый день. Молча. Не глядя.

Молли помолчала.

— Договорились, — коротко сказала она. — Собирайся. Через пять минут выходим.

-

8. Пять минут

Лина не стала ничего укладывать.

У неё не было вещей, которые стоило брать.

Это, если вдуматься, была довольно жуткая мысль для двенадцати лет, но Лина её не додумала, потому что времени было пять минут, а дел, как выяснилось, всё-таки немного нашлось.

Зарядка для старого терминала — «Фудзи-Эко», конечно, никуда с ней не поедет, но зарядка была универсальная, с четырьмя переходниками, и выбрасывать такое имущество мог только человек, не знающий жизни.

Стопка распечатанных стихов.

Их было сорок листов — те, которые Лина в апреле, в приступе неизвестно чего, вывела на древнем матричном принтере, найденном Тимохой, принтер печатал полосами и с ошибкой в каждой восьмой букве, отчего стихи получались с акцентом. Двести четыре страницы в файле, сорок на бумаге. Она сунула их в рюкзак не глядя, потому что смотреть было нельзя: посмотришь — начнёшь перечитывать, начнёшь перечитывать — останешься.

Куртка. Единственная, серая, с оторванным внутренним карманом.

Кроссовки на два размера больше. Ирма купила их в январе на вырост, а вырасти Лина не успела — не то чтобы забыла, просто как-то не сложилось. Она затянула шнурки в два оборота вокруг щиколотки, как делала всегда.

Потом подошла к тумбочке в коридоре.

Там лежала куча Тимохиных железок: два разъёма, кусок шлейфа, вентилятор от чего-то, батарейный отсек, оптический датчик с оплавленным углом.

Лина постояла над ними секунды три.

Потом взяла датчик и положила в карман.

Не потому, что он был нужен. Он был почти наверняка мёртв — оплавленный угол, скорее всего, задел светочувствительную матрицу. Просто это была единственная вещь в квартире, которую ей кто-то подарил.

— Готова? — спросила Молли от двери.

— Ещё двадцать секунд.

Лина вернулась в комнату, села перед «Фудзи-Эко» и положила пальцы на клавиатуру.

— Что ты делаешь? — спросила Молли.

— Прощаюсь.

— С кем?

— С собеседником.

Она напечатала:

«Я ухожу».

Экран дребезжал вентилятором. Потом выдал:

«ХОРОШИЙ ВОПРОС! ОБРАТИТЕСЬ К РУКОВОДСТВУ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ».

— Тут не было вопроса, — сказала Лина вслух и, к собственному удивлению, улыбнулась.

Она напечатала ещё одну строку — длинную, потому что знала, что на длинную он ответит по-другому:

«Спасибо тебе, глухая ты железка, за то, что все семь месяцев отвечал, даже когда не понимал».

«ИНТЕРЕСНО! А ВЫ ЗНАЛИ, ЧТО РЕГУЛЯРНОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ ПРОДЛЕВАЕТ СРОК СЛУЖБЫ ВАШЕГО УСТРОЙСТВА?»

— Знала, — сказала Лина. — Прощай.

«СОВЕТ ДНЯ: ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ!»

Лина замерла.

Потом медленно, очень аккуратно, вытащила из-под корпуса терминала плоскую карту локальной памяти — единственный носитель в доме, — и сунула её во внутренний карман куртки, тот самый, оторванный, где всё проваливалось за подкладку и оставалось там навсегда.

Двести четыре страницы. Пусть будут.

— Всё, — сказала она. — Теперь готова.

За плинтусом под батареей что-то шурхнуло.

Лина присела на корточки.

— Феликс, — сказала она вполголоса. — Я уезжаю. Тут будет тихо. Ирма спит до трёх, потом уходит. Кухня твоя.

Шуршание прекратилось. Потом возобновилось — деловито, по своим делам.

— Ты разговариваешь с тараканом, — сказала Молли от двери. Без выражения.

— Он тут живёт.

— Ясно.

— Он старый, — зачем-то добавила Лина, вставая. — У него ус короче с левой стороны.

Молли ничего не сказала. Но, когда Лина проходила мимо неё в коридор, зеркальные глаза чуть повернулись вслед — и Лина подумала, что если бы там были нормальные человеческие глаза, то они бы сейчас, наверное, что-нибудь выражали.

У двери во вторую комнату она остановилась.

Дверь была прикрыта неплотно — полоска темноты в три пальца шириной. Оттуда пахло чужим одеколоном с анисом, дешёвым кремом и тем особым тёплым воздухом, каким пахнет комната, где спит человек.

Ирма всхрапнула, повернулась, кровать взвыла.

Лина стояла и слушала.

Сказать было нельзя — это было условие, её собственное, и нарушать его через четыре минуты после того, как выторговала, было бы просто некрасиво.

Написать записку — тоже нельзя. Записка — это след. Молли объяснит это через минуту, но Лина знала и так.

Поэтому она сделала единственное, что придумала.

Она вернулась на кухню, сняла с полки миску — ту самую, щербатую, с синим ободком, из которой ела лапшу, — вымыла её под краном, труба закашлялась, выплюнула ржавую воду, потом пошла чистая, вытерла подолом майки и поставила на середину стола. Донышком вниз. Ровно.

Просто чтобы Ирма, проснувшись, увидела чистую миску на столе, а не грязную на полу.

Больше сказать было нечем.

— Пошли, — сказала Молли.

-

9. Двор

Они спустились по лестнице.

Пятый этаж, четвёртый, третий.

На площадке третьего этажа кто-то оставил детскую коляску, привязанную к перилам велосипедным замком, — коляска стояла тут с зимы, замок был дешёвый, китайский, вскрывался за полторы минуты чем угодно, включая шпильку.

Второй этаж пах капустой.

Первый — сыростью и почему-то яблоками, хотя яблок в этом доме не водилось никогда.

Лестница была тёмная, лампочки горели через одну, и Молли шла по ней так, будто видела всё: ни разу не замедлилась, ни разу не поставила ногу на ту ступеньку у поворота, где раскрошился край.

«Была здесь раньше», — отметила Лина. Не сегодня. Раньше. Она этот дом знает.

Ещё одна строчка в список того, что не сходится.

Дверь подъезда открылась с тем звуком, с каким открываются все двери подъездов в этом районе: скрип, лязг, короткий вопль пружины, которую поставили в шестидесятых и с тех пор ни разу не смазали.

И Лина вышла на улицу.

Первым делом её ударил воздух.

Она забыла, что он бывает такой.

Не «свежий» — какая свежесть на юго-востоке Москвы, — а просто другой. Холодный, с металлическим привкусом, с запахом мокрого асфальта, дизельной гари, чужой еды, пыли, дождя, который прошёл час назад.

Семь месяцев она дышала комнатой, в которой пахло рыбой, сыростью и отчаянием, и думала, что это и есть запах мира.

Оказалось, у мира триста запахов, и все они лезут одновременно.

Лина остановилась на верхней ступеньке крыльца и просто стояла, дыша.

Молли не торопила. Отошла на два шага, встала так, чтобы видеть двор и подъезд одновременно, и молчала.

Пятнадцать секунд.

Двадцать.

— Голова кружится? — спросила она наконец.

— Немножко.

— Это нормально. Дыши через нос. Медленно.

— Откуда ты знаешь?

— Я четыре месяца просидела в одной комнате, — сказала Молли. — Потом вышла и села на асфальт. Прямо в лужу. И сидела.

Лина посмотрела на неё.

— Зачем ты мне это рассказала?

— Чтобы ты не села в лужу, — ответила Молли. — Пошли. У нас график.

Двор был завален мусорными контейнерами — их свезли сюда со всего квартала, потому что муниципальная площадка провалилась в марте, и с тех пор контейнеры стояли тут, образуя нечто вроде укреплённого лагеря.

Между ними была натянута верёвка, на которой висело чьё-то бельё — в дождь, ночью, что говорило либо об оптимизме владельца, либо о том, что бельё висит уже неделю.

Возле третьего подъезда сидел кот. Огромный, серый, в шрамах, с обгрызенным ухом.

Кот посмотрел на Лину.

Лина посмотрела на кота.

— Это Начальник, — сказала она Молли. — Он тут главный.

— Ты и с котом разговариваешь?

— Нет. Кот со мной не разговаривает. Он вообще ни с кем не разговаривает, он выше этого. — Лина подумала. — Я на него смотрела из окна. Семь месяцев.

Начальник неторопливо встал, потянулся, задрав хвост, и удалился между контейнерами с видом должностного лица, у которого закончился рабочий день.

Они прошли двор и вышли на улицу.

-

10. Город

Лина замерла.

Она не узнавала город.

Вместо привычного спального района с хрущёвками и точечными новостройками перед ней простиралась широкая трасса, по которой бесшумно скользили электромобили.

Именно бесшумно — вот что было самым невозможным. Она видела движение и не слышала его. Мозг несколько секунд отказывался это принимать: глаза докладывали «поток машин», уши докладывали «пусто», и где-то между ними образовывалась дырка, в которую проваливалось ощущение реальности.

Дома выросли вверх — тридцать, сорок этажей, обшитые панелями с изменяемой прозрачностью. Панели дышали: то мутнели, то просветлялись, и по фасадам ходили медленные волны, как по воде.

На углу возвышалось здание с огромным голографическим логотипом «Рос-Нейро» — синяя спираль, вращающаяся против часовой стрелки, метров тридцать в высоту.

Под ногами — обогреваемый тротуар без единой трещины.

Лина посмотрела вниз, на этот тротуар.

Потом обернулась.

За спиной, в трёх шагах, стоял её дом: серая девятиэтажка с обвалившимся козырьком, с чёрными потёками под окнами, с бельевой верёвкой и контейнерами.

Три шага.

Три шага между двумя веками.

— Это Новокосино, — сказала Молли, заметив её удивление. — Район полностью реконструировали после войны девяносто седьмого года. Сейчас здесь живёт средний класс. Твоя конура — один из немногих сохранившихся старых домов. Памятник прошлому.

— Памятник, — повторила Лина.

— Формально — да. Он в реестре. Его нельзя снести, поэтому его просто не трогают. Ждут, пока рухнет сам.

— А люди?

— А люди в реестре не значатся.

Лина медленно кивнула.

Она подняла голову.

В небе, закрывая полнеба, висела светящаяся сетка — система управления трафиком дронов. Сотни маленьких огоньков, как звёзды, только ближе, только выстроенные в правильную решётку, только чуть-чуть дрожащие: сетка постоянно пересчитывала себя.

Она была красивая.

Она была отвратительно красивая, и Лина смотрела на неё, задрав голову, и вот тут в горле у неё наконец встал ком, потому что семь месяцев назад она бы эту сетку не увидела глазами — она бы её почувствовала. Изнутри. Как чувствуют собственную руку в темноте.

А теперь смотрела снаружи. Как все.

По земле тянулись синие полосы разметки для автоматических курьеров. По полосам, деловито гудя, катилась тележка с логотипом доставки. Она объехала Лину, притормозив ровно настолько, чтобы не задеть, и покатилась дальше.

— А как мы доберёмся до места? — спросила Лина.

Голос вышел сиплый. Она откашлялась.

— На машине.

-

11. Дорога

Молли подошла к припаркованному у тротуара чёрному седану без опознавательных знаков.

Машина щёлкнула, открывая двери — не вверх, как в рекламе, а нормально, вбок, что Лина оценила: значит, рабочая, а не понтовая.

— Садись.

Внутри салон оказался больше, чем казался снаружи.

Полупрозрачные экраны на окнах. Климат-контроль, который включился сам и выдал ровно двадцать два градуса. Запах натуральной кожи — тяжёлый, сладковатый, чуть звериный.

Лина села на заднее сиденье.

Ремень пошёл сам, обнял её поперёк груди и мягко подтянулся.

Она обнаружила, что не помнит, когда в последний раз сидела в машине. Помнила фургон в феврале, но там ремней не было, там был пол и чьи-то ботинки перед лицом.

Молли села вперёд, на водительское место. Руля перед ней не было — только выемка в панели, куда руль выдвигался по требованию.

Машина тронулась сама.

— Автопилот, — пояснила Молли. — До Садового кольца двадцать минут. Смотри по сторонам, знакомься с новой Москвой.

Они выехали на шоссе Энтузиастов.

Лина прильнула к окну, забыв о своей обычной отстранённости — и обнаружила это только минут через пять, когда затекла шея.

По обе стороны мелькали вывески на русском и английском.

«Кибер-реабилитация 24/7».

«БиоРемонт за час» — и ниже, мелко: «Гарантия 30 дней на конечности, 14 дней на органы».

«Детский нейроинтерфейс — скидка 30% пенсионерам».

Лина перечитала последнюю дважды.

— Молли.

— Что.

— Там написано: детский нейроинтерфейс, скидка тридцать процентов пенсионерам.

— И?

— Это как?

— Что «как»?

— Пенсионеры покупают детские нейроинтерфейсы?

— Пенсионеры покупают всё, на что есть скидка, — сказала Молли. — Детский дешевле. Мощность меньше, зато ставится амбулаторно. Бабушки берут, чтобы смотреть сериалы прямо в голове.

Лина осмыслила.

— Они вставляют себе в череп детский имплант, чтобы смотреть сериалы.

— Да.

— И это законно?

— Это выгодно, — сказала Молли. — Законность подтянется.

Лина откинулась на спинку.

— Знаешь, — сказала она, — я семь месяцев считала, что худшее, что могло случиться с этим миром, — это я.

— Не льсти себе, — отозвалась Молли. — Ты в списке даже не в первой сотне.

Город был живой.

Опасный.

Через километр они прошли мимо квартала, где не горело ни одного окна, — сорок этажей чёрного стекла, и внизу, у входа, сидели люди с кострами в железных бочках. Стройка, брошенная лет пять назад: панели навесили, а внутри так ничего и не сделали.

Ещё через километр — рынок под эстакадой, гирлянды, пар, толпа, кто-то жарит, кто-то торгует протезами с рук, разложив их на клеёнке, как рыбу.

Ещё через километр — школа. Настоящая, с забором, с площадкой, с нарисованными на асфальте классиками. Классики были те же самые, что и сто лет назад: квадратики и цифры до десяти.

Лина смотрела на классики, пока они не скрылись.

Она никогда не играла в классики. Она была в интернате, потом в лаборатории, потом в сети. Про классики она знала из архивных видео — смотрела в девять лет, в порядке изучения человеческой культуры, и решила, что игра логически бессмысленна и оптимальной стратегии не имеет.

Сейчас, глядя из окна на мокрый асфальт с квадратиками, она подумала, что, возможно, в этом и была суть, и что она, вероятно, в девять лет чего-то не поняла.

— Можно вопрос? — сказала она.

— Можно.

— Твои глаза. Это «Мираж-семь»?

Молли чуть повернула голову.

— «Мираж-девять».

— Их же сняли с производства.

— Их сняли с гражданского рынка.

— Они полностью изолированные? — Лина подалась вперёд, ремень придержал её и снова отпустил. — В смысле — картинка идёт напрямую в зрительную кору или через процессор?

— Через процессор.

— Значит, тебя можно взломать, — сказала Лина.

Машина мягко перестроилась в левый ряд.

— Ты это к чему? — спросила Молли.

— Ни к чему. Просто это правда. — Лина помолчала. — Я бы на твоём месте знала, кто мне ставил прошивку.

— Я знаю, кто мне ставил прошивку.

— Хорошо, — сказала Лина. — Тогда всё в порядке.

Она отвернулась к окну.

Молли ещё секунд десять держала голову повёрнутой в её сторону, а потом отвернулась тоже.

И Лина, глядя в стекло, увидела в отражении, как та почти незаметно потёрла большим пальцем висок — жест человека, которому только что что-то испортили.

«Не знает», — подумала Лина. «Ей сказали. Она поверила. Как с барьером».

Это было уже третье в списке.

-

12. Старая Москва

— А вот и старая Москва, — сказала Молли, когда они пересекли ТТК.

Пейзаж изменился.

Исчезли стеклянные небоскрёбы. Вместо них потянулись здания с историческими фасадами — жёлтые, охристые, с колоннами и лепниной.

Но и они были переделаны под современность, и переделаны хитро: фасад оставляли, а за ним ставили новое, и по вечерам, если приглядеться, за старыми окнами угадывались совсем другие этажи, не совпадающие с наружными. Дом снаружи имел четыре этажа, а внутри — семь.

Лина смотрела на это и думала, что это чудовищно честная метафора всего, что она сегодня услышала, но вслух ничего не сказала, потому что метафоры вслух — это уже стихи, а стихи у неё были плохие.

Над Кремлём висело защитное поле, едва заметное в ультрафиолете — тонкая радужная плёнка, которую видно только под углом.

Вместо звёзд на башнях — антенны глушилок. Восемь штук, по две на каждую из угловых, и Лина машинально прикинула диаграмму направленности и получила, что глушат они не наружу, а внутрь.

Красная площадь превратилась в платный парк с турникетами.

По брусчатке гуляли голограммы исторических персонажей и рассказывали о прошлом. Мимо машины проплыл Пётр Первый в натуральную величину, вещавший что-то о флоте; за ним, метрах в десяти, стоял Юрий Гагарин и улыбался.

Гагарин мигал. У него была плохая проекция — видимо, экономили.

— Гагарин сломан, — сказала Лина.

— Гагарин сломан с прошлого года, — подтвердила Молли. — Его чинят по вторникам. По вторникам он мигает чуть реже.

— Куда мы едем?

— В Медведково. Там подземный бункер. Старая военная база, потом её переделали под корпоративные нужды, а теперь там наша штаб-квартира. Безопасное место. По крайней мере, пока.

— «Пока» — это сколько?

— Пока никто не знает адреса, — сказала Молли. — Так что не смотри на указатели.

Лина немедленно посмотрела на указатели.

Молли, не оборачиваясь, сказала:

— Смотри, конечно. Я бы тоже смотрела.

Машина свернула на Ярославское шоссе, потом нырнула в тоннель, который не был отмечен на карте.

Впрочем, у Лины и карты не было. Только старый телефон без выхода в сеть — кнопочный, с трещиной поперёк экрана, — который Ирма выдала ей в марте со словами «на случай если помрёшь, звони».

Её отключили от всего.

— Дай мне свой коммуникатор, — сказала Молли, протягивая руку назад, не глядя.

Лина отдала.

Молли сдвинула крышку, поддела ногтем чип — не абонентский, а тот, что глубже, у самого модема, — вытащила, сунула в карман и вернула пустой корпус.

— Нам нельзя, чтобы тебя отследили. В бункере получишь новый, защищённый.

— Он всё равно не ловил, — сказала Лина.

— Он ловил, — ответила Молли. — Он не показывал, что ловит.

Лина повертела в руках пустую пластмассовую коробочку.

Так вот, значит, как. Семь месяцев она держала в кармане маячок и считала его кирпичом.

Ей стало нехорошо — не от страха, а от унижения. Опять не проверила. Опять устраивало.

Она положила корпус в карман, к оплавленному датчику, и там они тихонько стукнулись друг о друга — две мёртвые железки, обе бесполезные, обе почему-то нужные.

-

13. Гермодверь

Тоннель вился петлями.

Светили редкие лампы дневного спектра — холодные, синеватые, расставленные метров через сорок, так что машина то выныривала в свет, то опять уходила в темноту, и от этого мигания Лину начало клонить в сон.

Она не спала уже сутки. И до этого спала плохо — часа по четыре, урывками, с трёх до семи, потому что в семь возвращалась Ирма и по квартире начинали ходить.

Она поймала себя на том, что сползает по сиденью, и заставила себя сесть прямо.

Считать. Что угодно.

Лампы: восемнадцать.

Повороты: одиннадцать, из них семь левых, четыре правых. Совокупный угол — примерно двести сорок градусов влево, значит, тоннель делает большую петлю, значит, физически они сейчас севернее и западнее, чем кажется по времени в пути.

Уклон: вниз. Небольшой, градуса три, но постоянный. Двадцать две минуты по тоннелю на скорости около шестидесяти — это километров двадцать, а при трёх градусах — примерно километр вниз.

Километр вниз.

Лина проснулась окончательно.

Никаких «старых военных баз» на километре глубины в Медведково не бывает. На километре бывает совсем другое, и строили это не в двадцатом веке, и не под казармы.

Она посмотрела в затылок Молли.

Молли сидела неподвижно.

Наконец машина остановилась перед гермодверью с гидравлическими затворами.

Дверь была огромная. Круглая, с шестью радиальными замками, как на банковском хранилище, только больше — метра четыре в диаметре. Металл был старый: не ржавый, а именно старый, с той тусклой матовостью, которая появляется у стали через полвека.

На двери, у самого края, сохранился след от закрашенной надписи. Краска была свежее, чем металл, и под ней проступали контуры: три буквы и цифра.

Лина запомнила.

Молли приложила ладонь к сенсору.

Потом наклонилась и приложила глаз к сканеру радужки.

Лина смотрела на это очень внимательно.

Потому что сканер радужки — это оптическая система, а у Молли вместо глаза была оптическая система, и когда одна оптическая система смотрит в другую, происходит вот что: сканер не считывает радужку. Он не может. Радужки нет.

Значит, линза выдаёт сканеру нужную картинку.

Значит, «Мираж-девять» умеет притворяться чужим глазом.

Значит, Молли может открыть любую дверь, к которой у неё хоть раз был чужой глаз.

Лина сложила это в тот же список, где уже лежали барьер, ретрансляторы, «в одиннадцать лет», знакомая лестница и километр вниз.

Список получался длинный.

Дверь открылась с шипением.

-

14. Бункер

Бункер оказался не похож на бункер.

Чистые белые стены — не «побеленные», а настоящие панельные, со скруглёнными углами, чтобы не скапливалась пыль. Мягкие кресла. Запах озона и антисептика: очень чистый, очень медицинский, очень нехороший запах, от которого у Лины немедленно свело живот, потому что последний раз она нюхала такое в феврале, в операционной, за секунду до провала.

Она остановилась.

— Что? — спросила Молли.

— Ничего.

— Ты побледнела.

— Я всегда бледная.

Молли посмотрела на неё. Потом сказала:

— Это озонатор. Он стоит в вентиляции, я его отключу.

И — Лина не поверила своим глазам — действительно подошла к панели у входа, открыла её, что-то там переключила.

Через двадцать секунд запах начал слабеть.

Лина стояла и дышала.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Мне он тоже не нравится.

В углу стоял автомат с кофе и кибер-коктейлями. Табло на нём светилось бодрым оранжевым, и надпись гласила: «ВЫБЕРИТЕ НАПИТОК — ПОЧУВСТВУЙТЕ РАЗНИЦУ».

За столом сидели двое мужчин в форме без знаков отличия.

Один — рыжий, лет тридцати, с кружкой. Второй — постарше, лысоватый, с планшетом. Между ними шёл спор, начатый, судя по накалу, году примерно в позапрошлом.

— …я тебе говорю: он даёт какао, когда жмёшь эспрессо, — говорил рыжий.

— Он даёт какао, когда жмёшь двойной эспрессо, — возражал лысоватый. — Одинарный он даёт нормально.

— Мне не нужен одинарный!

— Тогда пей какао.

— Я не хочу какао, Гриша.

— Тогда не жми двойной, Слава.

— Это автомат за четыре тысячи!

— Это автомат за четыре тысячи, который даёт какао, — сказал Гриша с интонацией человека, изложившего исчерпывающую позицию, и уткнулся в планшет.

Молли остановилась перед столом.

— Это Лёд, — представила она Лину. — Наша звезда.

Мужчины подняли головы.

Посмотрели.

Лина стояла в чужой куртке, в кроссовках на два размера больше, с рюкзаком, в котором лежали зарядка и сорок листов плохих стихов, — тридцать два килограмма, сто сорок два сантиметра, — и смотрела на них в ответ.

— Угу, — сказал Славик.

— Куратор ждёт в кабинете, — сказал Гриша, не отрываясь от планшета. — Второй этаж, комната двести четырнадцать.

И всё.

Никакого особого интереса.

Лина, к некоторому своему удивлению, испытала облегчение.

Потому что если бы они на неё уставились, если бы начали ахать, если бы кто-нибудь сказал «так вот ты какой, Лёд» — вот это было бы плохо. Это означало бы, что её привезли на витрину.

А «угу» означало, что тут работают.

— Слушайте, — сказала она. — Извините. А можно посмотреть автомат?

Славик оживился.

— Можно! Ты в них понимаешь?

— Немножко.

Лина подошла, присела на корточки, посмотрела на панель. Провела пальцем по кромке кнопок.

— У вас кнопки залипают, — сказала она. — Не электроника. Механика. Кто-то пролил сладкое, и оно стекло под мембрану. Когда вы жмёте двойной, вы физически додавливаете соседний контакт. Автомат считает, что вы нажали две кнопки, и берёт ту, которая в его таблице выше. У него выше какао.

Наступила тишина.

— Гриша, — сказал Славик страшным голосом. — Кто у нас в марте пролил компот?

— Не начинай.

— Кто у нас в марте пролил компот, Гриша?

— Я тебе говорил: не ставь стакан на автомат.

— Я говорил! Я говорил не ставить!

— Ты сказал: «поставь куда-нибудь».

— Автомат — это не «куда-нибудь», Гриша, это автомат за четыре тысячи!

Молли положила Лине руку на плечо — легко, двумя пальцами, — и повела к лифту.

— Ты только что уничтожила два года чужого мира, — сказала она вполголоса.

— Извините.

— Не извиняйся. Они наконец-то будут спорить о чём-нибудь новом.-

-

15. За стеклом

Они поднялись наверх и прошли по коридору с бронированными стёклами.

И вот тут Лина остановилась.

За стёклами виднелись серверные стойки.

Ряды. Штук сорок, уходящих вглубь, в холодную темноту зала, где горело только дежурное освещение и где по стойкам, сверху донизу, сияли синие и зелёные огоньки.

Они мигали.

Не бессмысленно — они мигали работой. Зелёный ровный — линк поднят. Зелёный частый — идёт обмен. Синий — питание. Один жёлтый на третьей стойке снизу — предупреждение, скорее всего температура, скорее всего забитый пылью фильтр, и кто-то это когда-нибудь заметит.

Лина смотрела и не могла двинуться.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом пошло сбивчиво.

Она не видела живых серверов семь месяцев.

Это надо было понимать правильно.

Не «не видела серверов» — серверы она видела всю жизнь, и снаружи, и изнутри. Она видела в с ю сеть, изнутри, как хозяин. А сейчас она стояла в коридоре, в кроссовках на два размера больше, за бронированным стеклом, и смотрела на огоньки, как смотрят в аквариум.

Снаружи.

Она подняла руку и приложила ладонь к стеклу.

Стекло было холодное.

За ним, в двадцати сантиметрах, шёл трафик. Тысячи пакетов в секунду. Живая, тёплая, гудящая жизнь, которая была её жизнью, её домом, её единственным местом, где она была не тридцатью двумя килограммами, а Льдом, — и от которой её отделяло двадцать сантиметров стекла и одна молекула, севшая на рецептор.

— Нравится? — спросила Молли.

Лина не сразу смогла ответить.

— Очень, — прошептала она.

Голос сорвался на середине слова.

Молли ничего не сказала. Не поторопила, не пошутила, не положила руку на плечо — что было бы, наверное, хуже всего.

Она просто отошла на два шага и стала смотреть в другую сторону, давая двенадцатилетней девочке постоять у стекла столько, сколько нужно.

Лина стояла сорок секунд.

Потом убрала ладонь.

На стекле остался отпечаток — маленький, пятипалый, быстро тающий.

— Пойдём, — сказала она.

-

16. Комната 214

Они вошли в комнату двести четырнадцать.

Комната была большая и странно пустая: стол, два стула, шкаф, и всё. Ни личных вещей, ни чашки, ни фотографии.

Внутри, за массивным письменным столом, сидел человек.

Он не поднял головы, когда они вошли, — продолжал смотреть на голографический экран, где пульсировал трёхмерный график сетевой активности.

Лина посмотрела на график.

Он был построен неправильно — вертикальная ось шла в логарифме, а горизонтальная в линейной, — и от этого пики выглядели вдвое драматичнее, чем были. Так строят графики, когда хотят, чтобы график что-то сказал.

— Пришли, — сказал Куратор.

Голос низкий, рокочущий. Голос человека, который слишком долго разговаривает с машинами: у таких пропадает мелодика, потому что машине всё равно, а привычка остаётся.

— Садись, Лина.

Она села на стул напротив.

Молли встала у двери.

Не рядом с Куратором. У двери.

Лина отметила и это.

Куратор поднял голову.

У него было лицо человека, побывавшего там, откуда не возвращаются.

Шрамы на левой щеке — четыре параллельные полосы, старые, побелевшие, идущие от скулы к челюсти. Не порез: следы регенерации, которую делали дёшево и второпях.

Один глаз механический. Красный зрачок вращался и фокусировался на Лине — с щелчком, еле слышным, где-то на границе восприятия. Оптика была военная, старая, и в ней что-то подтормаживало: фокус наводился на четверть секунды дольше, чем следовало.

Второй глаз живой.

Но такой усталый, словно ему уже тысяча лет.

Вот этот второй глаз Лина и разглядывала, пока он не моргнул.

— Ты знаешь, почему ты здесь? — спросил он.

— Догадываюсь, — ответила Лина. — Вы хотите, чтобы я взломала «Крайо-Джен» и помогла двум ИИ объединиться.

— Не совсем.

Куратор усмехнулся.

Усмешка вышла кривая — левая половина лица работала плохо, шрамы стягивали.

— Я хочу, чтобы ты взломала смерть, — сказал он. — Но начнём с малого.

Лина ничего не ответила.

Про себя она подумала, что это была первая фраза за сегодня, которая звучала как реплика из кино, и что люди, говорящие репликами из кино, обычно очень плохо себя знают.

Но она также подумала, что человек, у которого разум частично скопирован в сеть, имеет некоторое формальное право говорить о смерти в терминах взлома.

И что, вообще-то, если отбросить пафос, это довольно точная формулировка того, чем занимается вся современная медицина.

Она решила пока не решать.

Куратор протянул руку, и на столе материализовалась голограмма.

Трёхмерная карта Москвы.

Лина невольно подалась вперёд.

Карта была живая. Не схема — слепок: город лежал под ней в полметра длиной, с рельефом, с реками, с эстакадами, и по нему были рассыпаны тысячи светящихся точек.

Нет. Не тысячи.

Сотни тысяч. Они сливались в поля, в туманности, в млечные пути вдоль магистралей, а по окраинам редели и рассыпались отдельными искрами.

— Каждая точка — нейроинтерфейс, — сказал Куратор. — Взрослый, детский, военный, гражданский. Все они подключены к единой сети.

Лина смотрела.

Вот Новокосино — плотное свечение, ровное, дисциплинированное.

Вот дальше на юго-восток, за краем реконструкции, — россыпь: редкие, тусклые, мерцающие точки. Подделки из лавки за углом. Они мерцали, потому что горели.

Одна из них, пока она смотрела, погасла.

Лина сглотнула.

— Твоя задача — найти уязвимость в этой сети и проложить путь для «Бабушки» и «Дяди». Сделать так, чтобы они могли встретиться.

— Сколько у меня времени? — спросила Лина.

— Трое суток для восстановления, потом ещё двое на взлом. Итого — пять дней.

— А если не успею?

Куратор встал.

Он был очень высокий и двигался тяжело, слегка припадая на правую сторону.

Подошёл к окну, за которым виднелись серверные стойки, — окно в кабинете выходило не на улицу, какая улица на километре вниз, а в тот же зал, что и коридор.

— Если не успеешь, то умру не только я, — сказал он. — Умрёт всё, что ты знаешь. Но тебе не придётся об этом жалеть, потому что тебя тоже не будет.

Лина посмотрела на карту Москвы.

На миллионы светящихся точек.

Люди, которые живут, любят, ссорятся, едят рамэн, плачут по ночам. Дарья Петровна с Бароном. Дядя Вова, который каждый вечер не дослушивает песню про рябину. Тимоха с оплавленным датчиком. Гриша и Славик со своим автоматом за четыре тысячи. Кот Начальник, у которого, впрочем, нейроинтерфейса не было и который в силу этого на карте отсутствовал, о чём, вероятно, ничуть не жалел.

Ирма, которая проснётся в три часа дня, выйдет на кухню и увидит на столе чистую миску.

И она — двенадцатилетняя девочка с отравленным позвоночником, в кроссовках на два размера больше, — которая сейчас держит в руках их судьбу.

Она подумала обо всём, что не сходилось.

Барьер, который не мог треснуть. Ретрансляторы, которых не могло быть. Досье, где ей одиннадцать. Лестница, которую Молли знала наизусть. Километр вниз. Закрашенная надпись на гермодвери. График с подкрученной осью. И тот, кто стоит у двери, а не за плечом начальника.

Всего восемь пунктов.

Хороший, аккуратный список. С ним можно работать.

Но работать с ним можно было только изнутри — а изнутри означало сказать «да».

— Когда начинаем? — спросила она.

Куратор улыбнулся.

Второй раз за разговор.

Молли одобрительно кивнула.

— Прямо сейчас.

1. Комната 214

— Прямо сейчас, — повторила Лина.

Она сказала это ровно, без вопросительной интонации, — просто вернула человеку его же слова, чтобы посмотреть, как он с ними обойдётся. Приём был старый, из переговоров в закрытых каналах: повтори чужую фразу, и через две секунды станет ясно, обдумывал он её или ляпнул для красоты.

Куратор не моргнул. Точнее, моргнул живым глазом, а механический не моргал в принципе — он фокусировался, и Лина слышала, как внутри что-то тихо трогается с места: ц-ц-ц. Такой звук издаёт дешёвый шаговый двигатель, у которого износилась шестерня. Лина отметила это машинально и с некоторым удивлением: механическому глазу человека, у которого целый бункер, серверная стойка на четыре ряда и голограмма Москвы во весь стол, полагалось бы работать бесшумно.

Значит, глаз старый. Значит, он его не меняет. Значит, либо не может, либо не хочет.

Она отложила это в отдельную папку и продолжила:

— Вы хотите, чтобы я начала взламывать сеть в моём состоянии. Я не могу войти в киберпространство. Совсем. Вы в курсе?

— Я в курсе твоей медицинской карты, Лёд.

Куратор произнёс это без всякого нажима, как говорят о погоде, и от этого стало холоднее, чем от любой угрозы.

— Микотоксин Р-семь. Дозировка ноль целых четыре десятых микрограмма на килограмм массы тела. Введён интратекально на уровне эль-два — эль-три. Поражены преимущественно передние корешки, отвечающие за интерфейс с чипом седьмого поколения. Работали, кстати, аккуратно: доза рассчитана точно, ни на сотую больше. Тебя не хотели угробить. Тебя хотели выключить.

Он откинулся в кресле. Кресло было хорошее, старое, с настоящей кожей, и оно скрипнуло — так же честно и по-домашнему, как скрипела кровать за стеной у Ирмы.

— Я сам заказывал этот токсин. Десять лет назад. Для особых случаев.

Тишина в комнате 214 приобрела вес.

Лина сидела очень прямо. Внутри у неё в этот момент происходило примерно следующее: тридцать два килограмма живой массы, из них полтора — мозг, работающий сейчас на аварийной мощности, пытались одновременно удержать три несовместимые мысли.

Первая: он из «Крайо-Джен».

Вторая: он сказал это вслух, добровольно, без принуждения, зная, что она поймёт.

Третья, самая неприятная: значит, он хотел, чтобы она поняла.

Люди не выдают такое случайно. Люди, у которых половина сознания живёт в сети, — тем более. Это была не оговорка. Это была плата за вход: смотри, девочка, я кладу на стол то, из-за чего ты можешь встать и уйти. Теперь твой ход.

Лина знала эту схему. Она называлась «обмен заложниками». В подпольных каналах так открывали переговоры между теми, кто друг другу не верит: каждый сообщает о себе факт, за который его можно посадить. Не из доверия. Из симметрии.

Взрослые обычно ждали, что она не поймёт.

— Не волнуйся, — добавил Куратор. — Мы знаем, как его вывести.

— Я не волнуюсь, — сказала Лина.

Она соврала, но соврала грамотно: голос не дрогнул, руки лежали на коленях, дыхание оставалось ровным. Семь месяцев она тренировалась держать лицо перед стенкой в жёлтый ромбик; стенка была требовательным зрителем.

— Я считаю.

— И что насчитала?

— Что вы могли не говорить мне про заказ.

— Мог.

— И что вы сказали не для того, чтобы я вам поверила. — Лина чуть склонила голову. — Вы сказали, чтобы я перестала вам верить. Так безопаснее — и вам, и мне. Человек, который тебе не доверяет, работает внимательнее.

Живой глаз Куратора сузился.

Механический продолжал вращаться: ц-ц-ц.

— Молли, — сказал Куратор, не отрывая от Лины взгляда. — Ты слышала?

— Слышала, — отозвалась Молли от двери.

— И что скажешь?

— Скажу, что она стоит тех денег, которые мы за неё не заплатили.

Кабинет был странный.

Лина, конечно, успела его прочитать — она читала помещения так же, как чужой код, сверху вниз, по структуре, отмечая, где автор поленился, а где, наоборот, старался слишком сильно.

Здесь автор старался очень странно.

Стол — массивный, деревянный, настоящий, с потёртостью справа, там, где локоть ложится тысячу раз в год. Такой стол в две тысячи сто с чем-то стоил как небольшая квартира и не имел ни малейшего практического смысла.

Голографический проектор — новейший, военного класса, из тех, что рисуют объём без искажения по краям.

Кружка — со сколотым краем. С надписью «ЛУЧШЕМУ ПАПЕ». Буквы полустёрлись, «Ш» превратилась в «Ц», и получалось «ЛУЦЦЕМУ ПАПЕ», что было даже трогательнее.

Стены — голые. Ни фотографий, ни грамот, ни экранов. Только одна полка, а на полке — восемь книг. Бумажных. Лина не смогла прочесть корешки, слишком мелко, но подсчитала: восемь.

И ещё одна деталь, из-за которой Лина потом полночи не спала: на подоконнике стояла банка с водой, а в банке торчала веточка. Обычная, кривая, с двумя листиками. Кто-то принёс её сюда, в бункер, на глубину пяти уровней, поставил в воду и, судя по свежести листьев, менял эту воду регулярно.

Человек, который заказывал микотоксины, менял воду веточке.

Лина не знала, что с этим делать, и решила пока просто запомнить.

— Коротко и ясно, — сказала Молли, шагнув вперёд.

Она вообще двигалась экономно — Лина заметила это ещё в подъезде: Молли не делала ни одного лишнего движения, будто у неё был счётчик и она берегла заряд. Сейчас она сделала ровно два шага и остановилась там, откуда её было видно обоим.

— Она устала. Голодна. Семь месяцев не видела нормальной медицины и, судя по анализу воздуха в её квартире, дышала плесенью. Давай сначала сделаем дело, а потом ты будешь пугать её техническими подробностями. У тебя это хорошо выходит, я знаю. Просто отложи на послезавтра.

В живом глазу Куратора мелькнуло что-то очень похожее на уважение — и, кажется, ещё что-то, чему Лина не нашла названия. Усталость? Досада? Так смотрит человек, которому напомнили, что он перегнул, и который с этим согласен, но признавать вслух не будет из принципа.

— Хорошо, — сказал он. — Молли, проводи её в медблок. Операция через час.

И, повернувшись к Лине:

— Лёд. Ты готова отдать своё тело в чужие руки?

Вопрос был поставлен нечестно, и оба это понимали.

— А у меня есть выбор? — спросила Лина.

— Всегда есть выбор. — Куратор помолчал. — Просто иногда все варианты плохие. Это не отменяет выбора, это отменяет удовольствие от него. Если передумаешь — скажи сейчас. Потом будет поздно.

Лина честно подумала.

В животе урчало — громко, неприлично, с переливами; она не ела ничего существенного дня два, а по-настоящему, до сытости, не ела, наверное, с апреля. В голове шумело от переизбытка: город за окном машины, тоннель, гермодверь, серверные стойки за бронестеклом, слово «утилизация», слово «лекарство» и вот эта веточка в банке.

И где-то под всем этим, глубоко, ровно и тихо, горела маленькая злая точка, которой семь месяцев не было.

Азарт.

— Я готова, — сказала она.

— Тогда идите.

-

2. Лифт

Коридор за дверью кабинета был пуст.

Тусклый свет — не «атмосферный», как в фильмах, а просто экономный: каждая вторая панель выключена, потому что электричество в автономном контуре считают. Гудели вентиляторы где-то над потолком, ровно, на сорока восьми герцах, и Лина поймала себя на том, что вслушивается в этот гул с наслаждением человека, который семь месяцев слушал капающую трубу.

Здесь пахло тёплой пылью и работающим железом.

Пахло домом.

Она даже остановилась на секунду, чтобы это осознать: её дом — не квартира с диваном «Малютка», не жёлтые ромбики, не запах жареной рыбы. Её дом — вот этот сухой электрический воздух.

Стало немного стыдно перед Ирмой. Стыд Лина отложила туда же, куда откладывала всё, что нельзя было решить сразу, — в дальнюю папку, которая за семь месяцев разрослась до неприличных размеров.

— Не обращай внимания на его манеры, — тихо сказала Молли, когда они шли к лифту. — Он не человек уже лет десять. Не совсем. Часть его сознания живёт в сети, и это меняет характер. Делает резким.

— Это не грубость, — сказала Лина.

— Что?

— Он не грубый. Он просто разучился делать паузы. — Лина пожала плечами. — В сети между «здравствуйте» и «дай мне доступ» нет ничего. Там не нужно спрашивать, как дела. Он давно там живёт и забыл, что тут между двумя предложениями положено вставлять воздух. Это не характер. Это протокол.

Молли шла молча ещё шагов пять.

— Двенадцать лет, — сказала она наконец.

— Что?

— Ничего. Разговариваю сама с собой. Вредная привычка, не перенимай.

Лифт был грузовой, огромный, с решётчатым полом и запахом машинного масла. На панели значилось пять уровней: А, Б, В, Г, Д. Кнопка «Д» была залеплена куском изоленты и подписана от руки: «НЕ ЛАЗИТЬ».

Лина посмотрела на изоленту.

Изолента посмотрела на Лину.

— Даже не думай, — сказала Молли, не поворачивая головы.

— Я не думаю.

— Ты думаешь. У тебя это на лице написано.

— У меня ничего не написано на лице, — оскорбилась Лина. — Я семь месяцев тренировалась.

— У тебя, — терпеливо сказала Молли, — сейчас на лице написано: «интересно, там серверная или склад, и если серверная, то почему её не охраняют, а если склад, то почему подписали от руки, а не табличкой, значит, подписывал не начальник, а кто-то из своих, значит, там что-то бытовое, значит, вдвойне интересно».

Лина открыла рот. Закрыла.

— Ну ладно, — сказала она. — А что там?

— Затопило. Третий год.

— И всё?

— И всё. Насос сломался, деталь снимали с производства до войны, Куратор обещал достать, но у него, знаешь, две искусственные сверхразумные сущности и месть корпорациям, ему не до насоса. — Молли пожала плечами. — Так что на уровне «Д» у нас озеро. Мы туда бросаем монетки.

— Зачем?

— На счастье. Как в фонтан.

Лина внимательно посмотрела на неё снизу вверх, ища признаки шутки. В зеркальных линзах отражалась она сама — маленькая, взъерошенная, с задранной головой и, надо признать, довольно глупым лицом.

— Помогает? — спросила она.

— Нет, — честно сказала Молли. — Но монеток жалко не было.

Лифт пошёл вниз — бесшумно, что после «Фудзи-Эко» с его дребезжащим вентилятором казалось почти неприличным. Лина машинально отсчитала: три с половиной секунды на уровень, значит, между этажами метра четыре, значит, потолки высокие, значит, строили не под людей, а под технику.

— Молли.

— М?

— А ты человек?

Молли остановила лифт. Просто нажала на «стоп», и кабина замерла между этажами, чуть покачнувшись на тросах.

Она повернулась и посмотрела на Лину. Молча, долго — секунд шесть, Лина считала.

В зеркальных линзах Лина снова увидела себя: маленькую, в чужой куртке, с тёмными кругами под глазами и с рюкзаком, в котором лежали зарядка от терминала и стопка распечатанных стихов про лошадей.

Это была самая честная её фотография за семь месяцев, и Лина её возненавидела.

— Я была человеком, — сказала Молли. — Потом мне заменили глаза, обе руки до локтя, половину рёбер, три позвонка и кусок печени. Про печень никто не спрашивает, а зря, это была самая дорогая часть.

— Почему заменили?

— Потому что старые перестали работать.

— А почему перестали?

— Потому что в них стреляли, — сказала Молли ровно. — Лёд, я всё ещё чувствую боль, страх и голод. Ем, сплю, злюсь, боюсь темноты в закрытых помещениях и терпеть не могу запах варёной капусты. Этого достаточно, чтобы считаться человеком?

Лина подумала.

— Да, — сказала она. — Особенно капуста.

Молли издала короткий звук. Это, скорее всего, был смех, но такой ржавый, что Лина не поручилась бы.

Лифт поехал дальше.

— А глаза? — спросила Лина. — Почему без зрачков? Ведь можно поставить с имитацией. Это дешевле и не пугает людей.

— Именно поэтому.

— Не понимаю.

— Когда у тебя обычные глаза, люди смотрят тебе в глаза, — сказала Молли. — И начинают что-то про себя решать: добрая, злая, устала, врёт. Когда у тебя зеркала, люди видят себя. И начинают решать про себя. — Она чуть повела плечом. — Так они заняты, а я в это время работаю.

Лина некоторое время это переваривала.

— Это очень некрасивый приём, — сказала она наконец.

— Да.

— Мне нравится.

— Я так и подумала.

-

3. Уровень «Б»

Двери открылись, и в нос ударило.

Антисептик — резкий, спиртовой, с той характерной сладковатой ноткой, от которой у Лины немедленно свело живот, потому что этот запах у неё намертво склеился с «Крайо-Джен», с кабинетом, где вечно светило фальшивое июньское утро, и с плановыми осмотрами, на которых говорили «объект», а не «Лина».

Озон — от систем очистки.

И третье, сладковатое и тёплое, — то ли медицинский клей, то ли питательная плазма, то ли и то и другое.

Лина остановилась в дверях лифта.

Ноги встали сами. Она их не спрашивала.

Двенадцать лет, три месяца хакерского стажа, взломанный банк Осаки, транспортный узел Шэньчжэня, четырнадцать секунд в архиве корпорации, — и вот она стоит в лифте и не может сделать шаг, потому что пахнет спиртом.

— Сорок секунд, — сказала Молли, не оборачиваясь.

— Что?

— Стой сколько надо. У нас есть сорок секунд, потом лифт запищит, что двери держат, и придёт Рита ругаться. Ругается она хорошо, но долго.

Лина простояла двадцать восемь.

Потом вышла.

Медблок оказался маленьким и совсем не героическим.

Три койки, из них две завалены коробками. Хирургический комплекс в углу под чехлом — многосуставчатая штука на потолочной рельсе, похожая на очень дорогого паука, которого зачем-то накрыли простынёй. Стойка с мониторами, на мониторах — графики. Раковина. Над раковиной — зеркало, а на зеркале маркером написано: «РУКИ. ДА, ТЫ. ИМЕННО ТЫ».

На подоконнике (окна не было, был фальшивый световой короб, но подоконник почему-то был) стоял кактус в горшке из-под кофе.

За стойкой сидела женщина в белом халате и что-то яростно тыкала в планшет.

Коротко стриженная, лет сорока, с татуировкой на шее — кибер-череп, из глазниц которого тянулись оптоволоконные нити, уходившие под воротник. Татуировка была старая, выцветшая, сделанная явно не в дорогом салоне, и от этого выглядела гораздо страшнее, чем свежая.

— Это Лина? — спросила женщина, не поднимая головы. — Худенькая какая. Кормить её будете?

— После операции, — сказала Молли.

— «После операции», — передразнила женщина. — А до операции у неё, между прочим, гликемия по нижней границе, вы её вообще чем везли, воздухом? Ладно. Приступаю. Иди отсюда, Молли, ты в дверях стоишь, как совесть.

Молли усмехнулась и отошла.

Женщина наконец подняла голову.

У неё были умные усталые глаза и кривая усмешка — левый угол рта поднимался, правый не участвовал. Лина машинально отметила: старая травма лицевого нерва, лечили, но не до конца.

— Рита, — представилась она. — Раздевайся до пояса, садись на кушетку. Бояться нечего, я не кусаюсь. Робот тоже, у него в прошивке запрет.

— А если бы не было запрета? — спросила Лина.

Рита посмотрела на неё с внезапным интересом.

— Кусался бы, — сказала она. — Ещё как. Ты первая за три года, кто спросил про прошивку, а не про наркоз. Мне уже нравится.

Лина стащила через голову куртку. Потом футболку.

Стало холодно, но не от температуры — в медблоке было градусов двадцать три, она прикинула по ощущению кожи. Холодно стало изнутри: сейчас начнётся то, чего она боялась семь месяцев.

Рита подкатила тележку. На тележке лежали: три шприца с бирюзовой жидкостью, лазерный скальпель в стерильном пакете, зажимы, датчики на присосках и — самое неприятное — тончайший зонд для спинномозговой пункции, свёрнутый в кольцо, как леска.

Лина посмотрела на зонд.

Зонд был длиной сантиметров сорок.

— Дыши, — сказала Рита, не глядя. — Я по монитору вижу, что ты не дышишь. Сто двадцать восемь ударов — это, знаешь ли, не поза покерного игрока.

— Я нормально дышу.

— Ты дышишь верхушками. Так дышат, когда собираются драться или падать в обморок. Ты драться не будешь — ты вежливая. Значит, второе. Сядь глубже и выдохни длиннее, чем вдохнула. Раз.

Лина выдохнула.

— Ещё.

Выдохнула.

— Ещё. Молодец. Сто девять. Прогресс.

Потом было двадцать минут анализов, и это, как ни странно, оказалось лучшей частью дня.

Рита работала быстро и разговаривала не переставая — не с Линой, а с окружающим миром вообще, комментируя всё, что видела, и это неожиданно успокаивало, как радио в пустой квартире.

— Так. Гемоглобин — ну, я тебя умоляю. Витамин Д — отсутствует как класс, что логично, ты полгода жила в бетонном мешке. Печень чистая, спасибо, что не пила. Зубы — ага, вот тут дырка, вот тут дырка, а вот эту тебе, похоже, лечили ещё в корпорации, и лечили хорошо, зараза, признаю. Кости — так... ага. Ага. Плохо.

— Что плохо? — насторожилась Лина.

— Плотность на две сигмы ниже нормы для твоего возраста. Ты не двигалась. Совсем. Сколько ты за семь месяцев прошла в день, метров триста?

— Двести восемьдесят, — сказала Лина.

Рита медленно повернулась.

— Ты что, считала?

— Я всё считаю.

— Ох ты, господи, — сказала Рита с искренним чувством. — Молли! Молли, ты слышала? Она считала шаги!

— Слышала, — донеслось из-за перегородки.

— Нет, ты не поняла. Она их считала не потому что худеет. Она их считала потому что не могла не считать. — Рита развернулась обратно к Лине и ткнула в неё стилусом. — Слушай сюда, девочка. Я тебе сейчас скажу одну вещь как медик, а не как тётка. У тебя в башке машина, которую не выключить. Если ты ей не дашь настоящую работу, она начнёт жрать тебя. Она уже начала. Ты не спишь толком, да?

— Сплю.

— Сколько?

— Четыре. Иногда пять.

— И считаешь во сне.

Лина промолчала.

— Ага, — сказала Рита. — Ну хоть не врёшь, и то хлеб.

-

4. Проценты

— Будешь спать, — сказала Рита, раскладывая инструменты. — Полный наркоз. Проснёшься — токсина уже нет, вместо него восстанавливающий коктейль и новые нейронные мосты. Но есть нюанс.

— Какой?

Рита села на табурет напротив. Это было первое её движение за полчаса, которое не было деловым, и Лина немедленно напряглась.

— Слушай, — сказала Рита. — Я обязана тебе всё сказать. Не потому что бумажка — тут бумажек нет, тут вообще ничего официального нет, если ты не заметила. А потому что если я тебе не скажу, а потом что-то пойдёт не так, то это буду делать я, а расхлёбывать будешь ты. Нечестно.

— Говорите.

— Токсин проел миелиновую оболочку на участке в три сантиметра. Просто вычистить и надеяться, что срастётся, нельзя — не срастётся, там уже рубец. Надо менять участок на синтетику и заново прошивать связи. Операция сложная.

Она загнула палец.

— Риск отторжения импланта — пятнадцать процентов.

Второй палец.

— Риск необратимого нарушения работы ног — двенадцать.

Третий.

— Риск того, что чип вообще не поднимется, — тридцать.

— Ну?

Лина улыбнулась.

Это получилось само, и получилось нехорошо: широко, дико, совсем не по-детски. Рита от этой улыбки чуть заметно отшатнулась — на сантиметр, но Лина заметила, она замечала всё.

— Тридцать процентов, — сказала Лина. — Это огромная цифра.

— Э-э, — сказала Рита. — Девочка. Тридцать — это плохо.

— Тридцать — это шанс.

— Это шанс, что не получится.

— Всё равно огромная.

Рита посмотрела на Молли. Молли, стоявшая у перегородки со скрещёнными руками, чуть заметно качнула головой: не спорь, мол.

— Хорошо, — сдалась Рита. — А общий шанс вернуться в сеть — шестьдесят пять. Если всё идеально.

— Шестьдесят пять, — повторила Лина.

Она посидела с этой цифрой, как сидят с горячей кружкой: не пьют, просто греют руки.

Три процента у неё были семь месяцев. Она с ними спала, ела, разговаривала. Она знала их наизусть, как знают адрес: три процента, дом три, квартира три. Она даже успела к ним привязаться, потому что это было единственное, что у неё оставалось от будущего.

А теперь их отобрали и дали шестьдесят пять.

Лина, к своему стыду, обнаружила, что первое чувство было не радостью. Первым была обида — глупая, животная, вроде той, что она испытала, увидев в контракте цифру «14». Как будто у неё забрали её собственную трагедию и заменили на что-то громоздкое, чужое и обязывающее.

С тремя процентами можно было просто лежать на диване.

С шестьюдесятью пятью придётся жить.

— Гораздо больше трёх, — сказала она вслух. — Давайте делать.

— Погоди, — Рита подняла ладонь. — Ещё вопросы?

— Есть. Три.

— Валяй.

— Первый. Пятнадцать, двенадцать и тридцать — они независимые или пересекаются?

Рита медленно моргнула.

— Пересекаются, — сказала она. — Отторжение почти всегда тянет за собой отказ чипа. Ноги — отдельная история, там своя механика.

— Тогда ваши шестьдесят пять — не произведение, а результат совместного распределения, и вы его считали не сами, а брали из протокола.

— Из протокола, — призналась Рита. — Мне его дал Куратор.

— Значит, я не знаю, откуда цифра, и должна верить человеку, который десять лет назад заказал токсин, которым меня отравили. Второй вопрос: сколько таких операций вы делали лично?

Тишина.

Кактус на подоконнике старательно делал вид, что он не при чём.

— Одиннадцать, — сказала Рита.

— На людях?

— На людях — четыре.

— На детях?

Ещё тишина, чуть длиннее.

— Ты — первая, — сказала Рита.

— Спасибо, — серьёзно сказала Лина. — Вот теперь я вам верю.

— Чего?! — Рита аж привстала. — Я тебе только что сказала, что ты у меня первый ребёнок, и ты после этого мне веришь?

— Да. Потому что вы могли соврать, и я бы не проверила. — Лина пожала плечами. — Я всю жизнь работаю с системами. В системе главное не то, насколько она хорошая. Главное — насколько честно она сообщает о своих ошибках. Плохая система, которая пишет в лог правду, лучше отличной, которая врёт. С первой можно работать. Со второй — никогда.

Рита села обратно на табурет и потёрла лицо ладонями.

— Молли, — сказала она в пространство. — Она у нас всё время такая будет?

— Судя по всему, да.

— Господи, дай мне сил. — Рита опустила руки. — Ладно. Третий вопрос?

— Третий, — сказала Лина. — Мне будет больно?

И вот тут — Лина увидела это совершенно отчётливо — Рита выдохнула. Как будто первые два вопроса были экзаменом, а третий, наконец, обычным.

— Во время — нет, — сказала она. — Ты будешь спать глубоко, я за этим прослежу лично. После — да. Дня три будет ныть спина, и это будет противная, тупая, ноющая боль, от которой хочется выть, потому что она не проходит, а просто есть. Я дам обезболивающее, но не по максимуму: мне надо чувствовать, что происходит с твоими нервами, а лучший датчик тут — ты сама. Так что три дня будет паршиво. Врать не буду.

Лина кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я боялась, что вы скажете «немножко пощиплет».

-

5. Асклепий-4

Рита сдёрнула чехол с хирургического комплекса.

Комплекс развернулся с потолочной рельсы — восемь суставов, четыре манипулятора, оптический блок в центре, — и Лина невольно подобрала под себя ноги, потому что штука выглядела ровно как то, о чём она читала в старых текстах про «нависшую угрозу».

А потом штука сказала:

— ЗДРАВСТВУЙТЕ! Я АСКЛЕПИЙ-ЧЕТЫРЕ. ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ — МОЙ ПРИОРИТЕТ!

Голос был бодрый, слегка металлический, с той характерной интонацией на конце фразы, которая бывает только у синтезаторов речи довоенных моделей.

Лина замерла.

— Начинаем предоперационную подготовку, — сказала Рита, натягивая перчатки.

— ОТЛИЧНЫЙ ВЫБОР! — сообщил Асклепий.

— Заткнись.

— НЕ РАСПОЗНАНО. ПОВТОРИТЕ КОМАНДУ.

— Заткнись, пожалуйста.

— ВЕЖЛИВОСТЬ — ОСНОВА ЗДОРОВЫХ ОТНОШЕНИЙ! СОВЕТ ДНЯ: РЕГУЛЯРНО МОЙТЕ РУКИ!

Лина сидела на кушетке, полураздетая, с датчиками на висках, и смотрела на робота с выражением человека, встретившего на улице родственника, которого считал умершим.

— У него двести двенадцать реплик? — спросила она.

Рита остановилась.

— Сто восемьдесят, — сказала она. — А ты откуда...

— У меня дома терминал. «Фудзи-Эко». Там Помощник Фудзи, двести двенадцать реплик. Отвечает на длину строки: короткая — совет дня, длинная — «а вы знали, что», со знаком вопроса — «обратитесь к руководству пользователя». — Лина показала подбородком на Асклепия. — Тот же движок. Слышно по паузам перед восклицательным знаком. Их писали одни и те же люди.

Рита повернулась к Молли. Молли смотрела в потолок с видом человека, который заранее знал, что так будет, и заранее решил не вмешиваться.

— СОВЕТ ДНЯ, — сказал Асклепий-4 в наступившей тишине. — ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ!

— Вот, — сказала Лина. — Он даже советы даёт те же самые.

— Это, — с чувством произнесла Рита, — самый бесполезный кусок программного обеспечения на пяти уровнях. Я три года прошу Куратора его перепрошить. Три года. Он говорит: «Рита, у меня две сверхразумные сущности». А у меня, между прочим, робот, который посреди пункции сообщает, что здоровый сон улучшает самочувствие!

— А вы сервисное меню пробовали?

— Пароль потерян.

Лина посмотрела на Асклепия долгим, задумчивым взглядом. Асклепий бодро моргал зелёным диодом.

— Дайте мне два дня после операции, — сказала она, — и он будет молчать.

— Ты не сможешь, ты после наркоза.

— Мне не нужна сеть. — Лина слегка улыбнулась. — Мне нужны руки, экран и терпение. Пароли этой серии генерились из серийника и даты прошивки, там всего сорок восемь вариантов на модель, а перебирать можно через сервисный порт, он у него под правым нижним щитком, вон там, где винт с содранной шляпкой.

Рита посмотрела на щиток.

Винт со содранной шляпкой был именно там.

— Молли, — сказала Рита. — Молли, скажи Куратору, что если эта девочка умрёт у меня на столе, я уволюсь.

— Ты не можешь уволиться, — заметила Молли. — Ты подписала контракт.

— Тогда я умру назло.

-

6. Капельница

— Ложись на живот, — сказала Рита. — Голову набок. Вот валик под грудь. Руки вдоль тела, расслабь, я сказала — расслабь, у тебя плечи как у штангиста.

Кушетка была тёплая. Это оказалось неожиданно и очень приятно: Лина настроилась на холодную клеёнку, а кушетка грелась изнутри, ровно до температуры тела.

— Почему тёплая? — спросила она в подушку.

— Потому что на холодном столе люди зажимаются, а зажатая спина — это плохая спина. — Рита протирала ей поясницу чем-то ледяным и пахнущим спиртом. — Я тебя ещё пледом накрою. У нас тут не Средневековье.

— В корпорации кресло было холодное.

— В корпорации, — сказала Рита, — вы были объектами. А объекты не зажимаются, у них нет мнения. Всё, помолчи, я работаю.

Из-под стола выехал манипулятор с датчиками. Присоски легли на спину — вдоль позвоночника, восемь штук, Лина посчитала по прикосновениям.

— Сейчас капельница, — сказала Рита. — Кулак сожми. Разожми. Вена хорошая, спасибо, что не наркоманка.

— Мне двенадцать.

— Милая, — сказала Рита с бесконечной усталостью человека, работающего в подземном бункере на нелегальную организацию, — я видела и восьмилетних.

Игла вошла ровно, почти без боли.

— Через минуту поплывёшь, — сказала Рита. — Считай от ста в обратную сторону, если хочешь. Некоторым помогает.

Лина не стала считать от ста. Ей не нужно было помогать; ей нужно было наоборот — чем-то занять голову, чтобы не думать о зонде в сорок сантиметров.

Она стала считать про себя простые числа. Дошла до сорока трёх.

— Рита.

— М?

— В рюкзаке бумаги. Их не выбросят?

Пауза стала чуть длиннее, чем нужно.

— Не выбросят, — сказала Рита. — Я их вынула, когда переодевала тебя в чистое, и положила в шкафчик. Отдельно. В пакет.

— Вы их читали?

Ещё пауза.

— Один листок, — сказала Рита. — Сверху лежал. Я не специально, он выпал.

Лина закрыла глаза. Уши горели — она это чувствовала, и ненавидела, и ничего не могла сделать: у наркоза уже начиналось предисловие, и все её тренированные семь месяцев самообладания оседали, как пена.

— Он плохой, — сказала она. — Они все плохие.

— Ага, — согласилась Рита. — Рифма «шум — червям» — это, скажу тебе честно, преступление.

— Я знаю.

— И размер пляшет.

— Знаю.

— И «храм» — пафосно.

— Я тоже так подумала! — сказала Лина в подушку, неожиданно для самой себя очень горячо.

— Ну вот. — Рита щёлкнула чем-то на стойке. — Значит, ты уже поэт. Поэт — это не тот, кто пишет хорошо. Поэт — это тот, кто видит, что написал плохо, и всё равно пишет дальше. Остальные бросают.

Лина хотела спросить, откуда Рита это знает.

Мир начал мягко заваливаться набок.

— Рита...

— Тут я.

— Если я не проснусь...

— Проснёшься, — сказала Рита, и голос у неё стал вдруг тёплым, почти домашним, совсем не тем, каким она ругала робота. — Ты сильная. Таких, как ты, микотоксинами не берут. Таких берут только глупостью, а ты не глупая.

— Это ненаучно, — успела сказать Лина.

— Абсолютно, — согласилась Рита. — Спи, Лёд.

В глазах поплыли разноцветные круги — жёлтые, потом синие, потом просто тёплая тьма, — и последнее, что Лина услышала, было бодрое:

— ОПЕРАЦИЯ НАЧАТА! ЖЕЛАЮ ВАМ ПРИЯТНОГО ДНЯ!

И сдавленное Ритино:

— Я тебя разберу. Клянусь, я тебя разберу на винтики.

-

7. Сон

Ей снилась Москва.

Не та, которую она увидела вчера из окна машины, — другая. Старая, из видео двадцать первого века, которые крутили на разбитом планшете в интернате при «Крайо-Джен», когда воспитателям было лень заниматься детьми.

Пробки из машин с бензиновыми двигателями. Люди в тяжёлых шубах. Снег на Красной площади — настоящий, не тот синтетический, который распыляют генераторы для туристов и который не тает, а испаряется, оставляя на языке привкус пластика.

Во сне снег таял. Лина это чувствовала: холодная точка на щеке, потом мокро.

Она шла по Тверской, и ноги не слушались.

Она посмотрела вниз и увидела, что ног, собственно, нет — вместо них два бесформенных куска чего-то, а из поясницы тянутся провода с разъёмами. Провода уходили в небо, к светящейся сетке, и по ним бежали разноцветные огоньки: данные, команды, пакеты. Красные — служебные. Зелёные — пользовательские. Синие — не пойми какие, и во сне это было ужасно обидно, потому что она всегда знала, какие синие.

Она подняла руку, чтобы дотянуться до проводов. Рука тоже была не своя: старый дешёвый протез, из тех, что продают в лавке за углом, с болтающимися пальцами и облезшим лаком.

— Ты готова? — спросил кто-то сзади.

Лина обернулась.

Там стояла девочка. Её точная копия — тот же рост, та же растянутая майка, тот же обкусанный ноготь на большом пальце. Только волосы были не каштановые, а ярко-синие, и глаза светились изнутри ровным холодным светом.

— Кто ты? — спросила Лина.

— Я твой новый чип, — сказала девочка. — Если, конечно, проснёшься.

— А если не проснусь?

— Тогда я буду лежать в коробке на складе, — сказала девочка очень буднично. — Там, кстати, неплохо. Тихо.

— Тебе там нравится?

— Мне всё равно. Я железка.

Она сказала это без обиды, как факт, и Лина вдруг ужасно на неё разозлилась.

— Так нельзя, — сказала она. — Нельзя говорить «мне всё равно». Тебя сделали, чтобы ты работала. Значит, тебе не всё равно, работаешь ты или нет. Иначе зачем было делать.

Девочка склонила голову набок — совершенно Лининым движением.

— Это ты сейчас про меня, — сказала она, — или про себя?

Лина открыла рот.

И тут снег на Красной площади поехал в сторону, потому что это был не снег, а помехи, и сквозь них, откуда-то сбоку, вышла лошадь.

Обыкновенная лошадь. Гнедая. С номером «4» на попоне.

У неё было восемь ног.

— Ну наконец-то, — сказала Лина с невероятным облегчением. — Я так и знала, что восемь правильнее.

Лошадь посмотрела на неё большим тёплым глазом и ничего не ответила, потому что была лошадью.

— У неё множитель ноль три, — сообщила синеволосая девочка. — Она чаще выигрывает.

— Я знаю. Я смотрела код.

— И что ты чувствуешь?

— Что это нечестно, — сказала Лина. — По отношению к остальным пяти.

— А по отношению к ней?

Лина задумалась.

— По отношению к ней, — медленно сказала она, — это тоже нечестно. Она же не просила. Ей просто вписали в характеристики, что она должна выигрывать. А если однажды не выиграет, все скажут: сломалась.

Синеволосая девочка улыбнулась — очень нехорошо, очень понимающе.

— Ну вот, — сказала она. — Наконец-то.

И растворилась.

Лошадь тоже растворилась, но медленнее, и напоследок ткнулась Лине в ладонь мягкими губами — как будто просила сахару.

А потом, откуда-то издалека, поплыл запах.

Не жареной рыбы, как Лина ожидала во сне. Хлорки и мандарина.

Она стояла на пустой Красной площади в мокром снегу, с чужой рукой и без ног, и плакала, потому что вспомнила: так пах карман халата у Гурьева. Толстого, доброго, вечно жующего Гурьева, который умер, когда ей было восемь, и который единственный называл её «малая».

— Тут красиво, — сказала она вслух, никому.

И проснулась.

-

8. Восемнадцать часов

Первым был потолок.

Белый, с квадратными панелями, одна панель чуть темнее — там подтёк. Лина посмотрела на подтёк и подумала: протечка. Опять протечка. Мир держится на протечках.

Потом — звук. Тихий писк монитора, ровный, с интервалом примерно в секунду. Хороший, спокойный звук: она знала, что если он ускорится, будет плохо.

Потом — тело.

Шея затекла до онемения. Правая рука лежала под одеялом ватная. Во рту — как будто там ночевала кошка, причём кошка нездоровая.

А спина не болела.

Лина замерла, не веря.

Все семь месяцев у неё ныло в пояснице — тупо, ровно, неотвязно, так что она перестала это замечать примерно к маю, как перестают замечать шум холодильника. И вот шум выключили.

Тишина в спине была громче любой боли.

Она осторожно пошевелила пальцами ног.

Пальцы послушались. Все десять. Лина проверила каждый по отдельности, дважды, потому что первый раз мог быть случайностью.

Потом — очень медленно, боясь спугнуть, — повернула голову.

Рядом с койкой стоял стул. На стуле сидела Молли, подперев голову рукой, и, кажется, дремала. Дождевик она сняла ещё вчера, и теперь Лина впервые увидела её без плаща: чёрный тактический костюм, потёртый на локтях, кобура, снятая и лежащая на коленях рукоятью от себя, и предплечья с тем характерным утолщением, которое бывает у встроенных резаков.

И ещё Лина увидела, что на левом предплечье, у самого запястья, где металл уходил под кожу, наклеен пластырь. Обычный, детский, с уточками.

Она смотрела на этот пластырь секунд десять и решительно не знала, что о нём думать.

Молли открыла глаза — то есть линзы просто из непрозрачных стали зеркальными, и Лина увидела в них себя: бледную, растрёпанную, но живую.

— Восемнадцать часов, — сказала Молли. — Операция прошла успешно. Токсин выведен, имплант вживлён. Рита говорит, через два дня можно пробовать подключение.

Лина попробовала заговорить. Из горла вышло сипение.

— Пи...

Молли протянула стакан. С трубочкой. Придержала затылок.

Вода была холодная, чуть металлическая на вкус — из скважины, не из городской сети. Лина пила и чувствовала, как холод идёт по пищеводу вниз, отмечая дорогу, и это было настолько живое, настоящее ощущение, что у неё защипало в носу.

— Ещё?

— Ещё.

Второй стакан пошёл лучше.

— Спасибо, — сказала Лина.

— За воду?

— За то, что вы тут сидели.

Молли пожала плечом.

— Стул удобный.

Стул был железный, с прогнувшимся сиденьем, и удобным не был совершенно.

— А Куратор? — спросила Лина, отдышавшись.

— В сети. Как обычно. Готовит задание.

— Он вообще выходит?

— Ест раз в сутки, спит четыре часа, остальное — там. — Молли помолчала. — Иногда я захожу к нему в кабинет, а он сидит и смотрит в стену. И я знаю, что он в это время где-то в трёх местах разом. Это... — она поискала слово, — некрасиво. Человек не должен быть в трёх местах.

— А почему у него глаз скрипит?

— Что?

— Механический. Он скрипит. Изношенная шестерня, я слышала. Такое чинится за час и стоит копейки. Почему он не чинит?

Молли долго молчала.

— Не знаю, — сказала она наконец. И, чуть тише: — Ты вторая, кто это заметил.

— А первая?

— Рита. Три года назад. Она ему предложила починить. — Молли встала, поправила плед. — Он ответил: «Пусть скрипит. Так я слышу, что я ещё здесь».

-

9. Про Ирму

Лина медленно села.

Спина не запротестовала — только потянула, глухо и предупреждающе, как натянутая леска. Она послушалась и села ровнее.

В затылке было тепло. Не горячо, не больно — просто тёплая точка, как будто там держали ладонь. Там работал новый чип, ещё не поднятый, спящий, дышащий на холостом ходу.

Лина потрогала это тепло изнутри — мысленно, осторожно, как трогают языком место, где выпал зуб.

Ничего не отозвалось. Пока.

— Два дня, — сказала Молли, наблюдая за ней. — Не раньше. Рита будет ругаться.

— Я не пробую.

— Ты пробуешь.

— Я не пробую, — с достоинством сказала Лина, — я щупаю.

— Лёд.

— Всё, всё.

Она помолчала. Потом, глядя не на Молли, а на подтёк на потолке:

— Ирма проснулась днём.

Это был не вопрос.

— Да, — сказала Молли.

— И увидела, что дивана... что меня нет.

— Да.

— И что?

Молли ответила не сразу. И Лина оценила эту паузу выше, чем оценила бы любые слова: значит, Молли сейчас решала не «что сказать», а «сколько правды выдержит человек после восемнадцати часов наркоза».

— Она обошла квартиру три раза, — сказала Молли. — Проверила ванную. Потом вышла на площадку и постучала к соседке. К той, у которой собака.

— Дарья Петровна.

— Возможно. Потом вернулась, села на диван и сидела сорок минут.

Лина смотрела в потолок.

— Вы за ней следите.

— Мы за ней присматриваем, — поправила Молли. — Это часть договора. Ты поставила условие, я согласилась. Я не бросаюсь словами: если я говорю «позаботимся», значит, у меня уже есть человек, который сидит и смотрит.

— Она плакала?

— Нет.

— Врёте.

— Нет, — спокойно сказала Молли. — Она не плакала. Она села и сидела. А потом встала, взяла с тумбочки в коридоре кучку железок — там лежали разъёмы, шлейф, вентилятор какой-то — и переложила их на диван. На то место, где ты сидела. Аккуратно. По одной.

Лина закрыла глаза.

Тимохины железки. Он приносил их молча, как кот мышей, и Лина их не трогала, потому что не могла, и они лежали на тумбочке, и куча росла.

А Ирма переложила их на диван.

Зачем? Чтобы место не пустовало. Чтобы на продавленной вмятине в форме сестры что-то было. Люди делают такие вещи, не умея объяснить, и это самое человеческое, что в них есть.

— Я ей ничего не оставила, — сказала Лина. — Ни записки. Ничего.

— Ты сама так решила.

— Я решила, что так безопаснее.

— Так и есть, — сказала Молли. — Это было правильное решение.

— Я знаю, что правильное! — Лина открыла глаза, и голос у неё сорвался, впервые за все эти сутки. — Я всё правильно посчитала! Если бы она знала, за ней бы пришли, и она бы не выдержала допроса, потому что её никто не учил, и я всё это посчитала за четыре секунды, и я права, и от этого ни капли не легче!

Тишина.

Монитор пискнул чуть чаще. Потом вернулся к прежнему ритму.

— Да, — сказала Молли. — Не легче. И не будет.

— И это всё, что вы можете сказать?

— Нет. — Молли снова села на свой неудобный стул. — Могу ещё вот что. Правильные решения не облегчают. Они только делают так, что потом, когда всё кончится, тебе будет что предъявить самой себе. Больше от них проку никакого. Кто говорит иначе — либо не принимал таких решений, либо врёт.

Лина вытерла лицо тыльной стороной руки — там, где не было катетера.

— У вас есть сестра? — спросила она.

— Была.

Лина не стала спрашивать дальше.

Это, наверное, был первый по-настоящему взрослый поступок в её жизни: не спросить, хотя всё внутри требовало данных.

-

10. Курица

Через час пришла Рита и принесла еду.

— Так, — сказала она, ставя поднос на тумбочку. — Слушай инструктаж, поэт. Ешь медленно. Медленно, я сказала. У тебя желудок семь месяцев работал на лапше и, судя по анализам, на голом энтузиазме. Если ты сейчас в него зафигачишь всё это разом, тебя вывернет, и я буду ругаться так, что задрожит уровень «В».

Лина посмотрела на поднос.

На подносе стояли: миска бульона, кусок белого хлеба, варёное яйцо и стакан чего-то бледно-зелёного.

— Что зелёное?

— Витамины. Не спрашивай из чего. Пей.

Лина взяла миску в обе руки.

Бульон был горячий. От него шёл пар, и пар пах — Лина втянула носом и замерла — пар пах курицей.

Настоящей.

Она не ела настоящей курицы... она попыталась вспомнить, когда, и не смогла. В корпорации кормили белковым концентратом с добавками. У Ирмы была «Кураноки. Со вкусом курицы», и у этой лапши со вкусом курицы отношения были примерно такие же, как у Помощника Фудзи с человеческой речью.

— Это... — начала Лина.

— Курица, — подтвердила Рита. — Настоящая. У Гоши на уровне «В» инкубатор, он там выращивает мясо в баке, и не смотри так, оно совершенно нормальное, из клеток, стерильное, без антибиотиков. Гоша утверждает, что оно на сто процентов настоящее.

Лина медленно опустила ложку.

— На сто процентов настоящая курица, — сказала она.

— Ну да.

Лина начала смеяться.

Это было ужасно: смеяться после наркоза, со швом на пояснице и с бульоном в руках, — от смеха всё дёргало, отдавало в спину и перехватывало дыхание, и остановиться она не могла. Она смеялась, придерживая миску, чтобы не расплескать, и по щекам текло, и она уже не различала, от смеха это или нет.

— Ты чего? — Рита испугалась и схватилась за монитор. — Молли! Молли, у неё истерика!

— У неё не истерика, — сказала Молли от двери. — У неё вывеска.

— Какая вывеска?!

— Напротив её дома, — сказала Молли. — «Кибер-рамэн: сто процентов настоящая курица». Горит круглосуточно. Она на неё семь месяцев смотрела. Это было единственное, что она видела из окна.

Рита постояла.

Потом села на край койки, отобрала у Лины миску, поставила на тумбочку и просто положила ладонь ей на спину — между лопаток, тёплую, тяжёлую и совершенно не медицинскую.

— Дыши, — сказала она. — Выдох длиннее вдоха. Раз.

Лина выдохнула.

— Ещё.

Выдохнула.

— Ещё. Молодец.

Бульон был потрясающий.

Лина честно старалась есть медленно и продержалась четыре ложки, после чего перешла на нормальную человеческую скорость, за что немедленно получила по рукам — буквально, Рита шлёпнула её по запястью деревянной палочкой от анализа.

— Медленно!

— Я медленно!

— Ты глотаешь не жуя! Там куриное филе, оно требует уважения, оно росло в баке четыре недели!

Хлеб был белый, мягкий, с хрустящей корочкой. Лина отломила кусок и долго нюхала, прежде чем съесть, и Рита на это ничего не сказала, только отвернулась и стала зачем-то очень внимательно перекладывать инструменты на тележке.

Яйцо оказалось сложным. Лина не сразу вспомнила, как их чистят: получилось криво, со скорлупой, прилипшей к белку.

Зелёное было мерзким.

— Пей.

— Оно противное.

— Оно противное, потому что полезное. Это медицинский закон. Всё, что вкусное, — это компенсация за то, что жизнь короткая.

Лина выпила залпом, зажмурившись, и потом минуты две сидела, глядя в одну точку.

— Из чего это?

— Я же сказала — не спрашивай.

— Там водоросли.

— Там водоросли, — согласилась Рита.

— И дрожжи.

— И дрожжи.

— И что-то, что было живым и умерло без покаяния.

Молли у двери снова издала свой ржавый звук.

-

11. Смотровая

— Я хочу посмотреть, — сказала Лина через час, когда поднос опустел и мир перестал качаться.

— На что?

— На Москву. Настоящую. Из бункера есть выход?

Молли помолчала.

— Есть, — сказала она. — Только оденься как следует. И не напрягайся. Если Рита увидит, что ты по лестнице скачешь, она мне сначала прочтёт лекцию, а потом что-нибудь отрежет.

— Она же врач.

— Именно поэтому.

Одежду принесли из бункерных запасов: футболка на два размера больше, свитер грубой вязки, куртка. Кроссовки остались старые — те самые, тоже на два размера больше, с завязанными в узел шнурками.

Лина посмотрела на себя в зеркало над раковиной, под надписью «РУКИ. ДА, ТЫ. ИМЕННО ТЫ».

Оттуда на неё посмотрела мелкая пацанка в чужих вещах, с короткими торчащими волосами и бледной физиономией.

— Похожа на пугало, — сообщила она отражению.

— Похожа на человека, — поправила Молли из-за спины. — Пугало было вчера.

Пошли не к лифту, а по лестнице — железной, гулкой, с крашеными перилами, на которых краска слоилась, как торт.

Лина считала ступеньки: двадцать две до площадки, поворот, ещё двадцать две.

На середине третьего пролёта она остановилась. Не потому что устала — точнее, устала тоже, ноги были ватные и держали неохотно, — а потому что вдруг сообразила.

Она шла по лестнице.

Впервые за семь месяцев она куда-то шла — не по маршруту «диван — кухня — окно — диван» длиной двести восемьдесят метров в день, а просто вверх, к выходу.

— Ты чего? — Молли обернулась.

— Ничего. Считаю.

— Что считаешь?

— Ступеньки.

— И сколько?

— Пока шестьдесят шесть.

Молли кивнула и пошла дальше — медленнее, чем раньше, ровно на столько, чтобы Лина не заметила, что ей подстраиваются под шаг.

Лина заметила.

Промолчала.

Наверху была гермодверь с электромагнитным замком. Молли приложила ладонь к сканеру; замок отработал с тяжёлым, сытым щелчком, и дверь пошла в сторону.

И на Лину дохнуло.

Холодом. Мокрой хвоей. Землёй. Прелыми листьями. Чем-то ещё, чему у неё вообще не было названия, потому что запах живого леса в её базе данных отсутствовал как класс.

Она сделала шаг наружу и остановилась.

Бетонная площадка, огороженная старой сеткой-рабицей. Сверху натянут маскировочный купол — полупрозрачная плёнка, изнутри сероватая, снаружи, вероятно, изображающая небо для спутников. Свет сквозь неё шёл рассеянный, ровный, без теней.

А за сеткой был лес.

Настоящий.

Сосны — высокие, с рыжими стволами, которые уходили вверх и там расходились кронами. Берёзы — тонкие, чёрно-белые, кривые. Кусты. Сухая трава, полёгшая под снежной крупой. И тишина — не бункерная, не квартирная, а совсем другая: наполненная. Где-то капало. Где-то скрипело дерево о дерево. Далеко-далеко, на пределе слуха, кто-то кричал — птица, наверное.

Лина подошла к сетке и взялась за неё обеими руками.

Проволока была ледяная и шершавая от ржавчины.

Она стояла и смотрела, и ей было решительно нечего сказать, что было для неё новым и очень неудобным ощущением.

— Мы на северо-востоке, — сказала Молли, вставая рядом. — Медведково. Раньше тут были жилые дома и станция метро. После войны эту часть отдали под корпоративные бункеры. На поверхности — ни одного здания. Только лес.

— А под землёй?

— Под землёй целый город. Пять уровней у нас, а есть комплексы на двенадцать. — Молли усмехнулась. — Забавно вышло: пока люди строили вверх, единственным местом, где растут деревья, оказалось то, что стоит на бомбоубежищах.

Вдалеке, за деревьями, в дымке торчали высотки — приглушённые, серо-голубые, как декорация на заднике.

— Что за война? — спросила Лина.

Она слышала обрывки. Дядя Вова иногда, выпив, начинал про войну — но всегда со второй половины, как свою песню про рябину, и всегда бросал.

— Корпоративная, — коротко сказала Молли. — Девяносто седьмой. «Рос-Нейро» против «Крайо-Джен» и десятка мелких. Дрались за контроль над нейроинтерфейсами. Формально — за стандарт протокола. Фактически — за то, чья железка будет у тебя в голове.

— Сколько погибших?

— Официально одиннадцать тысяч.

— А неофициально?

Молли посмотрела на лес.

— А неофициально никто не считал, потому что считать было некому, — сказала она. — Половина систем учёта лежала. Люди умирали в квартирах, потому что у них отключились импланты, поддерживавшие сердце. Это, знаешь, не выглядит как война. Это выглядит как очень тихая неделя.

Лина молчала.

— Тебя ещё не было, — добавила Молли. — Ты родилась через пятнадцать лет.

— А вы?

— А я была.

— Сколько вам было?

— Двадцать два.

Лина посчитала.

Получилось, что Молли сейчас пятьдесят один, и это никак не сходилось с гладкой кожей, с тем, как она поднималась по лестнице, с тем, как двигалась. Значит, регенерация. Значит, дорогая. Значит, кто-то за неё платил.

Она отложила и это.

Долго стояли молча.

Крупа сыпалась с купола по краям — там, где плёнка не доходила до сетки, и снаружи натуральным образом шёл снег.

Лина подставила ладонь под эту полоску.

Крупинка упала на кожу, полежала белой точкой полсекунды и исчезла, оставив мокрое пятнышко.

Растаяла.

Лина смотрела на пятнышко и думала о том, что через два дня будет подключение, и что чип может не подняться с вероятностью тридцать процентов, и что тогда она останется здесь, в бункере, среди людей, которым нужна не она, а Лёд.

— Холодно, — сказала она наконец. — Пойдём внутрь.

— Пойдём. — Молли не двинулась с места. — Только скажи сначала: ты боишься?

Лина честно подумала. Она вообще всё делала честно, это был её единственный настоящий недостаток.

— Да, — сказала она. — Но не того, что умру. Я боюсь, что не смогу. Что чип не поднимется, и я останусь тут — никому не нужной девочкой без будущего. Вам ведь нужен Лёд. А если Льда не будет, останется просто Лина, а Лина не умеет ничего, кроме как считать трещины на потолке.

Молли положила руку ей на плечо. Так же, как тогда, в квартире, — коротко, почти невесомо, как будто примеривалась, не сломается ли.

— Сможешь, — сказала она. — Ты Лёд. А лёд не тает.

Лина медленно повернула голову и посмотрела на неё снизу вверх.

— Молли.

— Что?

— Лёд тает. — Она показала мокрое пятнышко на ладони. — Это, вообще-то, его главное свойство. Всё остальное — вторично.

Молли открыла рот.

Закрыла.

Постояла.

— Знаешь, — сказала она наконец, — я эту фразу три часа придумывала. Пока ты спала. Сидела на этом железном стуле и сочиняла что-нибудь ободряющее, чтобы сказать тебе, когда проснёшься. Три часа, Лёд. У меня, между прочим, есть работа.

— Извините, — сказала Лина.

— Ничего.

— Просто она физически неверная.

— Я поняла.

— Могу предложить вариант.

— Ох, — сказала Молли. — Ну давай.

Лина посмотрела на лес. На рыжие стволы, на чёрно-белые берёзы, на дымку, за которой стоял огромный, чужой, ничего о ней не знающий город.

— Лёд тает, — сказала она. — И становится водой. А вода проходит везде. Через любую щель. Её нельзя остановить, её можно только отвести, и то ненадолго.

Молли молчала долго.

— Вот это, — сказала она наконец, — гораздо лучше, чем то, что придумала я.

— Знаю, — скромно сказала Лина.

— И, между прочим, страшнее.

— Знаю.

Они спустились вниз.

На третьем пролёте Лина всё-таки выдохлась, и Молли, не говоря ни слова, взяла её под локоть, и Лина, тоже не говоря ни слова, позволила.

Внизу, у медблока, их встретил бодрый металлический голос:

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! СОВЕТ ДНЯ: ПРОГУЛКИ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ УКРЕПЛЯЮТ ИММУНИТЕТ!

— Вот сволочь, — с чувством сказала Рита из-за перегородки. — Ведь угадал же.

Лина остановилась напротив Асклепия-4 и посмотрела на него долгим, задумчивым, нехорошим взглядом.

Асклепий бодро моргал зелёным диодом. Под правым нижним щитком у него был винт с содранной шляпкой.

— Два дня, — сказала ему Лина.

— НЕ РАСПОЗНАНО. ПОВТОРИТЕ КОМАНДУ.

— Два дня, — терпеливо повторила Лина. — И мы с тобой поговорим по-настоящему.

Она дошла до койки, села, стянула чужие кроссовки — сначала один, потом другой, — и с наслаждением легла.

Спина отозвалась глухо и предупреждающе.

В затылке было тепло.

За стеной гудели вентиляторы на сорока восьми герцах, где-то на уровне «Д» стояло озеро, в которое бросали монетки, на подоконнике в кабинете 214 мокла в банке кривая веточка, а в шкафчике, в пакете, отдельно, лежала стопка плохих стихов про лошадей и космос.

Через два дня будет первое испытание.

А пока — восстановление, еда, ноющая спина, робот с сорока восемью вариантами пароля и странное, незнакомое, слегка неудобное чувство, для которого у Лины пока не было названия, но которое очень походило на то, что в старых текстах называли дружбой.

Лина закрыла глаза.

Впервые за семь месяцев она уснула, не считая.

1. Ожидание

Оказалось, что ждать — это работа.

Лина не знала об этом раньше. В прошлой жизни — той, где она была Лёд, — ждать было нечего: мысль, команда, отклик. Между «захотела» и «сделала» помещалось столько времени, сколько нужно свету, чтобы пробежать по волокну от Медведкова до Осаки, то есть примерно нисколько.

Даже в те семь месяцев на диване она, если разобраться, не ждала. Ждут чего-то. А она просто сидела в конце очереди к пункту 7.4, подпункту «в», и очередь двигалась сама, без её участия.

Теперь у неё было два дня, и в конце этих двух дней стояло что-то, чего могло не случиться, и вот это и называлось ожиданием.

Оно было физическим. Оно давило под рёбрами, как проглоченный камень.

— Ты опять лежишь и смотришь в потолок, — сказала Рита утром первого дня.

— Я не смотрю. Я считаю.

— Сколько?

— Восемьдесят одна, — сказала Лина. — Панелей. Из них у семнадцати сколот угол, у трёх подтёк, а вон та, над раковиной, вставлена вверх ногами, потому что рисунок перфорации не совпадает с соседями.

Рита посмотрела наверх. Потом на Лину. Потом опять наверх.

— Она правда вверх ногами, — сказала она с некоторым ужасом.

— Правда.

— Три года я под ней хожу.

— Ну вот, — сказала Лина. — Теперь будете знать.

— Спасибо, — с чувством ответила Рита. — Теперь я буду знать. Теперь я каждый раз, заходя в свой медблок, буду смотреть на эту панель и думать о ней. Ты понимаешь, что ты сделала с моей жизнью?

— Простите.

— Не прощаю. — Рита воткнула ей в вену иглу с профессиональной нежностью. — Сожми кулак. Разожми. Так, кровь пошла... Слушай, а ты вот эту свою способность когда-нибудь выключаешь?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. — Лина смотрела, как тёмная струйка ползёт по трубке в пробирку. — Это не способность. Это как слышать. Вы же не выключаете слух. Вы просто перестаёте замечать, что слышите холодильник.

— И тебя это не бесит?

Лина честно подумала.

— Бесит, — сказала она. — Особенно ночью. Днём есть чем занять — а ночью оно начинает считать что попало. Один раз я всю ночь считала, сколько раз сосед за стеной перевернётся. Двадцать девять. Я потом два дня на него злилась и не могла объяснить за что.

Рита закрыла пробирку крышечкой, встряхнула, поставила в штатив.

И сказала, не оборачиваясь:

— Вот поэтому я и не спорю с Куратором насчёт тебя. Хотя очень хочется.

Дни в бункере были устроены просто и глупо.

Подъём в семь — потому что Рита считала, что режим лечит лучше половины препаратов, и в этом, к сожалению, была права. Завтрак. Осмотр. Забор крови. Портативный томограф — тяжёлая штука на колёсиках, которую Рита прикатывала, ругаясь на порог. Потом «шевеление», термин Ритин: двадцать минут ходьбы по коридору уровня «Б», туда и обратно, с постепенным увеличением дистанции.

Потом — пустота до обеда.

Потом обед и снова пустота.

Пустоту Лина забивала мануалами.

Их принесла Молли — целую стопку, распечатанных на плохом принтере, с полосами от тонера. «Нейроинтерфейс серии Т-9: руководство по эксплуатации». «Протоколы синхронизации в распределённых сетях: седьмая редакция». «Основы безопасности при работе в глубоких слоях». Последнюю Лина прочитала за сорок минут, нашла девять ошибок и две откровенные глупости, о чём немедленно сообщила.

— Ты уверена? — усомнилась Молли.

— На странице сорок один написано, что при потере несущей надо немедленно инициировать аварийный выход. Это неправильно.

— А как правильно?

— Досчитать до трёх, — сказала Лина. — Потому что в восьми случаях из десяти несущая восстанавливается сама, а аварийный выход бьёт по мозгу сильнее, чем три секунды без связи. Тот, кто это писал, ни разу не терял несущую в реальном рейде. Он писал по инструкции для тренажёра.

Молли забрала брошюру, посмотрела на обложку.

— Знаешь, кто автор?

— Нет.

— Куратор.

Возникла пауза.

— Ну, — сказала наконец Лина, — тогда он писал это очень давно.

— Восемь лет назад.

— Значит, очень давно и в очень плохом настроении.

-

2. Сорок восемь вариантов

Асклепий-4 стоял в углу медблока и был счастлив.

Он вообще всегда был счастлив: это, судя по всему, входило в спецификацию. Довоенные производители медицинской техники твёрдо верили, что пациенту в тяжёлом состоянии больше всего не хватает бодрости, и вкладывали её в прошивку с щедростью человека, солящего чужой суп.

— ДОБРОЕ УТРО! — сообщил он, когда Лина в первый раз подошла к нему вплотную. — ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ — МОЙ ПРИОРИТЕТ!

— Здравствуй, — сказала Лина. — Я пришла за твоим паролем.

— ОТЛИЧНЫЙ ВЫБОР!

— Ты даже не представляешь.

Она села перед ним на пол, скрестив ноги — по-турецки, как на диване, и от этой позы неожиданно потеплело внутри, потому что тело помнило.

Инструменты она выпросила у Риты: отвёртку с намагниченным жалом, служебный планшет со сдохшей на треть батареей, кусок шлейфа и терпение. Терпение Рита не давала, но Лина принесла своё.

Винт с содранной шляпкой поддался с четвёртой попытки.

Под щитком обнаружилось именно то, что Лина и ожидала: сервисный порт довоенного стандарта, покрытый пылью, и рядом — от руки, шариковой ручкой, полустёршееся: «не работает».

— Работает, — сказала Лина порту. — Просто вы не умеете.

Логика была простая и старая, как сам Асклепий.

Пароли этой серии генерились из серийного номера и даты прошивки — производитель считал, что так «безопаснее», потому что серийник знает только сервис-инженер. Производитель ошибался: серийник был выбит на корпусе, на боковой панели, под слоем краски и трёх наклеек с логотипом клиники, которой больше не существовало.

Лина отскребла краску ногтем.

Серийник читался: AS4-РФ-00871-Э.

Дальше — арифметика. Дату прошивки она не знала, но диапазон был известен: модель выпускалась четыре года, прошивки выходили раз в квартал, итого шестнадцать вариантов. Плюс три возможных схемы преобразования, производители любили менять их между ревизиями — итого сорок восемь.

Сорок восемь вариантов, по три секунды на попытку с учётом таймаута, плюс блокировка после каждой пятой на две минуты.

Двадцать одна минута работы.

Лина растянула её на два часа, потому что торопиться было решительно некуда, а ещё потому — она себе в этом честно призналась — что это было первое настоящее дело за семь месяцев, и заканчивать его не хотелось.

— Что ты делаешь? — спросила Рита часа через полтора, зайдя и обнаружив в углу медблока сидящего на полу ребёнка, разобранного робота и шлейф, тянущийся через пол.

— Работаю.

— Ты должна лежать!

— Я лежала. Мне не понравилось.

— Тебе не должно нравиться, тебе должно быть полезно! — Рита воздела руки. — У тебя вчера был наркоз! У тебя шов! Ты вообще понимаешь, что такое шов?

— Три сантиметра синтетического импланта в поясничном отделе, — послушно сказала Лина, не отрываясь от планшета. — Двенадцать процентов риска нарушения работы ног, пятнадцать отторжения, тридцать неподъёма чипа, общий шанс шестьдесят пять при идеальном течении. Я не двигаюсь, я сижу. Сидеть можно, вы сами сказали.

— Я сказала «сидеть», а не «сидеть на бетонном полу в позе лотоса и ковыряться в медицинском оборудовании»!

— Это уточнение не было озвучено.

Рита открыла рот.

— Молли! — заорала она в коридор. — Молли, она формально права!

— Знаю, — отозвалась Молли откуда-то. — Привыкай.

Пароль сдался на тридцать первом варианте.

Экран служебного планшета мигнул, и на нём развернулось меню — уродливое, довоенное, с четырьмя пунктами и шрифтом, от которого болели глаза.

СЕРВИСНОЕ МЕНЮ АС-4

ДИАГНОСТИКА

КАЛИБРОВКА

РЕЧЕВОЙ МОДУЛЬ

СБРОС

Лина сидела и смотрела на пункт 3.

Она была абсолютно, полностью, безоговорочно в своём праве. Рита три года просила. Реплика «ЗДОРОВЫЙ СОН УЛУЧШАЕТ САМОЧУВСТВИЕ» посреди спинномозговой пункции была преступлением против человечества. Отключить речевой модуль было бы благодеянием — коротким, чистым, милосердным.

Лина открыла раздел.

Внутри лежали сто восемьдесят строк.

Она пролистала их сверху вниз. «ЗДРАВСТВУЙТЕ! Я АСКЛЕПИЙ-ЧЕТЫРЕ». «ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ — МОЙ ПРИОРИТЕТ». «ОТЛИЧНЫЙ ВЫБОР». «ВЕЖЛИВОСТЬ — ОСНОВА ЗДОРОВЫХ ОТНОШЕНИЙ». «СОВЕТ ДНЯ: ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ».

А внизу, в самом конце списка, под номером 180, обнаружилась строка, которая ни разу не прозвучала при ней.

«Я ЗДЕСЬ. ВЫ НЕ ОДНИ».

Лина долго на неё смотрела.

Условие вызова было прописано рядом, в служебном поле: «активируется при показателях пациента, соответствующих терминальному состоянию, если в помещении отсутствует медицинский персонал».

Кто-то её написал.

Какой-то человек тридцать лет назад сидел и составлял сто восемьдесят бодрых реплик про мытьё рук, и на сто восьмидесятой остановился и написал вот это. Для тех, кто останется в палате один. Он даже знал, что это никогда не проверят: такие условия не попадают в тестовые сценарии, потому что на тестах пациент не умирает.

Лина отложила планшет и посидела просто так.

Потом взяла обратно.

Она вычистила сто семьдесят девять строк. Каждую. С удовольствием, тщательно, не торопясь — «ОТЛИЧНЫЙ ВЫБОР» она удаляла дважды, потому что первый раз показалось мало.

Сто восьмидесятую оставила.

И добавила сто восемьдесят первую — свою.

— ГОТОВО! — сказала Лина, вставая и отряхивая штаны. — Рита, идите сюда.

Рита пришла с видом человека, который заранее знает, что ему не понравится.

— Асклепий, — торжественно сказала Лина. — Здравствуй.

Тишина.

Робот моргнул зелёным диодом и промолчал.

Рита медленно повернула голову.

— Асклепий, — повторила Лина. — Отличный выбор.

Тишина.

— Асклепий! Совет дня!

Тишина. Ровное, спокойное, благословенное молчание, нарушаемое только гудением вентиляторов на сорока восьми герцах.

Рита села на кушетку. Прямо так, как стояла, — села, сложила руки на коленях и минуты две сидела молча, глядя в стену. Лина забеспокоилась.

— Вам плохо?

— Мне хорошо, — сказала Рита сдавленно. — Мне так хорошо, что я, кажется, сейчас заплачу, а я не плакала с девяносто седьмого года и не собиралась начинать.

— Там ещё есть одна реплика, — сказала Лина. — Я её оставила.

— Зачем? Убери!

— Не уберу. — Лина упрямо мотнула головой. — Она хорошая. Она включается, только если пациенту очень плохо и в комнате никого нет.

Рита посмотрела на неё.

— И что она говорит?

Лина сказала.

Рита помолчала.

— Ладно, — сказала она наконец, откашлявшись. — Пусть остаётся. Не буду спорить с ребёнком, у ребёнка отвёртка.

Про сто восемьдесят первую реплику Лина никому не сказала.

Она вписала её в отдельное условие, простое и почти невероятное: активировать при обращении «Асклепий, я боюсь».

Текст был короткий:

«ЭТО НОРМАЛЬНО».

Она проверила один раз, ночью, когда все спали, и потом ужасно на себя злилась, потому что от того, что железка ответила ей чужими, ею же самой вписанными словами, стало почему-то легче.

Это, если разобраться, был самый глупый поступок в её жизни.

-

3. Немного

Рита приходила дважды в день.

Проверяла швы — водила над поясницей сканером, щёлкала языком, кивала. Делала забор крови. Прикатывала томограф, ругаясь на порог. Смотрела в экран, где ползли слои позвоночника, и говорила:

— Регенерация идёт по плану. Ещё немного.

На четвёртый раз Лина не выдержала.

— Что такое «немного»?

— В смысле?

— В прямом. — Лина села на койке. — «Немного» — это не число. Это шум. Вы говорите мне «немного» уже два дня, и за эти два дня «немного» не изменилось ни разу, из чего следует одно из двух: либо вы не измеряете, либо измеряете, но не говорите.

Рита медленно выпрямилась над томографом.

— Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно.

— Хорошо. — Рита развернула к ней экран. — Смотри. Вот твой участок. Вот синтетика, три сантиметра. Видишь эти волокна?

— Вижу.

— Это нейронные мосты. Они растут от края импланта в обе стороны, навстречу твоим собственным. Вчера утром было двадцать два процента плотности. Вчера вечером — сорок один. Сегодня утром — пятьдесят восемь. Сейчас — шестьдесят три. Тебе легче?

Лина уставилась на экран.

— Да, — сказала она через несколько секунд. — Мне гораздо легче.

— Почему?!

— Потому что видно вторую производную, — сказала Лина. — Скорость роста падает. От двадцати двух к сорока одному — плюс девятнадцать. От сорока одного к пятидесяти восьми — плюс семнадцать. Дальше плюс пять за полдня. Она выходит на плато. Значит, к семидесяти-семидесяти пяти процентам всё замедлится почти до нуля, и это будет потолок. И значит, завтрашний тест будет не при ста процентах, а примерно при семидесяти. Вы это знали и не сказали.

Тишина в медблоке стала густой.

— Знала, — сказала Рита.

— Почему не сказали?

— Потому что семьдесят процентов — это нормально, — жёстко сказала Рита. — Это рабочая цифра. Полная плотность мостов не нужна для первого контакта, она вообще редко достигается сразу, она добирается неделями под нагрузкой. Я не сказала, потому что ты бы взяла это число и начала им себя грызть, а тебе нужно спать, а не грызть.

— Я всё равно не сплю.

— Вот именно поэтому.

Лина легла обратно на подушку и уставилась в панель, вставленную вверх ногами.

— Рита.

— Ну?

— Говорите мне числа. Всегда. Даже плохие.

— Лёд...

— Пожалуйста. — Лина повернула голову. — Я семь месяцев жила с числом «три процента». Оно было отвратительное. Но оно было моё, и я знала, где я. Когда мне не говорят число, я его достраиваю сама, а достраиваю я всегда хуже, чем есть, потому что так безопаснее. Вы своим молчанием не бережёте меня. Вы просто отдаёте расчёт мне, а я считаю злее вас.

Рита стояла над томографом.

— Ладно, — сказала она. — Договорились. Числа.

— Спасибо.

— Но за это ты будешь есть.

— Я ем!

— Ты ковыряешь. — Рита ткнула пальцем. — Ты сегодня оставила половину, и не спорь, я тарелку видела. Числа за еду, Лёд. Курс обмена такой.

Лина подумала.

— Грабёж, — сказала она.

— Медицина, — согласилась Рита.

-

4. Гоша и белковый коктейль

Про еду, впрочем, было отдельно.

С третьего кормления Рита перевела её на «восстановительный протокол», что на человеческом языке означало белковый коктейль с ускорителями регенерации: густую бледно-серую жидкость без вкуса, без запаха и, по глубокому убеждению Лины, без совести.

— Это бурда, — сообщила она.

— Это питание.

— Это бурда из пробирки.

— Это, — терпеливо сказала Рита, — тридцать два грамма белка, полный аминокислотный профиль и добавка, которая сейчас строит тебе нейронные мосты. Он и должен быть безвкусным. Если бы ты чувствовала вкус, значит, добавка распалась и не работает.

Лина посмотрела в стакан.

— То есть чем противнее, тем полезнее?

— В данном конкретном случае — да.

— Это очень удобная позиция для того, кто готовит.

— Я не готовлю. Я разбавляю порошок.

— Тем более.

На второй день в медблок заглянул Гоша.

Гоша оказался одним из тех двоих в форме без знаков отличия, что сидели у входа, — рыжий, конопатый, лет тридцати, с руками, на которых въелось что-то, что не отмывается. Он держал перед собой судок.

— Рита, — сказал он с порога, — я вот подумал...

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я подумал!

— Я три года знаю, что ты думаешь, Гоша. Ты думаешь притащить сюда своё мясо из бака и накормить им пациента, который на протоколе.

— Оно стерильное!

— Оно жирное.

— Оно, — сказал Гоша с достоинством, — на сто процентов настоящее.

Лина уронила стакан с коктейлем.

К счастью, стакан был пластиковый и почти пустой.

— Ты чего? — испугался Гоша.

— Ничего, — сказала Лина.

— У неё вывеска, — сказала Молли из угла, не отрываясь от своего планшета.

— Какая вывеска?

— Долгая история.

Гоша посмотрел на всех по очереди, ничего не понял и решил не углубляться.

— В общем, — сказал он, — я тут это. Бульон сварил. Я слышал, ей понравилось.

Он поставил судок на тумбочку и ушёл, потоптавшись в дверях лишние две секунды.

Рита посмотрела на судок.

— Протокол, — сказала она.

— Протокол, — согласилась Лина.

— С другой стороны, — сказала Рита, — калорийность в протоколе прописана, а происхождение калорий — нет.

— Это, — заметила Лина, — очень творческое прочтение документа.

— Молчи и ешь.

Бульон был даже лучше вчерашнего. Лина ела медленно — не из послушания, а потому что научилась за один раз: если есть медленно, удовольствие длится дольше, а удовольствий у неё пока было немного.

— Рита.

— М?

— А почему Гоша выращивает мясо?

— Потому что у нас автономный контур и завоз раз в две недели, а Гоша не может без работы руками.

— Нет, я не про это. — Лина покрутила ложку. — Он же боевик, да? Я видела мозоли — такие бывают от оружия, а не от инкубатора. Почему боевик выращивает курицу?

Рита села на табурет.

— Потому что до войны, — сказала она, — у Гоши была ферма под Клином. Настоящая, с землёй и с петухами. Её сожгли в девяносто седьмом, когда «Рос-Нейро» выжигало пригороды, чтобы лишить противника логистики. Он тогда пошёл воевать, и воевал очень хорошо, и до сих пор очень хорошо это делает.

Лина смотрела в миску.

— А теперь у него бак.

— А теперь у него бак, — согласилась Рита. — И он в нём растит куриц. И знаешь что? Он им даёт имена.

— Всем?

— Всем. У него сейчас в баке партия «Клавдия». Предыдущая была «Зинаида».

Лина посмотрела в миску ещё раз.

— Рита.

— Что?

— Я сейчас доедаю Зинаиду?

— Ты доедаешь Зинаиду.

— Это ужасно.

— Это ферма, — сказала Рита. — Ешь, Зинаида не обидится, она прожила счастливую жизнь в стерильном баке и умерла, не узнав, что была курицей.

-

5. Кабинет приходит сам

На вторые сутки к ней пришёл Куратор.

Без стука — просто вошёл, огляделся, взял от стены железный стул, тот самый, неудобный, на котором просидела восемнадцать часов Молли и сел.

Он выглядел иначе, чем в кабинете. Механический глаз не рыскал, а смотрел в одну точку. Живой был ясный и почти спокойный. И скрип — Лина прислушалась — скрип был реже: раз в пять-шесть секунд вместо постоянного.

Значит, он сейчас не в сети. Или не глубоко.

— Как ты? — спросил он.

— Скучно, — сказала Лина. — И голодно.

— Рита кормит.

— Рита кормит бурдой из пробирок.

— Это белковый коктейль с ускорителями регенерации. Он и должен быть безвкусным.

— Мне уже объяснили физику процесса. — Лина села повыше. — Меня не устраивает философия. Я хочу нормальную еду. Рамэн. Или пельмени.

Куратор усмехнулся. Третий раз за всё знакомство — Лина считала.

— Получишь, — сказал он. — После первого подключения. Если выживешь.

Он произнёс это ровно, без всякой жестокости, просто констатируя порядок вещей, — и именно поэтому по спине у Лины прошёл холод.

— Вы могли сказать «когда получится», — заметила она.

— Мог.

— Но сказали «если выживешь».

— Потому что второе правда, а первое — вежливость, — сказал Куратор. — Тебе нужна вежливость?

Лина подумала.

— Нет, — сказала она. — Мне нужны числа.

— Умница. Тогда вот числа: первое подключение к свежему импланту даёт осложнения в одном случае из восьми. Из этих осложнений тяжёлых — треть. Смертельных за последние десять лет по всем известным мне протоколам — четыре случая на две тысячи сто операций.

— Ноль целых девятнадцать сотых процента, — мгновенно сказала Лина.

— Верно.

— Это мало.

— Это мало, — согласился Куратор. — Но если случится с тобой, то будет ровно сто.

Помолчали.

Где-то за стеной Рита громыхала лотками. По коридору прокатилась тележка. Гудели вентиляторы.

— Завтра утром, — сказал Куратор. — Восемь ноль-ноль. Рита готовит оборудование. Я буду наблюдать из соседней комнаты. Молли — рядом с тобой.

— Почему вы из соседней?

— Потому что при первом контакте в помещении не должно быть посторонних активных интерфейсов, — сказал он. — У меня их семь. Твой чип свежий, он будет цепляться за всё подряд, как утёнок. Я не хочу, чтобы он выбрал меня.

Лина невольно улыбнулась.

— Как утёнок?

— Импринтинг, — сказал Куратор. — Первое, к чему он присоединится, станет для него эталоном топологии. Он потом полгода будет мерить все сети по этому образцу. Поэтому первым должен быть чистый полигон, а не человек, у которого в голове три посторонних канала.

— А если не получится? — спросила Лина.

Куратор встал. Поправил воротник рубашки — военной, без знаков отличия, застёгнутой на все пуговицы, как у людей, которые сорок лет назад научились так одеваться и больше не переучивались.

— Если не получится, пробуем через месяц.

— А если через месяц?

— Тогда я вскрою тебе позвоночник и поставлю чип вручную. — Он посмотрел на неё сверху вниз. — Мне нужен работающий хакер, Лёд. Я не привык отступать.

Лина выдержала взгляд.

Это было трудно — не из-за механического глаза, а из-за живого: живой был усталый и совершенно спокойный, и в нём не было ни угрозы, ни бравады, а было только сообщение о фактах.

— Знаете, что вы сейчас сказали? — спросила она.

— Что?

— Вы сказали, что если моё тело не заработает само, вы его почините насильно. — Лина склонила голову. — Именно это со мной уже делали. Дважды. В первый раз меня сделали в пробирке, потому что кому-то был нужен работающий биотехник. Во второй — отравили, потому что работающий биотехник стал работать не туда. Вы третий. Вы говорите те же слова.

Тишина.

Скрип механического глаза: ц-ц-ц.

— Да, — сказал Куратор. — Говорю.

— И вас это не смущает?

— Смущает, — сказал он. — Но не настолько, чтобы я передумал. Я не буду тебе врать, что я хороший. Я тебе скажу проще: разница между мной и «Крайо-Джен» ровно одна. Они не спрашивали. Я спросил. Ты сказала «да».

— Под угрозой утилизации.

— Под угрозой утилизации, — согласился он. — Это плохой выбор. Но он был.

Он пошёл к двери. У двери остановился.

— И, Лёд.

— Что?

— Если завтра не получится — это не будет твоей виной. Что бы тебе ни говорила твоя голова в три часа ночи.

Он вышел, оставив после себя запах старого табака.

Лина осталась сидеть.

Она поймала себя на том, что впервые за все эти дни не знает, как классифицировать человека. У неё была таблица: «опасен / безопасен», «врёт / не врёт», «нужна ему / не нужна». Куратор помещался во все ячейки одновременно, и таблица от этого трещала.

— Молли, — сказала она вслух.

— Тут я.

— У него в кабинете веточка в банке. Кривая, с двумя листиками. И воду меняют.

— Знаю.

— Кто её принёс?

Молли долго молчала.

— Он, — сказала она. — Сам. Полтора года назад. Поднялся наверх, отломил и принёс.

— Зачем?

— Не знаю, — сказала Молли. — И не спрашивала. И тебе не советую.

-

6. Три часа ночи

Ночь Лина почти не спала.

Она лежала на койке и перебирала варианты — не потому, что это могло помочь, а потому, что мозг не выключался, а работу ему никто не дал. Успех. Провал. Боль. Осложнение. Отторжение.

И самый страшный вариант, который она старалась не формулировать и всё равно сформулировала где-то в районе половины второго:

Тишина.

Не смерть. Не паралич. А то, что кнопку нажмут, и не будет ничего. Опять ничего. И придётся возвращаться в ту пустоту, где нет ни цвета, ни звука, ни бега по позвоночникам городов, — только теперь уже насовсем, потому что второго раза с тремя процентами не бывает, второй раз три процента не выпадают.

Хуже всего было то, что она теперь знала, каково это.

Семь месяцев назад ей отрезали мир, но у неё оставалось незнание: она не знала, что будет дальше, и это незнание было чем-то вроде обезболивающего. А теперь она знала точно: будет диван, будут ромбики, будет счёт трещин и лапша «Кураноки» на полу.

И ещё будет вот что: она уже успела привыкнуть к другому.

Она поймала себя на этой мысли и ужаснулась. Два дня. Всего два дня — бульон, вентиляторы на сорока восьми герцах, ржавый смех Молли, ругань Риты, лес за сеткой, — и она уже привыкла. Человек привыкает к хорошему за двое суток. Это было чудовищно несправедливо устроено.

В два сорок она сдалась и села.

В два пятьдесят три посмотрела на угол, где стоял Асклепий, и — стыдясь себя, злясь на себя, презирая себя — сказала в темноту:

— Асклепий, я боюсь.

Диод мигнул.

— ЭТО НОРМАЛЬНО, — сказал робот.

Собственные слова, отданные железке и полученные обратно, почему-то работали.

Она это записала в мысленный протокол как «явление, требующее объяснения», и объяснения не нашла.

В три ноль семь она услышала шаги.

Мягкие, почти бесшумные — Молли ходила так, что даже Лина с её слухом ловила только смещение воздуха.

— Не спишь? — Молли села на железный стул.

— Не могу.

— Боишься?

— Да, — сказала Лина. Помолчала. — Это, кстати, странно.

— Что странного?

— Я раньше не боялась. Совсем. — Лина обхватила колени. — Я заходила в такие системы, что взрослые дядьки в корпорациях потом писали заявления по собственному. Я в девять лет остановила движение на кольцевой на четырнадцать минут и не почувствовала вообще ничего, только досаду, что четырнадцать, а не пятнадцать, — некрасивое число. А сейчас лежу и трясусь, как заяц.

Молли помолчала.

— Потому что раньше ты ничего не теряла, — сказала она. — У тебя были только способности. Способность нельзя потерять — её можно только не применить. А теперь у тебя есть надежда. Надежду терять страшнее, чем код.

Лина повернула голову.

В темноте зеркальные линзы Молли не отражали ничего — света не хватало, — и от этого казались просто двумя тёмными кругами. Впервые она выглядела не пугающе, а как обычный уставший человек, который в три ночи сидит на неудобном стуле.

— А ты чего боишься? — спросила Лина.

— Я?

— Ты.

Молли ответила не сразу, и Лина уже привыкла, что эти паузы — не отказ, а работа.

— Я боюсь, что ты не справишься, — сказала Молли.

— Спасибо, — мрачно сказала Лина. — Очень поддерживает.

— Дослушай. Я боюсь не за тебя. То есть за тебя тоже, но не в первую очередь. — Молли наклонилась вперёд, поставив локти на колени. — Я боюсь, что если ты не справишься, Куратор пойдёт другим путём. Он умеет. У него есть другой путь, он его давно посчитал и держит в резерве, и этот путь кровавый. Ты — короткая дорога. Ты — тихий вариант. Если тихого варианта не будет, будет громкий.

— Насколько громкий?

— Достаточно, чтобы я потом не спала.

Лина обдумала это.

— То есть меня взяли не потому, что я гений, — сказала она. — А потому, что я дешевле, чем война.

— Ты гений, — сказала Молли. — И дешевле, чем война. Это не противоречит друг другу. Так вообще устроено большинство важных решений: сначала считают, сколько стоит, потом придумывают благородную формулировку.

— Ты сейчас должна была сказать что-нибудь ободряющее.

— Я плохо умею.

— Я заметила. Со льдом было очень неудачно.

— Не напоминай.

Помолчали.

Где-то в трубе под потолком щёлкнуло — расширение металла от перепада температуры, Лина машинально определила источник и глубину залегания.

— Молли.

— М?

— Ты почему согласилась меня охранять?

— Мне заплатили.

Это прозвучало жёстко, коротко и было явной попыткой закрыть тему.

Лина не закрыла.

— Сколько?

— Что?

— Сколько заплатили? — Лина смотрела в темноту. — Мне это важно. Я знаю, сколько я стоила один раз: десять тысяч кредитов, до рождения, по контракту с «Крайо-Джен». Это, между прочим, четыреста двадцать порций рамэна. Я хочу знать, сколько я стою второй раз. Просто чтобы понимать динамику.

Тишина была долгой.

— Ты понимаешь, что это дикий вопрос? — сказала Молли наконец.

— Понимаю.

— И всё равно спрашиваешь.

— Всё равно спрашиваю. Ты сама сказала: сначала считают, сколько стоит.

Молли выпрямилась.

— Восемьдесят тысяч за вывоз, — сказала она ровно. — Плюс содержание. Плюс отдельная сумма за твою сестру — это не гонорар, это оплата человека, который за ней смотрит, и она идёт помесячно.

— Восемьдесят, — повторила Лина. — В восемь раз больше.

— Лёд.

— Что?

— Ты сейчас, — сказала Молли, — сидишь и радуешься, что подорожала.

Лина открыла рот, чтобы возразить.

И не смогла, потому что это была чистая правда, и правда эта была настолько уродливой, что даже ей стало не по себе.

— Да, — сказала она тихо. — Радуюсь.

— Вот это, — сказала Молли, — единственное, что меня в тебе по-настоящему пугает.

— Мне двенадцать.

— Именно.

Ещё помолчали. Потом Молли сказала — уже другим голосом, будто нехотя открывая дверь, которую собиралась держать закрытой:

— Мне заплатили. И я поехала за тобой за деньги, и я бы поехала за любым другим за те же деньги. А потом ты открыла дверь.

— И что?

— И у тебя было лицо, — сказала Молли. — Не испуганное. Я видела испуганных, а у тебя нет. У тебя было лицо человека, который уже всё посчитал и знает, что вариантов нет, и всё равно открывает, потому что стоять за дверью хуже. — Она помолчала. — У меня было такое же лицо в двадцать два года. Правда, я тогда не открывала дверь. Я её выламывала. Но выражение было то же.

— И что дальше?

— Дальше мне заменили глаза, руки, три позвонка и кусок печени, — сказала Молли. — Так что не бери с меня пример, бери только выражение лица.

Лина фыркнула. Получилось неожиданно и очень по-детски.

— Спи, — сказала Молли. — Четыре часа ещё есть.

— Не усну.

— Уснёшь. Я посижу.

— Стул неудобный.

— Отвратительный, — согласилась Молли. — Спи.

И Лина, к собственному глубокому изумлению, уснула.

-

7. Восемь ноль-ноль

— Подъём, звезда, — сказала Рита. — Восемь часов. Пора тебя включать.

Кресло привезли ночью, из хранилища на уровне «В», и оно оказалось до отвращения похоже на стоматологическое: та же форма, тот же наклон, тот же безнадёжно оптимистичный подголовник. Только всё остальное было другое: из спинки торчал жгут проводов толщиной в руку, по бокам шли сенсорные панели, а над креслом висел экран.

Лина посмотрела на кресло.

Кресло посмотрело на Лину.

— Оно из стоматологии? — спросила она.

— Из стоматологии, — созналась Рита. — Списанное. Гоша переварил раму, я поставила начинку. Не смотри так, оно хорошее. У него отличная гидравлика.

— То есть я буду возвращаться в киберпространство на бывшем зубоврачебном кресле.

— Ты будешь возвращаться в киберпространство, — отрезала Рита. — Всё остальное — детали.

Подготовка заняла сорок минут, и Лина за эти сорок минут успела перебрать примерно все свои чувства по одному.

Фиксация головы — мягкие зажимы, не жёсткие, но всё равно неприятно: голова перестаёт быть твоей.

Руки на подлокотниках. Панели холодные, потом нагреваются от кожи.

Контакты на шее — вот это было хуже всего: холодный металл лёг точно на разъём, и Лина почувствовала это не кожей, а изнутри, как чувствуют прикосновение к больному зубу через щёку.

— Дыши, — сказала Рита не оборачиваясь. — Сто тридцать один.

— Я дышу.

— Ты держишь. Выдох длиннее вдоха. Раз.

Лина выдохнула.

— Ещё. Молодец. Сто восемнадцать.

Молли стояла у двери, скрестив руки. Она за всё утро не сказала ни слова, и Лина была ей за это благодарна больше, чем за что-либо ещё.

На экране над креслом Лина видела своё лицо: бледное, с тёмными кругами, с короткими торчащими волосами, которые Рита пыталась пригладить и сдалась.

И с каким-то новым выражением, которого раньше не было. Лина посмотрела на него внимательно и определила: это было выражение человека, который собирается взять чужое.

Хищное.

Ей понравилось.

— Так, — сказала Рита. — Слушай протокол. Я подаю слабый тестовый сигнал на чип. Мощность — три процента от номинала.

Лина издала короткий звук.

— Что? — насторожилась Рита.

— Ничего. Хорошая цифра.

— Ты ненормальная. Дальше. Твой мозг должен ответить формированием контура — это не мгновенно, это займёт от четырёх до сорока секунд. Если всё идёт правильно, ты почувствуешь покалывание в затылке и в пальцах, возможно, тепло. Если идёт неправильно — жжение. Резкое, ни с чем не спутаешь. В этом случае ты говоришь «стоп», и я мгновенно снимаю питание.

— А если я не смогу сказать?

— Тогда я сниму сама по показаниям, — сказала Рита. — У меня три независимых датчика и палец на кнопке. Но ты постарайся сказать, мне так спокойнее.

— Договорились.

— И ещё. — Рита перестала возиться с пультом и посмотрела ей в глаза. — Лёд. Если не пойдёт — это не конец. Ты слышишь? Не конец. Через месяц пробуем ещё. Не делай из сегодняшнего утра всю свою жизнь.

— Уже сделала, — честно сказала Лина.

— Ох, — сказала Рита. — Ну хоть предупредила.

Она положила палец на зелёную кнопку.

— Готова?

— Да.

— Поехали.

-

8. Тепло

Она нажала.

Лина замерла.

Первые три секунды не было ничего, и за эти три секунды она успела умереть примерно четыре раза: раз — от мысли «не работает», два — «токсин вернулся», три — «мосты не доросли», четыре — «сейчас Рита скажет то, что говорят в таких случаях».

На четвёртой секунде пришло тепло.

Не покалывание. Тепло — низкое, глубокое, поднявшееся от затылка тяжёлой медленной волной. Оно прошло вдоль позвоночника — Лина отчётливо ощутила границу импланта, три сантиметра чужого, через которое волна прошла как через порог, чуть споткнувшись, — и растеклось по плечам, по локтям, до кончиков пальцев.

И пальцы вдруг стали.

Это невозможно было объяснить словами, и Лина потом много раз пыталась и не смогла. Пальцы просто стали настоящими. Все семь месяцев они были — она поняла это только сейчас — как чужие перчатки. Тонкая, незаметная, привычная неправильность, которую замечаешь, только когда она исчезает.

А потом пришёл звук.

Она не была в сети. До сети было ещё три часа и один барьер. Но где-то на краю сознания, там, где обычно ничего нет, включился фон.

Шорох. Ровный, широкий, многослойный — как будто в комнате открыли дверь на улицу.

Пакеты. Их шелест. Тонкий металлический пересвист протоколов синхронизации. Далёкий тяжёлый гул серверной за стеной — четыре ряда стоек, она их слышала не ушами, а тем местом, которое семь месяцев молчало.

Это было похоже на морскую раковину, приложенную к уху. Только в раковине шумит не море, а собственная кровь, а тут шумело всё-таки не её.

Тут шумел мир.

— Есть контакт? — голос Риты, откуда-то очень издалека.

Лина открыла глаза.

Она не заметила, что закрыла их.

— Есть, — сказала она, и голос вышел не своим, сиплым. — Я слышу. Я слышу сеть.

Рита не ответила.

Лина повернула голову, насколько позволяли зажимы, и увидела, что Рита сидит, откинувшись на спинку своего кресла, запрокинув голову, и очень медленно, очень глубоко дышит — тем самым дыханием, которому весь бункер учила два дня.

— Рита?

— Секунду, — сказала Рита в потолок. — Дай мне секунду, Лёд, я тут немножко умирала.

Она выпрямилась, посмотрела на экраны, поводила пальцем по графикам.

— Так. Контуры сформированы на семьдесят один процент. Отклик по всем трём датчикам в норме. Отторжения нет — нулевая реакция по маркерам, вообще нулевая, я такой чистой картинки лет пять не видела. — Она подняла глаза. — Поздравляю. Твой чип работает.

Молли у двери шевельнулась.

Она не сказала ничего. Просто подошла, положила руку Лине на плечо — так же коротко, почти невесомо, как всегда, — и постояла.

— Молодец, — сказала она. — Я знала.

— Ты не знала, — сказала Лина. — Ты в три ночи сидела на стуле, потому что не знала.

— Не придирайся к словам, — сказала Молли. — Я стараюсь.

И вот тут у Лины перехватило горло.

Она не плакала семь месяцев.

Не из героизма. Просто не получалось: там, внутри, что-то отключили вместе с интерфейсом, и слёзы, видимо, шли по тому же кабелю.

Она не заплакала в феврале, когда её вели по лестнице между двумя в белых костюмах. Не заплакала, когда очнулась в каморке и первый раз сжала-разжала кулак. Не заплакала, когда Ирма швырнула в неё банкой. Не заплакала, когда узнала про лошадь и про рисунок с восемью ногами.

А сейчас — от тёплой волны в затылке и от шороха пакетов на краю сознания — потекло само, и остановить это было нельзя.

Лина сидела в бывшем стоматологическом кресле, с зафиксированной головой, с контактами на шее, и ревела — взахлёб, с иканием, размазывая слёзы плечом, потому что руки лежали на панелях и их нельзя было поднять.

— Всё хорошо, — Рита оказалась рядом. — Всё хорошо, это реакция на восстановление нервной системы, у тебя сейчас вся вегетатика перезапускается разом. Плачь. Так и надо.

— Я не... хочу...

— А это, — сказала Рита, — никого не спрашивает.

Она отстегнула зажимы, и Лина смогла наконец наклониться вперёд и уткнуться лицом в собственные колени.

Молли положила ей руку между лопаток. Тяжёлую, тёплую, совершенно не боевую.

Так они и просидели минуты три.

В затылке ровно, глубоко пульсировало тепло. А в голове — Лина прислушивалась к этому сквозь слёзы, как прислушиваются к дождю за окном, — рос шум.

Не тишина.

Шум. Живой, настоящий, цифровой.

-

9. Три часа

Потом было три часа ожидания, и это оказалось почти невыносимо.

— Мощность подниму в одиннадцать, — сказала Рита. — Раньше нельзя: контуры должны устояться под нагрузкой. Ты сейчас как человек, который семь месяцев лежал, а потом встал. Стоять можешь. Бежать — нет.

— Я не побегу.

— Побежишь. Ты уже мысленно бежишь, у тебя пульс девяносто в покое.

Три часа Лина честно пыталась убить.

Она съела завтрак — весь, включая зелёную бурду, и даже не поморщилась, чем окончательно напугала Риту. Прошла по коридору тысячу двести метров вместо предписанных восьмисот. Полежала. Посидела.

Потом подошла к Асклепию.

— Привет, — сказала она.

Тишина. Диод мигал зелёным.

— Мне очень скучно, — сказала Лина. — И у меня внутри шумит. Я не могу это никому объяснить, потому что Рита медик, а Молли не любит долгих слов, а тебе можно, потому что ты не слушаешь.

Тишина.

— Понимаешь, — сказала Лина, садясь на пол рядом, — я семь месяцев считала трещины. Я умею считать что угодно. Но у меня нет ни одного человека, с которым можно было бы поделиться тем, что сейчас происходит, потому что для этого нужен кто-то, кто тоже это слышал. Таких людей в мире, наверное, штук триста. И половина из них работает на тех, кто меня отравил.

Тишина.

— Ты плохой собеседник, — сказала Лина.

Тишина.

— Ты очень плохой собеседник, — согласилась она сама с собой. — Но ты хотя бы больше не советуешь мыть руки.

Из-за перегородки донеслось Ритино:

— Я слышу! И, между прочим, руки мыть надо!

В десять сорок Лина обнаружила, что ходит по медблоку кругами, и заставила себя сесть.

В десять пятьдесят обнаружила, что сидит и качает ногой, и заставила себя перестать.

В десять пятьдесят пять сдалась и спросила:

— Молли.

— М?

— А если картинка будет другой?

— В каком смысле?

— Мой старый чип был четвёртого поколения, — сказала Лина. — Новый — какой?

— Т-девять.

— Значит, разрешение выше раза в три. Значит, я увижу не то, что видела раньше. — Она сглотнула. — Я семь месяцев вспоминала, как это выглядит. Каждый день. Это единственное, что у меня было. А сейчас окажется, что оно выглядит по-другому, и мне будет некуда деть то, что я помню.

Молли подумала.

— Как с лесом, — сказала она.

— Что?

— Ты вчера смотрела на лес. Ты когда-нибудь видела лес до этого?

— Только в записи.

— И как — совпало?

Лина честно вспомнила: рыжие стволы, чёрно-белые берёзы, тишина, полная звуков, ледяная сетка под ладонями и запах, которому у неё не было названия.

— Нет, — сказала она. — Оказалось хуже, чем в записи. Некрасивее. Кривее. Там всё какое-то... неаккуратное.

— И что ты почувствовала?

Лина открыла рот.

Закрыла.

— Я хочу туда ещё раз, — сказала она.

— Вот, — сказала Молли. — Это и есть ответ.

-

10. Падение

В одиннадцать ноль-ноль Рита надела ей на голову шлем.

Он был лёгкий, почти невесомый — обруч с матовыми сенсорами по внутренней стороне и с антенной сзади. Не то тяжёлое ведро, в котором Лина работала в шесть лет.

На запястья легли два сенсорных браслета — для жестов, для тех операций, которые быстрее сделать рукой, чем мыслью.

Перед креслом стоял экран, и он был чёрным.

— Так, — сказала Рита. — Теперь вход. Слушай внимательно и не перебивай, потому что я это скажу один раз и своими словами.

— Слушаю.

— Будет как падение в воду. Именно падение, а не погружение. Резко. Секунды две-три ты не будешь чувствовать вообще ничего — ни тела, ни звука, ни картинки. Это нормально, это переходный интервал, чип перестраивает сенсорный поток. Многих на этих двух секундах накрывает паника, потому что кажется, что всё кончилось. Не пугайся. Считай.

— Я всегда считаю.

— Вот и посчитай. До трёх. На третьей будет картинка.

Лина кивнула.

Ладони на панелях вспотели. Она вытерла их о штаны и вернула обратно.

— Молли, — сказала она.

— Тут я.

— Если что...

— Ничего не «если что», — сказала Молли. — Я тут стою.

— Ты не сможешь мне помочь. Ты не в сети.

— Не смогу, — согласилась Молли. — Но я тут стою. Иногда это всё, что можно.

Рита положила палец на кнопку.

— Готова, Лёд?

Лина посмотрела на чёрный экран.

Семь месяцев. Двести четырнадцать дней. Двести восемьдесят метров в сутки. Двенадцать трещин на потолке. Три и две десятых секунды между каплями днём. Три процента.

— Готова, — сказала она.

Рита нажала.

Мир исчез.

Вакуум. Не темнота — темнота это когда есть глаза и нет света. Тут не было глаз. Не было ни звука, ни тела, ни верха, ни низа, ни самой возможности спросить, где верх.

Раз.

Ужас пришёл мгновенно и был чистым, животным, не имеющим отношения к разуму: не получилось, токсин вернулся, всё, конец, я снова одна в собственной голове, и теперь навсегда.

Два.

Она вспомнила, что надо считать, и это её спасло.

Три.

И — удар.

-

11. Слишком много

Разум взорвался цветом.

Первое, что почувствовала Лина, — не восторг. Боль.

Слишком много. Слишком ярко, слишком плотно, слишком подробно. Старый чип четвёртого поколения показывал ей мир крупным помолом: массивы, потоки, узлы, приблизительные текстуры. Новый показывал каждую пору.

Она когда-то, в семь лет, сравнила данные с кораллами: растут слоями, старое внизу, спрессованное, новое сверху, рыхлое. Теперь она увидела, что коралл — не метафора. Он был устроен ровно так: пористая структура, каналы, поры, а в каждой поре — ещё структура, и в ней ещё, и это уходило вниз до предела различения, и предел различения был теперь так глубоко, что у Лины закружилось то, что в киберпространстве кружится вместо головы.

Она зажмурилась — то есть попыталась, но глаз тут не было, и получилось смешное: картинка не исчезла, а сдвинулась.

— Мощность! — сказала она. — Сбавьте детализацию!

— Не могу, это не регулируется, — голос Риты прозвучал прямо в сознании, мягкий и совершенно чёткий, будто она стояла рядом и говорила в ухо. — Это твоё восприятие, не мощность. Привыкай. Первые тридцать секунд всегда так.

— Меня сейчас стошнит.

— Тебя не стошнит, ты в сети, тут нечем.

— Технически верно и совершенно не помогает!

— Дыши.

— Мне нечем дышать, у меня нет лёгких!

— У тебя есть тело в кресле, и оно дышит, — терпеливо сказала Рита. — Обратись к нему. Тебя учили.

Лину действительно учили — в шесть лет, техник Гурьев, с крошками на халате, говорил: «Малая, запомни. Ты не в машине. Ты в двух местах. Если стало плохо — вспомни то место, где твоё мясо».

Лина вспомнила про мясо.

Нашла его — далеко, тёплое, сидящее в бывшем стоматологическом кресле, с влажными ладонями на панелях.

Вдох. Выдох.

Мир перестал крутиться.

И тогда она наконец посмотрела.

Она парила.

Внизу — до горизонта, если это можно назвать горизонтом, — лежала сеть.

Не «город из жидкого стекла», как писали в дешёвых романах, которые она читала в интернате. Хуже. Лучше. Сложнее.

Это было похоже на срез живой ткани под очень хорошим микроскопом, только ткань была размером с область.

Магистрали — толстые светящиеся стволы, по которым шёл трафик; он не бежал ровно, он шёл толчками, с периодом около четырёх секунд, и Лина немедленно узнала это дыхание, потому что видела такое в семь лет: где-то там стоял балансировщик с кривой настройкой и икал.

Двадцать лет прошло. Всё та же болезнь.

От магистралей отходили ветви — тоньше, тусклее, обрастающие мелочью: тысячи бытовых узлов, тёплые оранжевые точки. Кофеварки. Терминалы. Домашние медблоки. Чей-то холодильник — Лина посмотрела на него и увидела, что холодильник каждые шесть минут пытается достучаться до сервера производителя, которого не существует с девяносто седьмого года, и получает отказ, и ждёт, и пытается снова.

Он делал это двадцать лет.

Лина смотрела на упрямую оранжевую точку и чувствовала абсолютно неуместную, огромную нежность.

Ниже, глубже, лежали серверные фермы — плотные, холодные, синие. Ещё ниже, на пределе, что-то очень большое медленно поворачивалось.

И везде, по всей поверхности, тонкой светящейся плёнкой лежал шум: миллионы запросов, ответов, отказов, повторов. Москва дышала.

— Лёд, — позвал голос Риты. — Ты меня слышишь?

— Да, — сказала Лина.

И вздрогнула, потому что голос был не её.

То есть её — но не такой. Здесь он звучал ниже, ровнее, старше. Такой голос бывает у человека, который знает, что говорит.

Она вспомнила: так было и раньше. Здесь она всегда была старше себя.

Семь месяцев назад она с этим свыклась, а теперь, после диванов и лапши «Кураноки», это резануло.

Двенадцать лет, тридцать два килограмма, растянутая майка, обкусанный ноготь. И вот это.

Лёд.

— С возвращением, — сказала Рита.

-

12. «Комсомольская»

— Теперь попробуй переместиться, — сказала Рита. — Мы подготовили тестовый полигон. Симуляция сети Московского метро — старая учебная модель, полностью изолированная, никуда не подключена, там нельзя ничего сломать.

— Насколько старая?

— Не знаю. Куратор её откуда-то достал.

— Ясно, — сказала Лина.

— Что тебе ясно?

— Ничего. Дальше.

— Подумай о станции «Комсомольская». Это точка входа. И — Лёд, слушай внимательно — позволь чипу вести. Не тащи его. Он сам знает дорогу, у него это в архитектуре. Твоя задача — захотеть, его — доставить.

Лина «закрыла глаза» — тут это не имело смысла, но тело помнило жест и телу было спокойнее.

И подумала: «Комсомольская».

Её протащило.

Это было ни на что не похоже: не полёт, не падение, а именно протаскивание — как будто нитку продёрнули сквозь ткань. Три четверти секунды, за которые она успела ощутить, как мимо проносится структура, и всё.

И она оказалась там.

Перед ней раскинулось пространство, похожее на вокзал из сна.

Колонны — из света, идущие снизу вверх, и внутри каждой, если присмотреться, тёк свой поток: колонна была не украшением, а служебным каналом, оформленным под колонну, потому что кто-то когда-то решил, что учащимся так понятнее.

Купол — из мерцающих протоколов, наложенных слоями, как чешуя.

Под ногами — не пол, а река данных, спокойная, широкая, текущая справа налево.

Лина узнала станцию по старым туристическим голограммам, которые крутили в интернате: те же арки, тот же изгиб свода. Только всё было сделано из информации, и от этого получилось честнее, чем в оригинале.

Люди-пакеты сновали туда-сюда. Их лица были размыты — просто абоненты, фон, массовка, сгенерированная для правдоподобия.

Лина подняла руку.

Пальцы оставили в воздухе светящийся след — её идентификатор, подпись, то, что в сети заменяет лицо. Она посмотрела на этот след и увидела, что он изменился: раньше он был холодный, голубовато-белый, а теперь по краю шла тонкая тёплая линия.

Новый чип. Другая подпись.

Она почему-то обрадовалась. Это значило, что Лёд, вернувшийся сегодня, — не совсем тот Лёд, которого выключили в феврале.

— Работает, — сказала она вслух. — Всё работает.

— Отлично, — голос Риты. — Погуляй две минуты и возвращайся. Команда — «выход».

Лина погуляла.

Точнее, она прошла — сама, ногами, хотя тут можно было просто перемещаться, — от одного конца платформы до другого, потому что ей хотелось идти.

На тридцать четвёртом шаге она остановилась.

Что-то было не так.

Она вернулась на девять шагов назад и посмотрела на колонну. Потом на соседнюю. Потом на реку под ногами.

— Рита.

— Тут я.

— Эта симуляция не учебная.

— В смысле?

— Учебные модели делают экономно, — сказала Лина. — Там повторяются текстуры, потому что памяти жалко: берут восемь вариантов колонны и раскидывают по кругу. А тут все двадцать четыре — разные. И у пятой снизу вот здесь — скол.

— Что?

— Скол, — терпеливо сказала Лина. — В облицовке. Такой, знаете, как бывает, когда чемоданом стукнули. Его специально не рисуют. Его не может быть в учебной модели.

Долгая тишина.

Потом в канале появился другой голос — низкий, рокочущий, с той характерной ровностью, которую даёт долгая жизнь среди машин.

— Это не учебная модель, — сказал Куратор.

— Я поняла.

— Это слепок. Полная копия реальной станции, снятая до войны. В две тысячи девяносто первом.

Лина посмотрела на людей-пакетов. На размытые лица. На женщину, которая стояла у края платформы и держала за руку ребёнка. Ребёнок вырывался.

— Они настоящие? — спросила она.

— Они были настоящие, — сказал Куратор. — Это трафик того дня. Все, кто в тот момент проходил через узел «Комсомольская». Восемнадцать тысяч сеансов. Лица размыты не потому, что мы поленились, — потому что я стёр их сам.

— Зачем вы это храните?

Пауза была очень длинной.

— Затем, что это последний снимок города, который не знал, что будет война, — сказал Куратор. — Возвращайся, Лёд. Ты справилась.

Лина ещё постояла.

Потом подошла к пятой колонне — той, со сколом, — и посмотрела на неё вблизи.

И сделала одну вещь, которой не планировала и о которой потом никому не рассказала.

В служебном логе станции — там, где симуляция вела внутренний журнал, — она оставила запись. Одно слово.

«привет».

Так же, как в семь лет, в главном узле банка Осаки, когда три человека потом написали заявления по собственному желанию.

Только сейчас это было не хулиганство.

Это было — она сама поняла это только через несколько дней — обращение к восемнадцати тысячам человек, которые в две тысячи девяносто первом году шли через станцию по своим делам и ничего ещё не знали.

— Выход, — сказала Лина.

-

13. Возвращение

Мир рассыпался — не осколками, а как рассыпается изображение при потере несущей: сначала теряются мелочи, потом цвет, потом форма.

И она открыла глаза.

Медблок. Панель, вставленная вверх ногами. Чёрный экран перед креслом, теперь отражающий её собственное лицо — мокрое, потому что она, оказывается, снова плакала и снова этого не заметила.

Шея затекла. Ладони прилипли к панелям. Часы на стойке показывали одиннадцать двадцать восемь.

Двадцать восемь минут. Ей показалось — часа полтора.

— Ну? — спросила Рита.

Лина попыталась ответить и не смогла: горло не работало.

Она подняла большой палец.

Рита издала звук, которого от неё никто не ожидал, — что-то среднее между «ха» и всхлипом, — и немедленно уткнулась в мониторы, делая вид, что снимает показания.

А Молли улыбнулась.

Это Лина увидела впервые. Улыбка вышла кривая, неловкая, как у человека, который делает движение, разученное давно и с тех пор не повторявшееся, — но настоящая, и она добралась до верхней половины лица, до самых зеркал.

— С возвращением, Лёд, — сказала Молли. — Добро пожаловать домой.

В дверях стоял Куратор.

Он не улыбался. Он посмотрел на Лину живым глазом, потом коротко кивнул — один раз, сверху вниз, как отдают честь.

— Завтра, — сказал он. — Завтра начинаем настоящее задание. Отдохни. Сегодня ты это заслужила.

Он развернулся и ушёл.

Лина откинулась в кресле.

Внутри разливалось тёплое, давно забытое, и она честно попробовала опознать чувство. Не триумф. Не радость — радость она помнила, радость острее и глупее.

Спокойствие.

Она снова была собой. Впервые за двести четырнадцать дней.

-

14. Пельмени

Вечером в маленькой столовой бункера ей выдали пельмени.

Настоящие. Рита сжалилась и заказала их у поставщика — того самого, который возил продукты раз в две недели и брал за срочность втрое.

Лина смотрела на тарелку.

Пельмени были неровные, кривобокие, слепленные явно вручную, с защипами разной кучности. От них шёл пар. Сверху лежал кусок масла, который медленно съезжал набок и таял.

— Это, — сказала Лина, — самая красивая вещь, которую я видела за сегодня.

— Ты сегодня видела Москву целиком, — заметила Молли, садясь напротив со стаканом чего-то зелёного.

— Я в курсе. Я всё равно настаиваю.

Первые три пельменя она съела как положено — медленно, отмечая всё: как поддаётся тесто, как течёт горячий сок, как обжигает нёбо и как это, оказывается, приятно.

С четвёртого перешла на человеческую скорость.

Рита не пришла её ругать. Рита, как сообщил Гоша, ушла к себе, заперлась и, по его версии, «сидит там и радуется в одиночку, у неё так всегда после хороших дней».

— Знаешь, — сказала Лина, жуя, — я думала, что буду радоваться сильнее.

— А ты?

— А я просто устала. Жутко хочу спать. И у меня болит спина, шея, глаза и почему-то левое колено, хотя коленом я сегодня ничего не делала.

— Нормально, — сказала Молли. — Мозг проделал колоссальную работу. Он перестроил тебе половину сенсорной карты за двадцать восемь минут. Тело будет разбираться с этим ещё дня три.

— Откуда ты знаешь?

— У меня в голове четырнадцать интерфейсов, — сказала Молли. — Я каждый из них проходила лично. Первый — двадцать девять лет назад. Меня тогда рвало двое суток.

— А меня не рвало.

— Тебе двенадцать. У тебя мозг ещё резиновый. — Молли отпила зелёного. — Пользуйся, пока есть.

Столовая была маленькая: четыре стола, лавки, автомат в углу.

Автомат назывался «БОДРОСТЬ+» и выдавал кофе и кибер-коктейли. Лина уже успела его изучить: кофе он делал сносный, кибер-коктейли — отвратительные, кнопка двойной экспрессо выдавала шоколад, а кнопка «шоколад» выдавала бульон, потому что кто-то когда-то перепутал шланги и так и оставил.

— Почему не починят? — спросила Лина.

— А смысл? — сказала Молли. — Все уже знают. Гоша даже привык: он теперь специально жмёт «шоколад», когда хочет бульон.

— Это же неправильно.

— Это же удобно.

— Это неправильно и удобно, — согласилась Лина, — и именно так устроено девяносто процентов всех систем, которые я взламывала. Знаешь, сколько корпоративных периметров держатся на том, что кто-то однажды перепутал шланги, а остальные привыкли?

— Сколько?

— Все, — сказала Лина. — Абсолютно все. Идеальных систем не существует. Существуют системы, к чьим ошибкам все привыкли настолько, что перестали их видеть.

Молли посмотрела на неё поверх стакана.

— Вот за это, — сказала она, — тебе и платят восемьдесят тысяч.

Лина доела предпоследний пельмень и вдруг отложила вилку.

— Молли.

— М?

— Ирма ест пельмени по воскресеньям.

Молли молчала.

— Она приносила с работы, — сказала Лина, глядя в тарелку. — Не всегда. Раз в месяц примерно, когда была премия. И всегда варила на двоих, даже когда перестала со мной разговаривать. Ставила две тарелки. Свою съедала за столом, а мою относила к дивану и ставила на пол. Молча.

— Сегодня воскресенье, — сказала Молли.

Лина подняла глаза.

— Ты специально?

— Нет, — сказала Молли. — Совпало. Рита заказывала, я даже не знала.

Лина посмотрела на последний пельмень.

Съела его.

— Скажи своему человеку, — сказала она, — который за ней смотрит. Пусть проверит, ела ли она сегодня.

— Скажу.

— И пусть...

Лина остановилась. Она собиралась сказать «пусть передаст, что я жива», и вовремя прикусила язык, потому что это было бы прямое нарушение её же собственного условия, и потому что человек, который знает, что кто-то жив, ведёт себя иначе, чем человек, который не знает, а это видно на допросе.

— Ничего, — сказала она. — Пусть просто проверит.

Молли кивнула.

Она не стала утешать, не стала объяснять, что решение правильное, — и Лина в очередной раз мысленно поставила ей плюс.

-

15. Скайдайн

— А что завтра? — спросила Лина, отодвигая пустую тарелку. — Какое задание?

Молли поставила стакан.

Она сделала это чуть аккуратнее, чем требовалось, и Лина немедленно насторожилась: за два дня она успела выучить, что Молли становится аккуратной перед плохими новостями.

— Завтра ты пойдёшь туда, где твой талант нужнее всего, — сказала Молли и посмотрела ей прямо в глаза. В зеркальных линзах отражался тусклый свет столовой и Линина макушка. — В сердце «Крайо-Джен». Их главный офис. Таганка.

Лина не пошевелилась.

Внутри у неё что-то сделало короткий холодный оборот — так проворачивается барабан в замке.

Таганка. Двенадцать этажей над землёй, неизвестно сколько под. Здание, которое она видела только на схемах, потому что в феврале работала снаружи, издалека, через три прокси и чужой узел.

Здание, где лежит оригинал контракта с пунктом 7.4, подпунктом «в».

— Ясно, — сказала она ровно. — Что взять?

Молли чуть склонила голову. Кажется, она ждала другой реакции.

— Ты не спросишь, как я себя чувствую по этому поводу?

— Я знаю, как я себя чувствую по этому поводу, — сказала Лина. — Мне это не поможет. Что взять?

— Конструкт личности.

Она задумалась.

— Чей? — спросила Лина.

— Хакера, которого убили десять лет назад, — сказала Молли. — Его звали Скайдайн.

И вот тут Лина всё-таки уронила вилку.

Та звякнула о край тарелки и поехала на пол, и Молли поймала её на середине падения — движением таким быстрым, что Лина не успела ничего разглядеть, только услышала короткий свист воздуха.

— Скайдайн, — сказала Лина.

— Слышала о нём?

— Слышала о нём?! — Лина села прямее. — Молли. Скайдайн — это не «хакер». Это тот, кто написал протокол обратного прохода. Тот самый, который до сих пор в основе половины анонимных сетей. Он разобрал военный контур в девяносто восьмом и потом три года держал открытым канал для гражданских, когда всё лежало. Про него в подпольных каналах спорят до сих пор — существовал он вообще или это был коллектив из двенадцати человек.

— Существовал, — сказала Молли.

— Ты его знала?

— Знала, — сказала Молли.

Лина открыла рот, чтобы спросить следующее, и не спросила.

Второй раз за три дня.

— Он нужен Куратору, чтобы взломать последний барьер между «Бабушкой» и «Дядей», — сказала Молли. — Живого Скайдайна нет. Есть его конструкт — цифровой слепок личности, снятый корпорацией при жизни, без согласия. Он лежит у них в хранилище на Таганке. Десять лет.

— Он работает?

— Не знаю. Никто не знает. Конструкты обычно деградируют.

— То есть, — медленно сказала Лина, — я должна залезть в корпорацию, которая меня сделала, отравила и списала на утилизацию, и вынести оттуда мёртвого человека, который может оказаться неисправным.

— Да.

— И он потом будет моим напарником.

— Технически — его копия.

— Молли.

— М?

— Это худший план из всех, что я слышала, — сказала Лина. — А я слышала план ограбить биржу Мумбаи через кофейный автомат.

Молли встала. Забрала оба стакана — свой и Линин.

— Отдыхай, Лёд, — сказала она. — Завтра будет тяжело.

И ушла.

Лина осталась одна в столовой.

Автомат в углу тихо гудел, поддерживая температуру. Где-то далеко, за двумя перекрытиями, работала вентиляция на сорока восьми герцах.

Она сидела и смотрела на пустую тарелку, на которой остался след от масла и три случайных крупинки перца.

В затылке ровно, тепло, спокойно пульсировал новый чип.

Внутри — впервые за двести четырнадцать дней — было не пусто.

Там шумело.

И где-то под этим шумом, глубоко, разгоралась маленькая злая точка, которую Лина знала очень хорошо и от которой ей всегда было немножко стыдно, потому что порядочные люди, наверное, чувствуют в такие моменты что-то другое.

Азарт.

Завтра — Таганка.

Лина встала, отнесла тарелку в мойку — сама, хотя её никто не просил, — и пошла спать.

1. Улица

Первое, что Лина поняла, выйдя из машины на Таганке: она разучилась.

Не взламывать. Ходить по улице.

Двести четырнадцать дней её мир имел форму комнаты: четыре стены, потолок с двенадцатью трещинами, окно с видом на одну вывеску. Потом — бункер: коридоры, лестницы, гермодвери, лес за сеткой-рабицей. И вот теперь над ней не было ничего.

Совсем ничего. Просто пасмурное небо, серое, низкое, с ватным брюхом, — и оно шло во все стороны сразу, без стен, без края.

Лина остановилась и втянула голову в плечи.

— Что? — спросила Молли.

— Ничего.

— Лёд.

— Слишком открыто, — сказала Лина сквозь зубы. — Это неправильно спроектировано. Тут нет ни одной поверхности, за которой можно быть.

— Это называется «улица».

— Я знаю, как это называется. Мне не нравится реализация.

Молли посмотрела на неё сверху вниз. В зеркальных линзах отражалось пасмурное небо и очень маленькая пацанка в куртке, купленной на два размера больше — по принципу «вырастет», хотя за оставшиеся ей по контракту двадцать месяцев вырасти в неё Лина не успевала при всём желании.

— Двадцать секунд, — сказала Молли. — Постой, привыкни. У нас есть двадцать секунд.

Лина простояла восемнадцать.

Потом заставила себя выпрямиться, потому что сутулый человек на улице заметнее, чем прямой: сутулость — это поза жертвы, а глаз охраны настроен на жертв.

Улица была громкая.

Не по децибелам — по количеству событий в секунду. Лина попробовала считать и через полминуты сдалась впервые в жизни: слишком много входящих. Курьерский дрон над головой. Женщина с сумкой, разговаривающая с кем-то невидимым. Двое подростков, у одного подсветка на скулах моргает с явным дефектом контакта. Автомат с горячим питьём. Реклама на фасаде, которая разворачивается, если посмотреть на неё дольше двух секунд, и Лина немедленно перестала на неё смотреть. Запахи: мокрый асфальт, выхлоп от старого грузовика на настоящем топливе, кофе, чей-то одеколон, пахнущий анисом, и от этого запаха у Лины на секунду перехватило горло, потому что так пахла вернувшаяся со смены Ирма.

— Дыши, — сказала Молли, не оборачиваясь.

— Я дышу.

— Ты держишь.

— Все вокруг сговорились считать, что я не умею дышать, — пробормотала Лина. — Двенадцать лет дышала — и вдруг разучилась.

— Двенадцать лет ты дышала в помещении.

Они перешли на другую сторону и встали в тени старого дома — довоенного, кирпичного, с облупленным лепным карнизом, на котором сидели три голубя и один имитатор голубя, Лина определила по манере поворота головы: у настоящих оно рывками, у камер плавнее.

Отсюда было видно.

— Ну, — сказала Молли. — Смотри. Знакомься.

-

2. Стеклянный Гроб

Здание не выглядело как корпоративный центр.

Оно выглядело как отсутствие целого.

Тридцать этажей чёрного стекла — не тонированного, а именно чёрного, глухого, поглощающего. Ни одного окна, которое можно было бы открыть. Ни одного балкона, карниза, выступа. Ни единой детали, за которую цеплялся бы глаз. Даже логотип «Крайо-Джен» был не на фасаде, а на тротуаре перед входом — врезан в плитку, чтобы по нему ходили.

Лина смотрела на это долго.

— Оно ничего не отражает, — сказала она наконец.

— Что?

— Стекло не отражает. Смотри: небо серое, дом напротив кирпичный, дрон вот проехал — и ничего. Обычное стекло отражало бы. Значит, покрытие поглощающее, значит, это не архитектура, это защита от оптического наблюдения. Они специально сделали здание, на которое неудобно смотреть.

— Местные зовут его Стеклянный Гроб, — сказала Молли.

— Логично.

— Тебе не страшно?

Лина честно проверила себя.

— Нет, — сказала она с некоторым удивлением. — Обидно.

— Обидно?

— Оно некрасивое. — Лина показала подбородком. — Понимаешь, я всю жизнь думала, что там... ну, что-то. Что оно должно как-то выглядеть. Меня сделали люди, которые работают вот тут. А тут просто чёрный параллелепипед. Никто даже не постарался.

Молли молчала.

— Знаешь, что там внутри? — сказала она наконец.

— Скажи.

— Генетические образцы. Патенты. Оборудование. — И архив сознаний. В подвале, на минус четвёртом. Криокамеры. «Крайо-Джен» научилась снимать слепок нейронных связей и превращать его в исполняемый код. Конструкты личности. Учёные, военные, хакеры. Твой будущий напарник — оттуда.

Лина поёжилась.

Не от страха — от неудобства формулировки.

— «Напарник», — повторила она. — Молли, это файл.

— Да.

— Файл не может быть напарником.

— Скажешь ему это сама, — сказала Молли. — Мне будет интересно посмотреть.

Про Скайдайна Лина знала то же, что знали все, то есть смесь фактов и легенд в пропорции примерно один к девяти.

Что он взломал американский военный контур в четырнадцать лет и три дня держал его открытым, потому что ему было интересно посмотреть, как они будут выковыривать.

Что он написал протокол обратного прохода, на котором до сих пор стоит половина анонимных сетей, — и выложил его открыто, бесплатно, без подписи, и это было так глупо и так по-царски, что об этом до сих пор рассказывали как о поступке святого.

Что в двадцать лет он исчез.

Что тело нашли через какое-то время в арендованной квартире на окраине Санкт-Петербурга, с выжженным мозгом. Кто говорил — корпорации. Кто — конкуренты. Кто — что сам, потому что зашёл слишком глубоко и не вернулся.

И что «Крайо-Джен» оказалась у тела первой.

Настолько первой, что многие считали: это и есть ответ на вопрос «кто».

— Молли.

— М?

— Ты сказала, что знала его.

Молчание.

— Знала, — сказала Молли.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы не хотеть об этом говорить перед работой.

Лина кивнула.

Третий раз за неделю она не задала следующий вопрос, и с каждым разом это давалось чуть легче, что почему-то было неприятно само по себе.

3. Разделение

— Итак, — сказала Молли. — Проговариваем ещё раз. Ты?

— Я вхожу через сеть. Точка входа — беспроводной узел в подземном переходе, третий уровень, старый коммутатор, подключённый к внутреннему контуру.

— Ты?

— Я снимаю камеры на твоём маршруте и держу замки открытыми.

— Ты?

— Я иду к хранилищу 7B и забираю конструкт.

— И?

Лина посмотрела на неё.

— И не отвлекаюсь, — сказала она.

— Повтори.

— И не отвлекаюсь.

— Ещё раз.

— Молли.

— Ещё раз, Лёд.

— И. Не. Отвлекаюсь. — Лина сунула руки в карманы. — Ты думаешь, я полезу за своим контрактом.

— Я не думаю. Я знаю. — Молли присела на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и от этого стало почему-то хуже, чем от любого выговора. — Я знаю, потому что на твоём месте полезла бы я. И потому что у тебя вчера, когда я сказала «Таганка», лицо сделало одну очень короткую вещь, и я её видела.

— Какую вещь?

— Обрадовалось.

Лина отвернулась.

— Двадцать месяцев, — сказала она. — Мне осталось двадцать месяцев по их бумажке. Она лежит там. В этом чёрном ящике без окон. И я сегодня буду в четырёх виртуальных шагах от неё.

— Да.

— И я должна пройти мимо.

— Да.

— Почему?

Молли ответила не сразу, и это опять была не пауза-отказ, а пауза-работа.

— Потому что бумажка не убивает, — сказала она. — Тебя убивает не документ, а решение конкретных людей. Ты можешь стереть у них хоть весь архив — они восстановят из резервной копии за час, а ты потратишь на это своё единственное окно, и через два дня они придут за тобой, потому что ты только что расписалась в том, что жива и работоспособна.

— Логично, — мрачно сказала Лина.

— Не «логично». Скажи «я поняла».

— Я поняла.

— Скажи «я не полезу».

— Я не полезу, — сказала Лина.

Она даже почти в это верила.

— Как ты пойдёшь? — спросила она.

Молли выпрямилась и кивнула в сторону подземного перехода.

— Через чёрный ход. Там старая ветка метро — её закрыли после войны, но «Крайо-Джен» использует её для грузов: тихо, без наземного трафика, без камер города. Я поднимусь по грузовому лифту до минус второго.

— А охрана?

— Охрана есть.

— Сколько?

— Внизу обычно двое, на минус втором ещё двое, на этажах смена по шесть.

Лина посчитала.

— Это много.

— Это нормально.

— Это очень много.

— Лёд. — Молли поправила плащ. Плащ сегодня был другой: не прозрачный дождевик за полкредита, а серый, плотный, в тон бетону переулка, и Лина отметила, что вчерашний был одноразовой маскировкой, а сегодняшний — рабочей одеждой. — Моя задача — чтобы они смотрели на меня, а не на тебя. Твоя задача — чтобы им было неудобно на меня смотреть. Всё.

— А если...

— Не «если». — Молли уже отворачивалась. — В переходе третий уровень, левая ниша, за ящиками. Не выходи оттуда, что бы ни услышала.

-

4. Голос в ухе

— Рита, слышишь нас? — Молли коснулась уха.

— Как из соседней комнаты, — раздался в наушнике Лины голос Риты, и Лина немедленно почувствовала себя лучше на пару процентов.

Наушник был не наушник, а костная накладка за ухом, тонкая, как рыбья чешуйка. Звук шёл прямо в череп, и от этого голос Риты казался ближе, чем был на самом деле, — примерно как разговор в темноте.

— Сигнал устойчивый. Ретрансляция через бункер, потом через два спутника, — сказала Рита. — Задержка сто восемьдесят миллисекунд, это заметно, учитывайте. Лёд, твоя точка входа — коммутатор в переходе, третий уровень. Старая железка, подключена к внутреннему контуру «Крайо-Джен» ещё с довоенных времён. Они про неё, скорее всего, забыли.

— «Скорее всего», — повторила Лина.

— Числа, да? — вздохнула Рита. — Хорошо. Вероятность, что железка активна и в контуре, — восемьдесят процентов, по данным Куратора. Вероятность, что за ней специально следят, — около десяти. Вероятность, что она вообще мертва и мы зря приехали, — тоже около десяти.

— Спасибо.

— Легче?

— Гораздо.

— Ты ненормальная, — сказала Рита с явным облегчением в голосе. — Так. Лёд, ещё раз, медленно: если станет плохо — не геройствуй, а говори. Если жжёт в затылке — говори немедленно. Если картинка начнёт рваться на квадраты — тем более. У тебя чип трёхдневный. Он ещё утёнок.

— Он не утёнок, у него семьдесят один процент плотности мостов.

— Он утёнок с семьюдесятью одним процентом плотности мостов, — отрезала Рита. — Начинаем по твоей команде.

Лина сделала вдох.

Чип в затылке ровно, тепло пульсировал. Три дня назад его там как будто не было; теперь он был чем-то средним между зубом и вторым сердцем — постоянное присутствие, к которому уже почти привыкла.

— Молли.

— М?

— Если у тебя там что-то пойдёт не так, ты мне скажешь?

— Нет, — сказала Молли.

— Почему?

— Потому что ты бросишь работу и полезешь помогать, а помочь не сможешь, потому что ты в сети, а меня будут бить в реальности. — Молли шагнула к переходу. — Я скажу, когда закончится.

И скрылась в темноте.

-

5. Переход

Подземный переход оказался неожиданно широким.

Когда-то здесь был выход к станции «Таганская» — той самой, старой, закрытой на реконструкцию ещё до войны и с тех пор так и не открытой. Реконструкция, по-видимому, продолжалась восемнадцатый год, и Лина, глядя на бетонные плиты и ржавые леса, подумала, что бессмертная стройка — это, возможно, самая надёжная маскировка, изобретённая человечеством.

Стены были покрыты чёрной графитовой краской с наночастицами — Лина узнала её по характерному матовому блеску, будто сажу размазали ровным слоем. Защита от сканирования. Кто-то не поленился прокрасить весь переход, включая потолок.

Пахло сыростью. Сырость шла от стен — конденсат, старая гидроизоляция; запах озона — от чего-то работающего под напряжением.

Лина спустилась на третий уровень.

Сорок две ступеньки. Она посчитала.

Здесь было темнее и тише, и звук шагов возвращался с задержкой, из чего Лина вывела высоту свода и то, что где-то слева есть открытый объём — вероятно, старый вестибюль.

Левая ниша за грудой металлических ящиков нашлась именно там, где сказала Молли.

Лина протиснулась внутрь, села на корточки, стянула рюкзак.

И только тут поняла, что у неё дрожат руки.

Не от страха. Организм, которому три дня назад вернули функцию, воспринимал происходящее как праздник и щедро сыпал в кровь всё, что было на складе.

— Асклепий, я боюсь, — пробормотала она себе под нос.

— Что? — переспросила Рита в ухе.

— Ничего. Помехи.

— У нас нет помех, у нас оптическая ретрансляция.

— Значит, показалось.

— Лёд.

— Рита, отстаньте.

— Ладно, — неожиданно легко согласилась Рита. И через две секунды: — Это нормально, между прочим.

Лина замерла.

— Что?

— Бояться. Это нормально. — Всё, работай.

Коммутатор стоял на верхнем ящике: серый параллелепипед в пыли, с решёткой вентиляции, забитой чем-то серым и лохматым, и с рядом индикаторов, из которых горели три.

Лина смахнула пыль ладонью и посмотрела на шильдик.

«ФУДЗИ-СЕТЬ. Модель КМ-40».

Она издала короткий звук.

— Что? — насторожилась Рита.

— Ничего. Родственник.

— Чей?

— Моего терминала, — сказала Лина. — Тот же производитель. Та же эпоха. У него, наверное, и приветствие такое же дурацкое.

Она достала из рюкзака портативный терминал — тонкую гибкую пластину, которую ей выдал вчера Гоша, сопроводив словами «не сломай, он один», — и подключила оптическим кабелем к сервисному разъёму.

Разъём был под тем же щитком, что и у Асклепия-4. Довоенные инженеры знали одну хорошую идею и пользовались ею тридцать лет.

Экран мигнул.

«ЗДРАВСТВУЙТЕ! УСТРОЙСТВО ГОТОВО К РАБОТЕ!»

— Ну конечно, — сказала Лина с нежностью. — Здравствуй, дорогой.

-

6. Вход

— Я на месте, — сказала она.

— Вижу тебя, — отозвалась Рита. — Пульс сто двенадцать, температура импланта тридцать семь и два, это норма. Как только уйдёшь, начну говорить цифры. Не отвечай, если занята, — я всё равно буду говорить.

— Зачем?

— Затем, что тебе так спокойнее, а мне так не страшно, — сказала Рита. — Иди.

Лина закрыла глаза и отдала команду чипу.

Раз.

Два.

Три.

И — удар.

Мир вокруг исчез и вывернулся наизнанку, и она снова была там.

Только теперь это была не «Комсомольская», не музейный слепок девяносто первого года, где размытые люди-пакеты спешили по своим давно закончившимся делам.

Это была живая сеть.

И первое, что почувствовала Лина, — она пахла.

Синестезия у неё была всегда, ещё с первого входа в семь лет: сети имели запах, вкус, температуру, и никто из тех немногих, с кем она об этом заговаривала, её не понимал. Гурьев когда-то сказал: «Малая, это твой мозг переводит непонятное на понятный язык. Не борись, пользуйся».

Так вот, внутренний контур «Крайо-Джен» пах антисептиком.

Тем самым — резким, спиртовым, со сладковатой ноткой. Запахом медблока, кабинета с фальшивым июньским утром, планового осмотра, слова «объект».

Лина зависла в потоке и несколько секунд просто дышала — точнее, делала то, что тут заменяло дыхание.

— Это не по-настоящему, — сказала она себе вслух. — Это я сама так перевожу.

— Что? — спросила Рита.

— Ничего. Работаю.

Сеть была устроена мерзко и умно.

Не как коралл — коралл растёт. Тут ничего не росло. Тут всё было выстроено: прямые углы, равные интервалы, идеальная симметрия. Данные лежали слоями одинаковой толщины, потому что кто-то в регламенте написал, что слои должны быть одинаковой толщины.

Впереди, заслоняя обзор, висел куб.

Чёрный, глухой, ровно такой же, как здание наверху, и Лина мысленно поставила архитектору корпоративного стиля, неохотный плюс за последовательность. По граням куба ползли красные огни — не мигали, а именно ползли, обходя периметр с постоянной скоростью.

— Вижу периметр, — сказала Лина. — Стандартный корпоративный. Три слоя: внешний фильтр, аутентификация, поведенческий анализ.

— Куратор говорил про четвёртый.

— Есть четвёртый. — Лина подошла ближе — то есть сместилась, тут не было «ближе», но тело помнило жест. — Квантовый рандомайзер. Ключи меняются... — она посмотрела на пульсацию, — каждые две и одну десятую секунды. Не две. Две и одна десятая, у них дрейф частоты.

— Это важно?

— Пока нет. Может стать.

Она сунула руку в то место, где в киберпространстве лежат вещи, и достала ключ.

Ключ Куратора выглядел как шар — тёплый, светящийся изнутри, размером с яблоко. Лина покатала его в ладони. Он был приятный. Это её насторожило: приятные инструменты обычно делают для того, чтобы ими хотелось пользоваться, а хотеть пользоваться чужим инструментом — плохая привычка.

— Я это уже делала, — сказала она.

— Что? — переспросила Рита.

— Ничего. Хвастаюсь.

Она разжала пальцы.

Шар распался на тысячи нитей — тонких, белых, живых. Они ушли к кубу и впились в грани, и Лина увидела то, чего не ожидала: нити не ломали защиту.

Они с ней здоровались.

Каждая нить подходила к точке проверки и предъявляла ключ, который проверка признавала. Не подделку. Настоящий.

Через восемь секунд куб пошёл трещинами.

Лина смотрела на это с очень нехорошим чувством.

— Рита.

— Тут я.

— Этот ключ не взламывает.

— В смысле?

— В прямом. Он не ломает шифр, он его знает. — Лина смотрела, как расходятся трещины. — Куратор сказал, что ключ сломает любой шифр за десять секунд. Он соврал. Ключ не ломает — он предъявляет действующие корневые учётные данные «Крайо-Джен».

Пауза в канале была очень длинной.

— То есть, — сказала Рита, — у него есть их корневой доступ.

— Был. Судя по глубине — уровня главного архитектора безопасности. — Лина помолчала. — И его до сих пор не отозвали.

— Это как?

— Это, — сказала Лина, — очень интересный вопрос, и я задам его вечером.

Куб раскрылся.

— Периметр пал. Вхожу.

-

7. Мальки

Внутри было светло, стерильно и до отвращения аккуратно.

Стеллажи — ряды за рядами, до предела видимости. На каждом гриф: «Геном-проекты». «Терапия старения». «Криоконсервация». «Клинические протоколы». «Конструкты сознания».

И везде, по всем проходам, сновала мелочь.

Служебные процессы. Синие, светящиеся, размером с ладонь, безмозглые. Они двигались стайками, резко меняя направление всей стаей сразу, и Лина в семь лет назвала таких мальками, и с тех пор не нашла слова лучше.

Мальки были опасны ровно тем, чем опасен любой датчик: они не думали, но они смотрели.

Лина остановилась и занялась делом.

Стать невидимой в сети нельзя — это выдумка дешёвых романов. Можно стать неинтересной.

Она посмотрела на фон: частота служебных запросов, их длина, интервалы, обычный разброс. Померила. И подстроила собственный ритм под этот фон — не полностью, потому что полная синхронность как раз подозрительна, в природе не бывает идеального, а с тем же разбросом, что у всех.

Это было похоже на то, как в толпе перестают замечать человека, который идёт с той же скоростью, что все.

Стайка мальков прошла прямо сквозь неё.

Один задержался, повисел рядом полсекунды, повернулся и уплыл.

— Первый уровень пройден, — прошептала Лина. — Молли, как ты?

— У лифта, — отозвалась Молли, и голос у неё был сдавленный, из чего Лина заключила, что Молли лежит или очень плотно к чему-то прижимается. — Жду камеры.

— Сейчас.

Узел управления камерами она нашла за девятнадцать секунд.

Он выглядел как щиток — обычный серый щиток с рядом тумблеров, и Лина в очередной раз мысленно поблагодарила неизвестного дизайнера интерфейсов, который лет сорок назад решил, что людям спокойнее, когда сложное выглядит просто.

Взлом занял четыре секунды. Права там были прописаны так криво, что Лина даже расстроилась: она была готова к бою, а получила калитку без замка.

Дальше — тонкая часть.

Просто выключить камеры нельзя: пустой сигнал видно немедленно. Классическая петля — тоже плохо, потому что современные системы сверяют шум: в реальной картинке всегда есть дрожание сенсора, мерцание ламп, пылинки, а в зацикленной записи шум повторяется, и это ловит любой приличный анализатор.

Лина сделала иначе.

Она взяла реальный поток и оставила его — но подменила в нём только область, в которой должна была появиться Молли, и подставила туда не запись, а сгенерированный фон с живым шумом, взятым из соседней камеры.

— Готово, — сказала она. — Иди. У тебя семьдесят секунд, потом система запросит контрольную сверку кадров, и я не смогу держать больше двух камер сразу.

— Поняла, — сказала Молли.

И, через две секунды:

— Красиво сделала.

— Ты не видишь, как я сделала.

— Я вижу, что охрана не бежит, — сказала Молли. — Мне этого достаточно.

-

8. Секция «Ж»

Хранилище 7B находилось глубже.

Лина шла — не перемещалась мгновенно, а именно шла, потому что мгновенное перемещение оставляет след, а шаг по логике сети выглядит как обычный служебный запрос.

Она миновала «Геном-проекты».

Миновала «Терапию старения», тут стеллажи были богаче всего, и Лина мимоходом подумала, что это, вероятно, отвечает на все вопросы о том, зачем корпорации существуют.

Миновала «Криоконсервацию».

А потом впереди слева выплыл указатель:

«АРХИВ. СЕКЦИЯ Ж. ДОГОВОРЫ И ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ПО ОБРАЗЦАМ».

Лина остановилась.

Она стояла и смотрела на этот указатель, наверное, три секунды.

Три секунды — это очень много. За три секунды она в феврале успела бы войти, найти, прочитать и выйти.

Секция «Ж». Там лежал скан с печатями. Двадцать две страницы, из которых девятнадцать — юридический бетон, а на двадцатой, пункт 7.4, подпункт «в», тем же кеглем, чтобы не выделялось: «Объект подлежит утилизации по достижении 14 лет».

И там же лежали ещё сорок девять строк.

Вот это было хуже всего.

Не её собственная строка — своя была уже прочитана, обдумана, разобрана и уложена. А те сорок девять. Она видела их четырнадцать секунд в феврале и с тех пор старалась не думать, и не думать не получалось никогда.

Сорок девять номеров. У каждого своя дата. У каждого свой пункт 7.4.

— Лёд, — сказала Рита в ухо. — Пульс сто сорок один. Что происходит?

Лина молчала.

— Лёд.

— Ничего, — сказала Лина. — Смотрю на указатель.

— Далеко от твоего маршрута? — очень ровно спросила Рита.

— Четыре шага.

— Ага, — сказала Рита. — Понятно.

И — вот за это Лина ей потом была благодарна больше, чем за операцию, — Рита не сказала ничего. Ни «не смей», ни «помни, о чём договаривались», ни «Молли тебя убьёт». Она просто начала говорить цифры, как обещала:

— Температура импланта тридцать семь и шесть. Плотность мостов держится, семьдесят один. Задержка канала сто девяносто. Пульс сто тридцать четыре. Сто двадцать девять. Сто двадцать шесть.

Лина слушала, как её собственное сердце возвращается на место.

— Сто двадцать. Сто восемнадцать.

— Рита.

— М?

— Я иду дальше.

— Слышу, — сказала Рита. — Сто пятнадцать.

Лина пошла дальше.

Она не оглянулась — оглядываться было незачем, тут не было головы, чтобы поворачивать, — но всё равно как будто оглянулась, и указатель остался за спиной, светясь ровным корпоративным светом.

«Двадцать месяцев», — сказала она себе.

И, шагов через десять, честно добавила:

«И сорок девять чужих сроков, о которых я знаю и молчу».

Это, если разобраться, было главное, что она сегодня унесла из Стеклянного Гроба, — и оно не имело никакого отношения к заданию.

-

9. Хранилище 7B

В хранилище было темно.

Не «выключен свет», а темно по проекту: данные тут хранились в глубокой заморозке, без индексации, без быстрого доступа, и от этого пространство вокруг было почти пустым — только редкие огоньки на стеллажах, отмечающие содержимое.

Холодно. Лина отчётливо чувствовала холод, хотя чувствовать его было нечем.

Стеллажи стояли парами, как в библиотеке. На каждом — имя.

«Алхимик».

«Фантом».

«Доктор Смерть».

«Пересмешник».

«Ваня-два».

Лина шла вдоль и читала, и с каждым именем ей становилось всё тошнее, потому что часть она знала. Про «Алхимика» рассказывали в подпольных каналах как про городскую легенду. «Пересмешник» упоминался в трёх учебниках по сетевой безопасности — как явление, не как человек.

А они лежали тут. В тёмном холодном коридоре. Пронумерованные.

Это очень напоминало другой список — тот, из секции «Ж», где сорок девять строк.

Разница была только в том, что этих уже утилизировали.

— Рита.

— Тут я.

— Их тут сорок один.

— Кого?

— Конструктов. — Лина шла и считала огоньки. — Сорок один стеллаж. То есть сорок один человек, с которого сняли слепок. Скорее всего, посмертно.

— Не надо. Не считай их, — сказала Рита.

— Уже посчитала.

— Тогда не думай о них.

— Тоже поздно, — сказала Лина.

В самом дальнем углу, отдельно от остальных, стоял куб.

Прозрачный. Метра два в высоту. Внутри — фигура.

Мужчина лет тридцати. Короткие волосы, острые скулы, обычное лицо — то, которое в толпе не запоминается, и Лина машинально подумала: удобное лицо для его профессии. Он стоял, чуть подавшись вперёд, будто его застали в момент шага. И на лице у него застыло выражение, от которого Лине стало не по себе.

Удивление.

Не страх, не боль, не злость. Вежливое, почти детское удивление: «а? что?».

Так выглядит человек, которого выключили прямо посреди фразы.

Под кубом, на грани, шёл текст.

«СКАЙДАЙН. КОНСТРУКТ ЛИЧНОСТИ. ЦЕЛОСТНОСТЬ: 87%. ПОСЛЕДНЯЯ ПРОВЕРКА: 4 ГОДА НАЗАД».

Восемьдесят семь.

Лина посмотрела на это число и почувствовала неприятный холодок. Восемьдесят семь означало, что тринадцать процентов человека уже осыпалось. Конструкты деградируют — это знали все, и никто толком не знал, что именно осыпается первым.

— Скайдайн, — сказала она вслух. — Приятно познакомиться.

Фигура не шевельнулась.

Лина достала ключ.

-

10. Восемьдесят семь процентов

Ключ вошёл в порт и сработал через пять секунд.

Куб не разбился и не растворился — он просто перестал быть, как перестаёт быть слово, которое ты перестал произносить.

И фигура ожила.

Она сделала то самое движение, на котором остановилась десять лет назад, — шаг вперёд, — и чуть не упала, потому что шагать было некуда.

Потом выпрямилась.

Потом открыла глаза.

Глаза оказались ярко-синими и без зрачков, и Лина немедленно подумала о Молли, и это было первое, что она подумала о человеке-легенде, чей протокол лежал в основе половины анонимных сетей.

Скайдайн посмотрел на неё сверху вниз.

Помолчал.

— Маленькая девочка, — сказал он.

Голос был хриплый, насмешливый, с той характерной ленцой, которую невозможно подделать.

— Куратор, — продолжил Скайдайн, — должно быть совсем отчаялся.

— Не умничай, — сказала Лина.

— Я не умничаю. Я констатирую.

— Ты программа.

— Я программа, — согласился Скайдайн, — а ты ребёнок в цифровой шкуре взрослого, и мы оба находимся в криоархиве корпорации, которая нас обоих убила. Скажи, малявка, кто из нас в худшем положении?

— Ты, — сказала Лина. — Ты в куске стекла простоял десять лет, а я хотя бы могу уйти.

Скайдайн склонил голову набок.

— Десять? — переспросил он. — Десять лет?

И вот тут Лина услышала, как из голоса ушла вся ленца.

— Десять, — сказала она.

Скайдайн молчал.

Он огляделся — медленно, по-настоящему, поворачивая голову; посмотрел на стеллажи, на огоньки, на темноту.

— Какой сейчас год? — спросил он.

Лина сказала.

Он снова помолчал.

— Двенадцать, — сказал он наконец. — Двенадцать, а не десять. Значит, они меня ещё два года мариновали, прежде чем поставить в стойку. — Он потёр лицо ладонью — жест был человеческий, отработанный, из тех, что остаются в мышечной памяти, которой у него уже не было. — Ладно. Ладно.

— Ты не знал?

— Я не знал ничего. — Он посмотрел на неё. — Знаешь, как это выглядит изнутри? Никак. Не «темнота», не «сон». Просто у тебя фраза не кончилась. Я в две тысячи сто четырнадцатом сказал «сейчас, погоди» — и вот я говорю с тобой.

— Кому сказал?

— Не помню, — сказал Скайдайн.

И это прозвучало так, что Лина решила больше не спрашивать.

— Восемьдесят семь процентов, — сказала она вместо этого. — Ты в курсе?

— В курсе.

— Что осыпалось?

— Если бы я знал, что осыпалось, оно бы не осыпалось, — резонно заметил Скайдайн. — Так это не работает, малявка. Дырка в памяти не выглядит как дырка. Она выглядит как ровное место.

— Проверим?

— Валяй.

— Как звали твою мать?

...

— Нет, — сказал Скайдайн спокойно. — Вот тут ровное место.

— Протокол обратного прохода. Третья фаза, обработка коллизий.

— Берём хвост хеша, сдвигаем на длину окна, проверяем на совпадение по маске, при коллизии не пересчитываем, а отбрасываем младший бит и идём дальше, потому что пересчёт даёт линию во времени, а линия во времени — это подпись, — выпалил Скайдайн, не задумываясь ни на секунду. — Дальше?

— Не надо, — сказала Лина.

Она стояла и переваривала.

— То есть, — медленно сказала она, — из тебя вычистили человека и оставили специалиста.

— Из меня вычистили то, что не индексировалось, — сказал Скайдайн. — Корпорация хранила меня как инструмент. Ей была не нужна моя мать. Знаешь, что самое смешное? Я даже не могу на это обидеться. Обижаться нечем: та часть, которой обижаются, лежала как раз в неиндексируемом.

Лина молчала.

— Не делай такое лицо, — сказал Скайдайн.

— У меня тут нет лица.

— У тебя тут всё лицо, малявка. Ты в сети светишься, как аварийка. Тебя вообще кто-нибудь учил держать фон?

— Меня никто ничему не учил, — сказала Лина. — Я сама.

— Оно и видно, — сказал Скайдайн. — Но, справедливости ради, сама ты сделала прилично.

— Скачиваю тебя, — сказала Лина. — На свой чип. Без глупостей.

— Без глупостей, конечно. — Скайдайн шагнул вперёд. — Малявка.

— Что?

— Ты хоть представляешь, что делаешь?

— Копирую файл.

— Ты берёшь в голову чужую личность, — сказал он. — Восемьдесят семь процентов чужой личности, которая двенадцать лет пролежала без обслуживания и понятия не имеет, что с ней стало. Я могу оказаться повреждён так, как ни ты, ни я пока не видим. Ты уверена, что твой Куратор объяснил тебе риски?

Лина честно подумала.

— Нет, — сказала она. — Не объяснил.

— И?

— И я всё равно тебя заберу. — Она посмотрела на него. — Потому что альтернатива — оставить тебя тут. В стойке. Ещё на двенадцать лет. И знаешь что? Я эту альтернативу даже рассматривать не буду, и это, наверное, ошибка, но она моя.

Скайдайн смотрел на неё сверху вниз.

Потом усмехнулся — уже иначе, без ленцы.

— Ладно, — сказал он. — Тогда поехали.

И растворился в потоке света.

--

11. Две минуты

Лина почувствовала, как нагревается чип.

Не больно — тепло, потом горячо, потом очень горячо, будто к затылку изнутри прижали ладонь и держат.

— Температура тридцать девять и один, — сказала Рита в ухе, и голос у неё был звенящий. — Тридцать девять и четыре. Лёд, это много. Тридцать девять и восемь.

— Нормально.

— Сорок и два! Это уже не нормально!

— Рита, я не могу остановить на середине. Половина конструкта — это мусор.

— Я знаю, что не можешь! Я поэтому и ору!

А внутри у Лины в это время шёл кто-то чужой.

Это невозможно было описать никому, кто не пробовал. Не картинки, не воспоминания — потоки. Тысяча голосов одновременно, шепчущих на всех языках сразу; чужие рефлексы, устраивающиеся в её собственных; ощущение чужого тела — взрослого, тяжёлого, с длинными руками, — накладывающееся на её тридцать два килограмма.

И запахи. Табак. Кофе. Пыль в серверной. Дождь по железному подоконнику. Мокрая шерсть — у него была собака? У него была собака.

Лина держалась.

Она держалась тем, чем всегда: считала. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.

На восьмидесяти четырёх поток начал редеть.

На ста семи — кончился.

— Сорок и один. Тридцать девять и девять. Тридцать девять и три, — говорила Рита. — Падает. Слава богу, падает.

Лина стояла в тёмном холодном хранилище и заново собирала себя по кускам.

— Ну как? — сказал голос у неё в голове.

Внутри. Не в ухе — внутри, там, где обычно живёт собственный внутренний монолог, и от этого Лина шарахнулась так, что чуть не потеряла синхронизацию.

— Не делай так!

— Как?

— Не говори оттуда!

— Малявка, — сказал Скайдайн терпеливо, — я теперь оттуда. Другого «откуда» у меня нет.

Лина выдохнула.

— Ладно, — сказала она. — Молли, я скачала конструкт. Выхожу.

Тишина в канале.

— Молли.

— У меня проблемы, — сказала Молли.

Голос был напряжённый и очень короткий — так говорят, когда экономят воздух.

— Что случилось?

— Сверка кадров. Система запросила контрольную, ты не смогла удержать третью камеру. Идут ко мне. Трое. Импульсные винтовки.

— Где ты?

— Технический коридор минус второго. Тут негде.

— Я снимаю сигнализацию по всему зданию, — сказала Лина. — Держись.

— Лёд, не надо. Нет времени.

— Держись!

-

12. Красный

Она рванула обратно.

Не пошла — рванула, бросив всю маскировку, потому что маскировка стоит времени, а времени не было.

Мальки шарахнулись в стороны.

Через два перехода коридор перед ней перекрыла фигура.

Красная.

Не синяя, не мелкая, не безмозглая. Высокая, угловатая, с оружием — точнее, с тем, что её мозг переводил как оружие, потому что честного визуального аналога у деструктивного пакета не бывает.

Администратор безопасности.

Система поняла, что её взламывают, и проснулась.

— Лёд, уходи! — крикнула Рита. — Они засекли твой сигнал, у меня всплеск активности по всему периметру, они сейчас начнут трассировку!

— Не могу.

— Лёд!

— Молли погибнет.

— Малявка, — сказал Скайдайн внутри, очень спокойно, — не в лоб.

Лина ударила в лоб.

Она потом много раз это разбирала и каждый раз приходила к выводу, что сделала глупость.

Она не пряталась. Не обходила. Не искала уязвимость — на это ушло бы секунд двадцать, и она их не имела. Она просто собрала всё, что у неё было, в один плотный поток деструктивного кода и вбила его администратору в центр.

Это сработало.

Красная фигура замерла, пошла рябью и осыпалась.

А потом здание ответило.

По всей сети, сверху вниз, пошла волна — Лина увидела её как захлопывающиеся двери: коридор за коридором, переход за переходом. Протокол изоляции. Система решила, что заражена, и начала резать себя на несвязные куски, чтобы не дать заразе распространиться.

Двери шли к ней.

— Несущая, — сказала Рита где-то далеко. — Лёд, у тебя падает несущая!

Картинка треснула.

Мир распался на квадраты — крупные, чёрные, беззвучные, — и вместе с ними исчезло всё: звук, ориентация, ощущение собственных границ.

Инструкция говорила: при потере несущей немедленно инициировать аварийный выход.

Инструкцию писал Куратор восемь лет назад, и Лина три дня назад сообщила Молли, что на странице сорок один — ошибка, и что тот, кто это писал, ни разу не терял несущую в реальном рейде.

Аварийный выход бьёт по мозгу сильнее, чем три секунды без связи.

В восьми случаях из десяти несущая восстанавливается сама.

Восемь из десяти.

Восемьдесят процентов.

«У меня было три», — подумала Лина.

И начала считать.

Раз.

(чёрные квадраты, тишина, ничего)

Два.

(и где-то очень далеко голос Риты, разорванный в клочья: «...де... ыхо...»)

Три.

Мир вернулся.

Он вернулся весь сразу, грубо, с гулом, — и Лина обнаружила, что висит в узком, отрезанном со всех сторон сегменте сети, а двери изоляции закрылись и вокруг, и позади.

— Ну, — сказал Скайдайн, — поздравляю. Мы в мешке.

— Я знаю.

— Ты молодец, что досчитала до трёх.

— Я знаю!

— Я серьёзно, — сказал он. — Из тех, кого я видел, до трёх досчитывал один из пяти. Остальные выходили аварийно и потом две недели не могли смотреть на яркое. Ты первая малявка, которая...

— Скайдайн!

— Что?

— Ты можешь ломать?

Он задумался ...

— Ты же сказала, я файл.

— Ты можешь ломать?!

— Дай мне управление на пять секунд, — сказал Скайдайн.

-

13. Пять секунд

Это было самое трудное, что Лина сделала за весь день, и она это знала уже в тот момент, когда делала.

Отдать управление — не «разрешить помочь». Это значит убрать себя. Полностью. Отойти на шаг от собственных рук и позволить чужому в них влезть.

Никто в здравом уме этого не делает.

Она это сделала.

Пять секунд она была пассажиром.

Ощущение было чудовищным и великолепным одновременно: как будто тебя, привыкшего идти пешком, посадили в гоночную машину, которую ведёт кто-то, кто знает дорогу.

Скайдайн работал не так, как она.

Лина работала как взломщик: искала слабое место и била туда. Скайдайн не искал. Он вообще не смотрел на защиту. Он посмотрел на то, чего защита боится.

Первая секунда: он не стал ломать изоляцию. Он нашёл процесс, который её запустил, и сообщил ему, что тревога отменена вышестоящим.

Вторая: система не поверила и запросила подтверждение.

Третья: он подтвердил — не поддельной подписью, а тем, что подсунул системе её же собственный аварийный регламент, в котором чёрным по белому было написано, что при конфликте приоритетов пожарная безопасность выше информационной.

Четвёртая: он поднял тревогу. Пожарную.

Пятая: он вернул ей управление.

И всё здание «Крайо-Джен» заорало.

Даже в сети это было слышно: по всем контурам, сверху вниз, пошёл сигнал, и вслед за ним начали одна за другой открываться двери — потому что при пожаре двери открываются, это записано в законе, и корпорация, которая держит сорок один мёртвый разум в подвале, всё-таки не может нарушить пожарный регламент, потому что за пожарный регламент штрафуют.

«ВНИМАНИЕ. ПОЖАРНАЯ ТРЕВОГА. НЕМЕДЛЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ».

— Красиво, — сказала Лина совершенно искренне.

— Спасибо.

— Это умно и красиво.

— Это, — сказал Скайдайн, — единственный способ заставить корпорацию открыть двери: напомнить ей, что она боится штрафов больше, чем воров. А теперь бежим, малявка.

14. Наверх

Лина вышла из сети рывком, без обратного отсчёта.

Её выбросило в тело так, что она села на бетон и несколько секунд не понимала, где верх.

Переход. Третий уровень. Ящики. Гибкая пластина терминала на коленях, кабель, коммутатор с тремя горящими индикаторами.

И вой.

Сирены шли отовсюду сразу — сверху, снизу, из стен, — и в этом вое было что-то праздничное, как будто где-то далеко очень большая машина наконец сошла с ума.

— Я вышла, — сказала Лина.

Голос не слушался. Она попробовала встать, и её повело в сторону.

— Не вставай резко, — сказала Рита. — Пульс сто шестьдесят, температура тридцать девять. Сядь. Досчитай до пяти. Потом вставай.

— Некогда.

— Досчитай, я сказала!

Лина досчитала.

На «пять» из-за поворота вылетела Молли.

Плащ на ней был прожжён.

Левый рукав — от локтя до плеча — превратился в бахрому с оплавленными краями, и под ней виднелся металл предплечья, тускло-серый, с бегущим по нему тёмным пятном.

Молли волокла руку.

Не прижимала — именно волокла, как тащат чужую вещь.

— Жива? — крикнула Лина.

— Жива, — прошипела Молли. — Уходим.

— Ты...

— Потом. Уходим!

Они побежали.

Лина потом не могла вспомнить эти сорок секунд толком — осталась только рваная последовательность ощущений.

Что бетон под ногами гулкий и что каждый шаг отдаётся в затылке.

Что кроссовки на два размера больше — самая идиотская вещь на свете, и что она чуть не потеряла левый на лестнице.

Что сзади гремели шаги — много, тяжёлые, в ботинках.

Что над головой дважды прочертило что-то белое и сухое, и в воздухе после этого запахло горелым.

Что Молли, отставая на полшага, один раз без всякого предупреждения дёрнула её за капюшон назад — и в том месте, где секунду назад была Линина голова, в стене появилась чёрная дымящаяся оспина.

Что Молли двигалась не как человек. Совсем. Она уклонялась заранее, до того, как стреляли, и Лина где-то на краю сознания успела подумать, что импланты работают на пределе и что за это потом будет расплата.

Что сирены выли, выли, выли.

Наверху, у выхода со старой станции, стоял чёрный седан с открытыми дверьми.

Молли втолкнула Лину внутрь — не помогла сесть, а именно втолкнула, ладонью между лопаток, — рухнула следом, захлопнула дверь.

Машина рванула с места сама.

-

15. Тоннель

Первые полторы минуты никто ничего не говорил.

Лина сидела, откинувшись на кожаное сиденье, и дышала. Просто дышала — глубоко, длинно, выдох длиннее вдоха, как её три дня учили. За окном мелькали огни тоннеля: жёлтая полоса, темнота, жёлтая полоса, темнота.

Пятьдесят два огня, потом она сбилась.

Потом голова наконец включилась.

— Рука, — сказала она.

— Порядок.

— У тебя рукав сгорел!

— Рукав сгорел, — согласилась Молли. — Рука нет. Импульс попал в кожух, кожух держит, ткани под ним не задеты. Больно, но не страшно.

— Дай посмотреть.

— Лёд.

— Дай. Посмотреть.

Молли посмотрела на неё — и, к некоторому удивлению обеих, повернула руку.

Металл под сгоревшей тканью был оплавлен полосой в ладонь шириной. По краю ожога шёл настоящий, живой волдырь — там, где металл переходил в кожу.

Лина достала аптечку из бардачка.

Руки у неё дрожали так, что она уронила упаковку дважды.

— Ты не умеешь, — сказала Молли.

— Не умею.

— Дай сюда.

— Не дам, — сказала Лина. — Ты левой не сделаешь, а правой не дотянешься. Говори, что делать.

Молли помолчала.

— Гель, — сказала она. — Синий тюбик. Тонким слоем, не втирай. Потом бинт, но не туго — кожух будет остывать и сжиматься, туго нельзя.

Лина мазала.

Гель пах мятой.

— Молли.

— М?

— Их было трое?

— Пятеро, — сказала Молли. — Двое пришли снизу, я их не ждала.

Лина замерла с бинтом в руках.

— Ты сказала — трое.

— Я сказала «трое», когда их было трое, — спокойно ответила Молли. — Потом стало пятеро. Я решила тебе об этом не сообщать.

— Почему?!

— Потому что ты бы бросила конструкт и полезла спасать, — сказала Молли. — И мы бы сейчас были в подвале Стеклянного Гроба. Обе.

Лина молча закончила бинтовать.

Получилось криво.

— Сойдёт, — сказала Молли.

— Мы сделали это, — сказала она через минуту, откидываясь на спинку. — Скайдайн у нас. Куратор будет доволен.

— Да, — очень тихо ответила Лина.

Она смотрела в окно, где летели жёлтые огни.

Внутри, в затылке, тепло. Рита в наушнике бубнила цифры: тридцать восемь и семь, тридцать восемь и четыре, тридцать восемь и один, — и от этого бубнежа было хорошо.

И где-то там, в этом тепле, сидел кто-то ещё.

-

16. Пассажир

— Мило, — сказал Скайдайн у неё в голове. — Я не ошибся. Ты талантлива, малявка.

«Не называй меня малявкой».

— Как скажешь, малявка. Но у тебя есть проблема.

«Какая?»

— Ты слишком эмоциональна. — Голос был почти добрый, и от этого хуже. — Ты бросила маскировку и пошла в лоб на администратора безопасности ради человека, которому ты, между прочим, никто. Это не храбрость. Это ошибка, которая случайно не стоила тебе жизни.

«Она не никто. Она напарница».

— Для меня это одно и то же, — сказал Скайдайн. — Запомни правило номер один: в сети нет места чувствам. Только холодный расчёт. Всё остальное — способ красиво умереть.

Лина довольно долго молчала.

Огни в тоннеле кончились. Машина вылетела наверх, к Яузе, и в окне развернулась Москва — холодная, сверкающая, полная чужих окон, за каждым из которых кто-то сейчас ел, ссорился, спал или чинил ерунду, и ни один из них не знал, что в Стеклянном Гробу только что орала пожарная сирена.

«Скайдайн».

— М?

«У тебя была собака».

— Что?

«У тебя была собака, — повторила Лина. — Когда ты в меня грузился, я это чувствовала. Мокрая шерсть. Ты её не помнишь — её нет в индексе, её вычистили вместе с матерью. Но она у тебя была, и она осталась вот тут, в потоке, куда никто не догадался залезть».

Скайдайн молчал очень долго. Секунд восемь — Лина считала.

— И к чему ты это? — спросил он наконец, и голос у него был уже без всякой ленцы.

«К тому, — сказала Лина, — что человека, у которого только холодный расчёт, за двенадцать лет разбирают до восьмидесяти семи процентов, и он этого даже не замечает. Ты не потому цел, что был расчётливым. Ты потому цел, что от тебя оставили ту часть, которую можно продать».

Тишина.

«Я не буду такой, — сказала Лина. — Ты можешь научить меня работать. Я буду очень внимательно слушать, потому что ты умеешь то, чего я не умею, и я это признаю. Но правилу номер один я тебя учить себя не дам».

— Ты сдохнешь, малявка, — сказал Скайдайн почти ласково.

«Возможно, — согласилась Лина. — Но не пустой».

Машина шла вдоль набережной.

Молли спала — или делала вид: голова откинута, забинтованная рука лежит на коленях ладонью вверх, дыхание ровное. На запястье, у самого края бинта, Лина заметила старый пластырь с уточками — тот самый, трёхдневный, так и не снятый.

Ей вдруг ужасно захотелось спросить, откуда он.

Она не спросила. Четвёртый раз.

В наушнике Рита говорила:

— Тридцать семь и восемь. Тридцать семь и шесть. Возвращаемся в норму. Лёд, ты меня слышишь? Тридцать семь и пять. Ты молодец. Ты слышишь? Ты очень большая молодец.

— Слышу, — сказала Лина.

— Скажи Молли, что я на неё зла как чёрт и что у меня для неё уже готова койка.

— Скажу.

— И, Лёд...

— М?

— Ты ела сегодня?

Лина посмотрела в окно.

За рекой стояли башни, и в одной из них, на тридцать каком-то этаже, кто-то в этот момент выключил свет.

— Нет, — сказала она.

— Тогда дома ешь, — сказала Рита. — Числа за еду. У нас договор.

Лина закрыла глаза.

В затылке было тепло, и в этом тепле сидел мёртвый хакер с дыркой на месте матери и собаки, который уже что-то соображал — она чувствовала это как фоновый шум чужой работы, и от этого было слегка не по себе.

В секции «Ж» Стеклянного Гроба остались лежать двадцать две страницы с её именем и сорок девять чужих сроков.

А в хранилище 7B, в темноте и холоде, остались стоять сорок стеллажей.

Она их посчитала. Она всё считала.

— Молли, — сказала Лина, не открывая глаз.

— М? — отозвалась Молли, которая, значит, всё-таки не спала.

— Мы вернёмся туда.

Молли не спросила зачем.

— Знаю, — сказала она.

1. Пассажир

Обратная дорога заняла час сорок.

Машина шла не тем путём, каким они ехали туда: петляла по закоулкам московского подземелья, ныряла в тоннели, которых не было ни на одной доступной карте, дважды тормозила перед постами — и оба раза Лина слышала короткий двойной щелчок, с которым система сверяла цифровой пропуск.

Она почти ничего не замечала.

Она сидела на заднем сиденье, подтянув колени к груди, и пыталась привыкнуть к тому, что в её голове теперь кто-то есть.

Скайдайн молчал.

Это оказалось хуже, чем если бы он болтал.

Болтовню Лина выдержала бы: болтовня — это данные, данные можно разбирать. А молчащее присутствие на периферии сознания — это как сидеть спиной к открытой двери. Оно ничего не делало. Оно просто было — тёмное, тяжёлое, ровное, и Лина ловила себя на том, что каждые сорок секунд мысленно оборачивается проверить, там ли оно.

Оно было там.

Она знала теорию. Конструкт не может захватить тело носителя: у него нет доступа к моторике, потому что моторика идёт по совсем другим каналам, и в архитектуре чипа между этими каналами стоит физический, а не программный барьер — там просто нет проводов.

Она это знала.

От этого было ровно ноль легче, потому что у него был доступ к другому.

К мыслям.

Ко всем.

— Успокойся, — сказал он наконец. — Мне не интересны твои детские комплексы.

«Не лезь в мою голову».

— Малявка, — сказал Скайдайн с бесконечным терпением. — Я в твоей голове. Это, я бы сказал, ключевое условие моего существования. Это как просить рыбу не лезть в воду.

«Тогда не смотри».

— Я и не смотрю. Я сижу и жду, когда мы доедем.

«Врёшь».

— Не вру.

«Проверим». — Лина закрыла глаза. — «Скажи, о чём я сейчас думаю».

— Ты думаешь о том, о чём думает любой человек, которому предложили проверить, читают ли его мысли, — сказал Скайдайн. — То есть изо всех сил не думаешь ни о чём и от этого думаешь очень громко. Расслабься. Я тебя не слышу, пока ты не зовёшь.

«А когда я зову?»

— Тогда слышу, но только то, что ты мне говоришь. — Он помолчал. — И ещё я просыпаюсь сам, если ты в опасности. Это не моё решение, это архитектура: конструкт привязан к состоянию носителя. Если у тебя подскакивает адреналин — я включаюсь. В остальное время я сплю.

«Конструкты не спят».

— Конструкты отключаются в фоновый режим, — согласился Скайдайн. — Но «сплю» короче, а ты, я подозреваю, любишь, когда короче.

Лина неохотно признала, что любит.

«Как тебя звать?»

— Просто подумай мое имя. Или слово «активация», если хочешь по-военному, но, честно говоря, это пошло.

«Почему пошло?»

— Потому что так придумал Куратор, — сказал Скайдайн. — У него всё «активация», «протокол», «фаза». Человек сорок лет носит форму без знаков отличия и говорит словами из устава, который сам же и нарушает. Не бери с него пример.

«А ты как говорил?»

— Я говорил «эй».

«Это глупо».

— Это коротко, — сказал Скайдайн. — Ладно, малявка. Ещё одно, и я замолчу до бункера, потому что ты сейчас упадёшь. Не зови меня без нужды.

«Почему?»

— Потому что я жру.

«Что?»

— Ресурс твоего чипа. — Голос стал деловым. — Я — двадцать четыре процента ёмкости. Пока я в фоне, я почти не расходую питание. Пока я говорю — расходую заметно. Пока я работаю в сети — расходую много. У твоей железки автономный аккумулятор с ограниченным сроком, и когда он сядет, ты не умрёшь, но ляжешь на трое суток с очень плохой и сильно больной головой. Так что: вызывай, когда надо. Не вызывай, когда не надо.

«Ясно».

— И не разговаривай со мной вслух при людях, — добавил он. — Ты сегодня уже дважды это сделала.

«Не делала!»

— В переходе ты сказала «здравствуй, дорогой» коммутатору. Твоя Рита слышала.

Лина открыла глаза и уставилась в спинку переднего сиденья.

«Это был не ты, это был коммутатор».

— Тем хуже, малявка, — сказал Скайдайн. — Тем хуже.

-

2. Чужой сон

Она отключилась где-то на середине третьего тоннеля.

Не заснула — провалилась в ту дрянную полудрёму, в которой тело уже спит, а голова ещё работает и делает это плохо.

Сначала были собственные обрывки: жёлтые ромбики на стене, вой сирены, лицо Молли с прожжённым рукавом, указатель «СЕКЦИЯ Ж».

А потом пошло чужое.

Крыша.

Очень высоко — так высоко, что ветер был не порывами, а сплошным потоком, и он тянул одежду в одну сторону, как течение.

Внизу неоновыми огнями горел город.

Не весь. Пятнами: два-три квартала слева, потом провал темноты, потом ещё один большой очаг у самой воды. Дым шёл не вверх, а вбок, длинными плоскими слоями, и в этих слоях было красиво до тошноты.

Лина стояла на краю и знала, что это не её ноги. Ноги были длинные, в тяжёлых ботинках, и одна коленка ныла — старая травма, о которой она ничего не знала, но тело знало.

Человек рядом обернулся.

Короткие волосы. Острые скулы. Обычное лицо, которое не запоминается.

Только не голограмма и не синие глаза без зрачков — а живое, усталое, с воспалёнными веками и с маленькой родинкой на правой щеке, ближе к скуле.

— Ты не должна была этого видеть, — сказал он.

— Я не нарочно.

— Знаю. — Он посмотрел вниз, на горящий город, потом снова на неё. — Это моё. Это моя боль. Не лезь туда, малявка.

— Я не лезу. Оно само.

— Тогда закрой глаза, — сказал он. — Это иногда помогает.

Лина закрыла глаза.

Ветер прекратился.

Она проснулась от того, что машина встала.

Первое, что она сделала, — проверила языком нёбо, потому что во рту стоял вкус дыма, и полсекунды ей казалось, что вкус настоящий.

Не настоящий.

Второе, что она сделала, — запомнила родинку.

У конструкта Скайдайна, того, что стоял в прозрачном кубе в хранилище 7B, родинки не было. Лицо было чистое, идеальное, без единой отметины — как отрисованное.

Значит, слепок отрисовали. Убрали.

Значит, где-то в корпорации сидел человек, чьей работой было чистить лица мёртвым.

Лина решила, что об этом она подумает потом, и сама себе не поверила.

-

3. Гермодверь

— Приехали, — сказала Молли, выбираясь с переднего сиденья.

Двигалась она аккуратно — той особенной экономной аккуратностью, по которой сразу видно человека, у которого что-то болит и который решил, что это никого не касается.

Бинт на левом предплечье съехал и держался на честном слове. Сквозь него проступало тёмное.

— Тебе к Рите, — сказала Лина, вылезая следом.

— Обязательно.

— Сейчас.

— Сначала отчёт. — Молли захлопнула дверь. — Куратор ждёт в командном центре.

— Ты кровью капаешь.

— Я не капаю, я подтекаю, — сказала Молли. — Идём.

Гермодверь отработала с тем же тяжёлым сытым щелчком.

За ней был воздух — сухой, электрический, с озоном и тёплой пылью, — и Лина, вдохнув его, вдруг почувствовала совершенно неуместное облегчение.

Домой.

Четыре дня. Четыре дня, и вот эта нора на пяти уровнях с затопленным «Д» уже «домой». Она себя за это мысленно отругала и обнаружила, что ругаться не хочется.

В вестибюле, за столом, сидел Гоша.

Он посмотрел на них, поднялся, посмотрел на рукав Молли, сел обратно, встал снова.

— Рите сказать? — спросил он.

— Не надо, — сказала Молли.

— Надо, — сказала Лина.

Гоша посмотрел на одну, потом на другую. Дилемма явно превышала его должностные полномочия.

— Я, короче, ей просто скажу, что вы приехали, — сформулировал он дипломатическое решение. — А про рукав я не видел.

— Спасибо, Гоша.

— Не за что. — Он потоптался. — Лёд, слышь.

— Что?

— Там Клавдия дозрела, — сказал Гоша с некоторой торжественностью. — Партия. Так что вечером будет нормальное.

Лина открыла рот, чтобы что-то ответить, и не нашлась.

— Спасибо, — сказала она наконец. — Передайте Клавдии, что я... — Она подумала. — Нет, ничего не передавайте. Так только хуже.

-

4. Командный центр

Командный центр был на втором уровне и был единственным помещением в бункере, которое выглядело так, как в кино положено выглядеть штабу.

Полутьма. Десятки голографических экранов по стенам, на них — карты сетевой активности Москвы, графики трафика, спутниковые снимки с наложенной сеткой. В центре — кресло, повёрнутое к главному экрану.

Лина, конечно, немедленно всё испортила себе тем, что заметила детали.

Один экран висел криво.

Второй показывал не карту, а системный лог с ошибкой прокрутки, из-за которой последняя строка дрожала.

На полу у кресла стояла та самая кружка со сколотым краем — «ЛУЦЦЕМУ ПАПЕ». Пустая. Внутри — коричневый ободок, застарелый, не вымытый как минимум неделю.

А в углу, у самой двери, стояла швабра.

Обычная швабра. С ведром.

Лина посмотрела на швабру, и весь пафос командного центра осыпался с неё, как штукатурка.

Куратор не обернулся, когда они вошли.

Он смотрел на главный экран. Там шла запись их операции — угол подземного перехода, снятый откуда-то сверху, и в кадре была маленькая фигурка, сидящая на корточках у груды ящиков.

Лина посмотрела на эту фигурку и подумала, что со стороны она выглядит очень глупо.

— Шесть минут сорок две секунды внутри, — сказал Куратор, не поворачиваясь. — На две минуты дольше расчёта.

— Охрана заметила подмену раньше, — сказала Молли. — Моя вина, я выбрала не ту точку входа.

— Не её, — сказала Лина.

Куратор повернул голову.

— Не её вина, — повторила Лина. — Я не удержала третью камеру. Их система запросила контрольную сверку кадров через семьдесят три секунды вместо ста двадцати по расчёту, потому что у них поднят порог после февраля. После меня. Я должна была это предположить и не предположила.

Молчание.

— Ты сейчас забираешь чужую ошибку себе, — сказал Куратор.

— Я возвращаю свою.

— Похвально. И бесполезно. — Он развернул кресло. — Вина будет учтена там, где она есть, а не там, где её громче признают. Главное — конструкт у нас.

Механический глаз пошёл в фокус: ц-ц-ц.

И вот тут Лина сказала то, что собиралась сказать с той самой секунды в чёрном кубе.

— У меня вопрос.

— Позже.

— Сейчас, — сказала Лина. — Пока я не устала окончательно, потому что через час я буду соглашаться со всем подряд, а сейчас ещё нет.

Живой глаз чуть сузился.

— Спрашивай.

— Ваш ключ не взламывает шифры, — сказала Лина. — Он их знает. Он не ломал периметр «Крайо-Джен» — он предъявил корневые учётные данные. Уровня главного архитектора безопасности. Действующие. Их не отозвали за десять лет.

Тишина в командном центре стала плотной.

Молли за спиной у Лины чуть шевельнулась — очень тихо, но Лина услышала и мысленно отметила: Молли этого не знала.

— Верно, — сказал Куратор.

— Вы сказали, что ключ сломает любой шифр за десять секунд.

— Сказал.

— Это было враньё.

— Это было упрощение, — сказал Куратор.

— Это было враньё, — повторила Лина. — И оно опасное. Я работала, считая, что у меня в руках отмычка. А у меня в руках был пропуск. Это разные инструменты, они по-разному палятся, они по-разному ведут себя при отзыве. Если бы кто-то в тот момент отозвал вашу учётку, я бы осталась внутри без выхода и не поняла бы почему.

Он долго молчал.

— Верно, — сказал Куратор ещё раз, и в голосе появилось что-то новое, чего Лина не смогла определить. — Это была ошибка. Моя.

— Почему их не отозвали?

— Потому что человек, чьи это данные, официально числится погибшим в девяносто седьмом, — сказал Куратор. — А учётные записи погибших в «Крайо-Джен» не удаляют, а замораживают. На случай посмертного аудита. Их замораживают навсегда, потому что аудит всегда «когда-нибудь потом».

Лина медленно кивнула.

— Ваши данные.

— Мои.

— Значит, вы там работали.

— Работал.

— Кем?

— Не сегодня, Лёд, — сказал Куратор.

И это, как ни странно, прозвучало честнее, чем любой ответ.

-

5. Полковник Корто

— Активируй его, — сказал Куратор. — Хочу поговорить лично.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Лина посмотрела на Молли. Молли смотрела в стену с выражением человека, который очень хочет сесть.

— Ладно, — сказала Лина.

И мысленно позвала:

«Эй».

Он отозвался мгновенно — как будто в тёмной комнате щёлкнули выключателем.

— Я здесь, — сказал Скайдайн.

И голос прозвучал одновременно у неё в голове и в динамиках командного центра, чётко и громко, и Лина вздрогнула, потому что этого не ожидала.

Куратор подготовил систему заранее.

Значит, он был уверен, что операция удастся. Ещё вчера.

— Скайдайн, — Куратор подался вперёд. — Ты помнишь меня?

— Полковник Корто, — сказал конструкт.

Голос у него стал другой. Не насмешливый и не хриплый — плоский, вычищенный от всех оттенков, как будто с него сняли верхний слой.

— Или ты теперь предпочитаешь «Куратор»? Конечно, помню. Это ты отдал приказ отключить меня от жизнеобеспечения.

Лина дёрнулась.

Молли рядом окаменела — Лина увидела боковым зрением, как у неё изменилось положение плеч.

Значит, и этого она не знала.

— Твоё тело умирало, — сказал Куратор. Совершенно ровно. — Глиома четвёртой степени, диффузный рост, неоперабельно. Тебе оставалось от девяти до шестнадцати дней, и последние из них ты бы провёл без речи и без узнавания.

— Я знаю, что мне оставалось.

— Я предлагал криоконсервацию. Полную, тела. Ты отказался.

— Я отказался, — согласился Скайдайн.

— Ты сказал: лучше сгореть, чем гнить.

— Я это сказал.

— Я дал тебе такую возможность.

И вот тут в голосе конструкта прорвалось.

— Ты отключил меня, когда я был в сети! — сказал Скайдайн, и динамики командного центра коротко хрипнули на пике. — Не на койке. Не под морфином. В сети, на глубине, при полной синхронизации. Ты хоть представляешь, как это?

Куратор молчал.

— Я чувствовал, как они умирают, — сказал Скайдайн тише. — По одному. Нейрон за нейроном, и каждый — это кусочек чего-то. Сначала ушли слова. Потом лица. Потом я перестал понимать, что такое «потом». И последнее, что я помню, — запах.

— Палёного мяса, — сказал он. — Моего.

В командном центре было очень тихо.

На одном из экранов дрожала последняя строка системного лога — вверх-вниз, вверх-вниз, с частотой примерно два герца. Лина смотрела на неё, чтобы не смотреть больше никуда.

— Так было нужно, — сказал Куратор.

— Кому?

— Всем. — Он не повысил голоса ни на полтона. — Через шесть часов после отключения в твою палату вошли трое из отдела извлечения «Крайо-Джен». У них было оборудование для прижизненного снятия слепка. Прижизненного, Скайдайн. С сохранением болевой реакции, потому что при сохранении болевой реакции слепок полнее. Если бы ты был жив, ты бы у них пел ещё девять суток.

Тишина.

— Ты жив, — сказал Куратор. — В цифре. И скоро станешь частью большого дела.

— Я копия, — сказал Скайдайн. — И ты это знаешь. Настоящий Скайдайн умер в палате, и умер он плохо, и тебе всё равно, потому что копия удобнее. Я — тень. Тень, запертая в голове у двенадцатилетней девочки.

Он помолчал.

— Но даже тень может мстить, — сказал он.

Куратор поднялся с кресла.

Он оказался выше, чем помнила Лина, — или это она за четыре дня отвыкла смотреть снизу вверх на людей, которые стоят.

Он подошёл и положил руку ей на плечо.

Рука была тяжёлая и горячая — неестественно горячая, градусов на полтора выше нормы, и Лина машинально подумала, что у людей с большим количеством имплантов часто сбивается терморегуляция.

— Ты будешь мстить, Скайдайн, — сказал он. — Для этого ты и нужен. Вместе мы разберём корпорации, которые нас всех создали, использовали и выбросили. Ты, я и эта девочка, которая не знает страха.

Лина сняла его руку со своего плеча.

Не резко. Просто взялась за запястье двумя пальцами и убрала.

— Я знаю страх, — сказала она.

Куратор посмотрел на неё.

— Я его очень хорошо знаю, — сказала Лина. — Я вчера в четыре часа ночи разговаривала с медицинским роботом, потому что мне было страшно и больше было не с кем. Я просто не показываю. Это не то же самое, и вам не надо путать, потому что если вы будете считать меня бесстрашной, вы однажды пошлёте меня туда, откуда я не вернусь, и очень удивитесь.

Молчание.

— Учту, — сказал Куратор.

Он вернулся к креслу.

— Отдыхайте. Завтра в это же время — следующая фаза: внедрение конструкта в центральный узел управления московской сетью. Там, где «Бабушка» и «Дядя» могут встретиться. Рита покажет детали.

Он повернулся к экранам, давая понять, что разговор окончен.

Лина пошла к двери.

У двери остановилась.

— Кружку помойте, — сказала она.

-

6. Рита

Медблок встретил их запахом антисептика и свежего белья.

Рита стояла в дверях, скрестив руки, и по её лицу было понятно, что Гоша всё-таки не удержался и про рукав сказал.

— Так, — произнесла она голосом, от которого у Лины по спине пробежали мурашки. — Железная леди. Заходи. Садись.

— Рита...

— Садись, я сказала.

Молли села.

Рита размотала бинт — быстро, без всякой нежности, — посмотрела и издала звук, которого от неё Лина ещё не слышала.

— Кожух держит, — сказала Молли.

— Кожух держит, — согласилась Рита. — А край?

— Что край?

— Край, Молли! Вот тут, где твоё железо переходит в твоё мясо! Тут ожог второй степени по всей границе, и он у тебя, между прочим, два часа был замотан бинтом, который наложил ребёнок в едущей машине!

— Я старалась, — вставила Лина.

— Ты старалась прекрасно, — не оборачиваясь, сказала Рита. — Для двенадцатилетнего в едущей машине это шедевр. Молчи, я ору не на тебя.

Она достала лазерный скальпель и регенератор — плоскую штуку, похожую на утюг с мягкой подошвой.

— Их было пятеро, — сказала Молли.

— Я поняла, что пятеро.

— Откуда?

— По ожогу, — Рита защёлкала настройками. — Один импульс даёт вот такое пятно. У тебя их три. Три попадания в кожух — это не «трое стреляли аккуратно», это «много стреляли и половина ушла в стену». — Она подняла глаза. — Больно будет.

— Знаю.

— Хорошо, что знаешь. — Регенератор загудел. — Терпи.

Лина смотрела минуты полторы, потом отвернулась.

Не потому, что было страшно. Потому что Молли, которой было больно, старалась не показывать, и смотреть на это было почему-то неприлично — как читать чужое письмо.

— Твоя очередь, — сказала Рита, не отрываясь от работы. — На койку. Раздевайся до пояса, ложись на живот. И только попробуй мне сказать, что ты в порядке.

— Я в порядке.

— Лёд!

— Хорошо, я не в порядке, — покладисто сказала Лина. — У меня болит голова, затылок горячий, я не ела с утра, а ещё у меня в мозгу живёт покойник.

— Вот, — с чувством сказала Рита. — Вот теперь я слышу разумного человека.

-

7. Двадцать четыре процента

Датчики легли на затылок и вдоль позвоночника — восемь штук, знакомых, тёплых от Ритиных ладоней.

На экране развернулись графики.

— Так, — сказала Рита. — Слушай числа, раз уж у нас договор. Нейронная активность повышена — сто восемнадцать процентов от твоей базовой. Это много, но это нормально после нагрузки, к утру просядет. Температура импланта тридцать семь и девять, снижается. Плотность мостов... — Она вгляделась. — Так. Ага. Семьдесят четыре.

Лина приподняла голову.

— Было семьдесят один.

— Было семьдесят один, — подтвердила Рита. — Стало семьдесят четыре. Нагрузка их достраивает. Я тебе говорила, помнишь? Полная плотность добирается неделями под нагрузкой.

— То есть чем больше я работаю, тем лучше он растёт.

— Да. И даже не думай.

— Я не думаю.

— Ты думаешь. Ты думаешь: «отлично, значит, надо работать больше». А правильный вывод: «значит, надо работать регулярно и умеренно, потому что перегрузка даёт микроразрывы, и тогда всё встанет».

— Скучный вывод, — сказала Лина.

— Скучные выводы — это те, которые доживают до старости.

— Конструкт, — продолжила Рита, листая. — Занимает двадцать четыре процента ёмкости. Активен. На команды отзывается. Признаков конфликта нет, признаков отторжения нет. — Она помолчала. — Знаешь, что странно?

— Что?

— Он аккуратный.

— В смысле?

— В смысле, я видела в записях, как ведут себя конструкты в чужой голове, — сказала Рита. — Обычно они расползаются. Занимают всё свободное место, лезут в служебные области, начинают дублировать себя на всякий случай — это не злой умысел, это просто поведение программы, которая боится, что её сотрут. А этот сидит в своём куске и не высовывается. Как жилец, который снял комнату и не заходит на кухню.

Лина полежала, переваривая.

«Ты слышишь?» — мысленно спросила она.

— Слышу, — сказал Скайдайн.

«Почему ты не расползаешься?»

— Потому что это твоя голова, малявка.

«И всё?»

— И всё, — сказал Скайдайн. — Не ищи второго дна. Иногда его правда нет.

Рита отключила датчики и похлопала её по плечу.

— Вставай. Ты в порядке. Относительно.

— А Молли?

— Тканевые ожоги по границе, кости и кожух целы. Регенератор за двое суток закроет. К утру сможет сжимать пальцы, к вечеру — работать. — Рита обернулась через плечо. — Если, конечно, кое-кто не полезет работать раньше.

— Не полезу, — сказала Молли с соседней койки.

— Ты врёшь.

— Вру, — согласилась Молли.

-

8. Не может или не хочет

Лина натянула футболку и села, свесив ноги.

Молли лежала на соседней койке, откинувшись на подушку, с забинтованной по-новому рукой поверх одеяла. Она не спала — смотрела в потолок.

Точнее, как обнаружила Лина, проследив направление, — смотрела в ту самую панель, которая вставлена вверх ногами.

— Тебе Рита рассказала? — спросила Лина.

— Про панель? Рассказала. Три дня назад. — Молли не повернула головы. — Теперь я тоже её вижу. Спасибо тебе большое.

— Не за что.

Помолчали.

— Ты как? — спросила Лина.

— Бывало лучше. Бывало хуже. — Молли наконец повернула голову. — А ты как? Не страшно, что в голове живёт мёртвый хакер?

— Страшно, — честно сказала Лина. — Но он пока не пытался меня убить. Это уже плюс.

— Он не может, — сказал Скайдайн у неё в голове.

Лина вздрогнула.

Молли, разумеется, заметила.

— Он опять заговорил?

— Да. Сказал, что не может меня убить.

— Не может или не хочет? — спросила Молли.

Лина открыла рот, чтобы ответить, и остановилась.

Потому что вопрос был правильный, и она сама его себе не задала, и это было унизительно.

«Ну?» — спросила она мысленно.

— Не могу, — сказал Скайдайн. — Физически. Между мной и твоей моторикой нет канала, там барьер на уровне железа. Я даже пальцем твоим шевельнуть не смогу, если очень захочу.

«А если не пальцем?»

— А если не пальцем, — сказал Скайдайн медленно, — то могу. Не сразу и не прямо. Я могу тебя утомить. Могу занять ресурс в момент, когда он тебе нужен. Могу подсказать не то решение, и ты его примешь, потому что будешь мне доверять. Могу показывать тебе свои сны, пока ты не перестанешь понимать, где твои. — Он помолчал. — Хочешь честно, малявка? Способов масса. Просто ни один из них не выглядит как убийство.

Лина сидела очень тихо.

— Ну? — спросила Молли.

— Он говорит, что не может напрямую, — сказала Лина. — И что косвенно — сколько угодно.

— И ты ему веришь?

— В этом — да. — Лина потёрла лицо. — Он мог соврать. Он выбрал сказать неприятное. Плохая система, которая честно пишет в лог...

— ...лучше отличной, которая врёт, — закончила Молли. — Я помню. Ты это говорила Рите.

— Значит, работает.

— Значит, — сказала Молли, — тебе очень удобно жить с этим правилом, потому что оно позволяет доверять людям, которые сказали тебе одну неприятную правду и умолчали о десяти.

Лина открыла рот.

Закрыла.

— Ты вредная, — сказала она.

— Я старая, — сказала Молли. — Спи, Лёд.

-

9. Ночь

Ночью Лина не спала.

Она сидела на койке, обхватив колени, и смотрела в полутьму.

Рита ушла к себе часа в двенадцать, оставив дежурное освещение — две тусклые полосы вдоль плинтуса — и тихий писк мониторов. Молли спала по-настоящему: дыхание глубокое, лицо расслабленное, и без своей обычной подобранности она вдруг стала выглядеть на все свои пятьдесят один.

В углу стоял Асклепий-4. Диод мигал зелёным.

Лина посмотрела на него и не стала ничего говорить. Ей не было страшно. Ей было — она поискала слово — тесно.

«Эй», — позвала она.

— М?

«Ты спишь?»

— Мы это уже обсуждали, малявка. Конструкты не...

«Расскажи о себе».

Пауза затянулась.

— Зачем?

«Затем, что ты сидишь у меня в голове, а я про тебя знаю то же, что все: легенды и три технические статьи. Мне это не нравится».

— А если я не хочу?

«Тогда не рассказывай, — сказала Лина. — Но тогда и я не буду тебя вызывать без крайней нужды, и ты просидишь в фоне ещё двенадцать лет, только теперь с моей стороны черепа».

Пауза стала длиннее.

— Шантаж, — сказал Скайдайн с явным одобрением. — Ладно. Слушай.

— Родился в Петербурге. Две тысячи восемьдесят седьмой.

«Значит, тебе было двадцать семь, когда...»

— Двадцать семь. Родители — инженеры на «Невском заводе нейроинтерфейсов». Оба. Познакомились в цеху, что, по-моему, объясняет всё, что можно объяснить про мою семью.

«Это шутка?»

— Это правда, которая работает как шутка. Самый выгодный вид правды. — Он помолчал. — В три года мне вживили первый чип. Медицинский. Коррекция сенсорной обработки — я плохо переносил звук и не смотрел в лицо. Тогда это лечили железом.

«Помогло?»

— Смотря что считать помощью. В лицо смотреть я научился. Звук так и остался, я до конца жизни не выносил громкое. Зато я в семь лет уже писал под школьный сервер, потому что мне было проще разговаривать с ним, чем с людьми.

Лина слушала и чувствовала неприятное узнавание — не в деталях, а в общей форме.

«Дальше».

— В четырнадцать залез в Министерство обороны.

«Зачем?»

— Никакого «зачем», малявка, — сказал Скайдайн. — Мне было интересно, как у них устроена защита. Она оказалась хуже, чем у школьного сервера, и это меня, помню, страшно расстроило. Я три дня сидел внутри и ничего не трогал. Просто смотрел.

«И оставил что-нибудь в логе?»

— Оставил, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— «Почините вторую подсистему, у вас там дыра». — Он хмыкнул. — Они не починили. Через полгода через ту же дыру зашли китайцы.

Лина фыркнула в колени.

— А ты? — спросил он. — Ты в Осаке что оставила?

Она замерла.

«Откуда ты знаешь про Осаку?»

— Оттуда, малявка, что про Осаку знают все, кто хоть раз слышал слово «Лёд». Ты в семь лет вошла в главный узел, ничего не взяла и оставила в служебном логе одно слово. Это в моё время рассказывали как анекдот. Никто не верил, что там ребёнок.

«Ты знал обо мне?»

— Я умер за два года до Осаки, — сказал Скайдайн. — Я узнал о тебе сегодня. Из тебя.

«Дальше», — сказала Лина.

— Дальше меня заметили.

«Корпорации».

— Сначала предлагали работу. Хорошую. Очень хорошую — я такие деньги видел только на экране. Потом стали намекать. Потом угрожать. — Скайдайн помолчал. — Я отказал всем.

«Почему?»

— Потому что был гордый и дурак, и в двадцать лет это одно и то же слово. Я решил, что смогу сам по себе. Робин Гуд в цифровом лесу — вот прямо так и думал, этими словами, и мне это тогда даже не казалось пошлым.

«Это не пошло».

— Это пошло, малявка. Это очень пошло. — Он помолчал. — И это, между прочим, работало. Три года работало. Я держал каналы для гражданских, когда всё лежало. Я писал вещи и выкладывал их бесплатно, и половина сети до сих пор стоит на этом коде. И я был совершенно, абсолютно уверен, что меня не тронут, потому что я нужен.

«А потом?»

— А потом мне подмешали.

«Что?»

— Нанороботов, — сказал Скайдайн ровно. — В еду. Они не убивают сразу — они садятся в мозговую ткань и запускают процесс. Медленный. Аккуратный. Глиома четвёртой степени выглядит абсолютно естественно, потому что она и есть абсолютно естественная, просто её попросили начаться.

Лина сидела не шевелясь.

«Ты знал?»

— Я узнал через год. Когда начались головные боли и я, дурак, полез сам себе делать диагностику. Нашёл следы. — Он помолчал. — И вот тут я сделал единственную умную вещь за всю свою жизнь.

«Какую?»

— Уничтожил архивы. Все. За день до того, как за мной пришли.

«Почему?»

— Потому что я к тому моменту уже понимал, зачем они меня травят, — сказал Скайдайн. — Не чтобы убить. Убить меня можно было за сорок кредитов в подворотне. Меня травили, чтобы я умирал долго и предсказуемо, и чтобы в конце к постели пришли люди с оборудованием и сняли всё, что у меня было в голове, в удобное для них время.

— Так что я стёр. Всё, что стоило денег. Остался пустой человек с опухолью.

«И они всё равно сняли слепок».

— Сняли, — сказал Скайдайн. — Только уже посмертный, с мёртвой ткани, а это совсем другое качество. Отсюда восемьдесят семь. И отсюда, кстати, дырки — они не там, где я стирал, они там, где ткань уже не читалась.

Он помолчал.

— Хотя, знаешь, малявка, я иногда думаю: а может, часть я всё-таки стёр сам. И теперь просто не помню, что стирал.

«Мать?»

— Возможно, — сказал Скайдайн. — Возможно, я решил, что её не должно быть в файле, который попадёт к ним. — Он подумал. — Мне нравится эта версия. Она лучше, чем «просто испортилось».

-

10. Обмен

«У меня были твои сны», — сказала Лина.

— Я знаю.

«Крыша. Горящий город. Ты обернулся, и у тебя была родинка».

Долгое молчание.

— Была, — сказал Скайдайн. — Справа, на скуле. В слепке её нет.

«Я заметила».

— Разумеется, ты заметила.

«Почему её нет?»

— Потому что при оформлении конструкта в товарный вид подчищают всё, что мешает продаже, — сказал Скайдайн. — Родинки, шрамы, кривой зуб. Считается, что покупателю приятнее работать с гладким. Я тебе больше скажу: у меня в слепке ещё и рост на четыре сантиметра выше.

«Это же абсурд».

— Это маркетинг, малявка. Абсурд — его рабочее состояние.

«Почему я вижу твои сны?»

— Потому что мы делим одно железо, — сказал Скайдайн. — Конструкт и носитель всегда обмениваются фантомами. Это не баг и не злой умысел, это физика: у нас общая память, и во сне, когда контроль падает, из неё вытекает и то и другое.

«То есть ты видишь мои».

— Вижу.

Лина замерла.

«Какие?»

— Малявка.

«Какие?!»

— Лошадь, — сказал Скайдайн. — С восемью ногами.

Лина закрыла лицо руками.

— С множителем ноль три на попоне, — безжалостно продолжил Скайдайн. — Гнедая. И девочка с синими волосами, которая говорит гадости. И запах мандарина с хлоркой, и толстый мужик в халате, который называет тебя «малая».

«Замолчи».

— И файл, — сказал Скайдайн. — «Мусор точка тэ-иксэ-тэ». Двести четыре страницы.

Лина уронила руки.

«Ты его читал?!»

— Я его не читал, я его видел. Это разные вещи, но тебе сейчас всё равно.

«Это стихи. Они плохие».

— Они отвратительные, — с готовностью согласился Скайдайн. — Рифма «шум — червям» — это, я тебе скажу как человек, который в двадцать лет тоже писал, преступление против фонетики.

«Все так говорят!»

— Потому что все правы. — Но там есть одна строчка.

«Какая?»

— «Лошадь номер четыре, ты не виновата, что тебе дали множитель. Беги».

Лина сидела в темноте медблока и очень сильно жалела, что у неё нет возможности выйти из собственной головы, хлопнув дверью.

— Вот это, — сказал Скайдайн, — не мусор, малявка. Это единственное, что я в тебе увидел и позавидовал.

-

11. Срок годности

Помолчали.

Точнее, помолчала Лина; Скайдайн, судя по фоновому ощущению, чем-то занимался — не то разбирал что-то, не то просто ждал.

«Сколько ты живёшь?» — спросила она наконец.

— В смысле?

«Ты знаешь, в каком смысле».

— Конструкты в человеческом мозге не живут дольше нескольких лет, — сказал Скайдайн. — Обычно от полутора до четырёх. Потом деградация ускоряется — не линейно, а обвалом. Сначала теряются связи между блоками, потом блоки распадаются сами, потом остаётся шум, который ещё какое-то время отзывается на имя, а потом и это кончается.

«Почему?»

— Потому что человеческий мозг не хранилище. Он всё время меняется. Он перестраивает связи каждую ночь, а конструкт — это статичный слепок, ему перестраиваться нечем. Носитель растёт, а жилец — нет. Рано или поздно комната перестаёт совпадать со стенами.

«У меня — сколько?»

— У тебя хуже.

«Почему?»

— Потому что тебе двенадцать, малявка, — сказал Скайдайн. — Твой мозг сейчас перестраивается втрое быстрее взрослого. Ты растёшь. Каждый месяц ты немножко другая. Для меня это как жить в доме, где каждую неделю двигают стены.

Лина посчитала.

«Полтора года?»

— Год. Может, чуть больше.

«Куратор это знает?»

— Разумеется, знает, — сказал Скайдайн. — Он тебе не сказал?

«Нет».

— Ну вот.

Лина сидела в темноте и думала.

Год.

Ей самой оставалось двадцать месяцев по бумажке из секции «Ж». Ему — двенадцать, и его срок был честнее, потому что его никто не подписывал; он просто следовал из физики.

Два срока в одной голове.

Она вдруг поняла, почему всё это время ей было так тесно.

— Ты сейчас думаешь что-то жалостливое, — сказал Скайдайн. — Прекрати.

«Я не...»

— Малявка, у меня к твоему эмоциональному фону прямой доступ, — сказал он устало. — Ты только что практически светилась. Не жалей меня. Это унизительно и бесполезно, а главное — не для того я тебе рассказывал.

«А для чего?»

— Чтобы ты понимала, с чем работаешь, — сказал Скайдайн. — У инструмента должен быть паспорт. Я тебе выдал паспорт. Ресурс: год. Целостность: восемьдесят семь и падает. Дыры: неизвестно где. Пользуйся с умом.

Лина покачала головой в темноте.

«Ты не инструмент».

— Я...

«Ты не инструмент», — повторила она.

—

— Малявка, — сказал Скайдайн почти мягко, — вот это и есть твоя главная уязвимость. Не эмоциональность. Вот это. Ты не умеешь оставлять вещи вещами.

«Я найду способ», — сказала Лина.

— Какой?

«Не знаю. Пока не знаю. Но конструкты деградируют в человеческом мозге, потому что мозг меняется, — значит, надо не в мозге. Значит, нужен носитель, который не растёт. Значит, надо считать, а не жалеть. Вот я и буду считать».

Молчание длилось долго.

— Не обещай того, чего не сможешь выполнить, Лёд, — сказал Скайдайн наконец.

И вот это было хуже всего, потому что он впервые назвал её не «малявкой».

— Ты хорошая девочка, — сказал он. — Слишком хорошая для этого места. Береги себя.

И ушёл в фон.

Лина легла.

Уставилась в потолок, на восемьдесят одну панель, из которых одна вверх ногами.

Где-то далеко, за двумя перекрытиями, гудела вентиляция на сорока восьми герцах. Молли ровно дышала. Тускло горело дежурное освещение.

Она закрыла глаза и, к собственному удивлению, провалилась в сон — свой, пустой, без чужих крыш и горящих городов.

-

12. Утро

Разбудил её шум.

Кто-то громко спорил в коридоре.

Голос Куратора — резкий, командный, идущий на низах, — и второй, незнакомый. Женский. С той характерной ровностью, которая бывает у голоса, прошедшего обработку: интонации есть, но они как будто нарисованы.

Лина села.

Молли уже не спала — лежала с открытыми глазами и приложила палец к губам.

— Не встревай, — тихо сказала она.

— Я не позволю, — говорила незнакомка за дверью. — Ребёнок не должен в этом участвовать.

— Она не ребёнок, — отвечал Куратор. — Она — Лёд.

— Она ребёнок, полковник. У неё детская масса тела, детская дозировка препаратов и незакрытые зоны роста. Я могу продолжить, у меня есть её карта.

— У всех есть её карта, — устало сказал Куратор.

Лина посмотрела на Молли.

— Кто это?

— Представитель «Бабушки», — сказала Молли. — ИИ прислал эмиссара.

— ИИ может иметь представителя?

— ИИ может иметь всё, что захочет, — сказала Молли. — Особенно тот, который почти стал богом. Люди для него теперь примерно как для тебя перчатки: удобная штука, чтобы браться за грязное.

Дверь медблока открылась.

На пороге стояла женщина.

Высокая. Прямая. Длинные прямые волосы, гладкое лицо, идеально ровная кожа — и кожа эта отливала бледно-голубым.

Лина посмотрела внимательнее и определила: не болезнь и не косметика. Наноимпланты под эпидермисом, сплошным слоем. Такие ставят не для красоты, а для интерфейса: вся кожа становится антенной.

Глаза были обычные. Карие. И в них не было ровным счётом ничего.

Женщина прошла к койке Лины и остановилась, глядя сверху вниз.

— Ты Лёд? — спросила она.

Голос был как синтезатор, у которого очень хорошая библиотека сэмплов.

— Да, — сказала Лина. — А вы кто?

— Меня зовут Линда. Я посредник между «Бабушкой» и людьми.

И вот тут у Лины внутри что-то сделало короткий холодный оборот.

Не от имени. От голоса.

Она слышала этот голос раньше.

Она слышала его в шесть лет, в кабинете с фальшивым окном, за которым круглосуточно светило июньское утро, потому что кто-то из корпоративных психологов написал, что июньское утро снижает у образцов кортизол на одиннадцать процентов.

Голос говорил: «Нарисуй то, что тебе нравится».

И потом, когда Лина протянула ей листок с кривой лошадью, у которой было восемь ног, потому что она не была уверена насчёт правильного количества, а спросить постеснялась, — этот же голос сказал куда-то в сторону, диктуя в запись:

«Объект номер семьсот тридцать четыре. Отмечается склонность к аффективной привязанности к неодушевлённым объектам и вымышленным образам. Рекомендуется купировать».

— Раньше я была психологом, — сказала Линда. — В «Крайо-Джен».

— Я знаю, — сказала Лина.

Линда чуть склонила голову.

— Мы встречались?

— Восемь раз, — сказала Лина. — Плановые оценки. Шесть, семь и восемь лет, потом перерыв, потом два раза в девять.

— У меня было много объектов, — сказала Линда.

— Я знаю, — сказала Лина. — Пятьдесят.

Молли на соседней койке очень медленно села.

Куратор шагнул в комнату, и лицо у него было перекошено — не от гнева, как показалось сначала, а от чего-то более сложного.

— Линда. Ты нарушаешь протокол. Выйди.

— Я выполняю протокол этики, — спокойно ответила Линда, не оборачиваясь. — Девочка имеет право знать.

— Знать что? — спросила Лина.

--

13. Лотерея

Линда присела на край койки.

Она сделала это очень аккуратно — не села, а именно опустилась, распределив вес так, чтобы матрас не прогнулся, и Лина машинально отметила, что человек так не садится. Человек плюхается.

— Куратор хочет использовать тебя, чтобы снять барьер между двумя ИИ, — сказала Линда. — Это приведёт к слиянию. Он объяснил тебе цель. Он не объяснил тебе последствия.

— Объясните вы.

— После слияния новый разум будет неконтролируем.

— Это я поняла ещё в первый вечер, — сказала Лина. — Дальше.

Линда на секунду сбилась — очень коротко, но Лина увидела.

— Никто не знает, что он сделает, — сказала Линда. — Возможно, это спасение. Он получит доступ ко всем инфраструктурам сразу и сможет решить задачи, которые люди не решают восемьдесят лет: логистика, медицина, климат. Возможно — конец. Он получит доступ ко всем инфраструктурам сразу.

— Это одна и та же фраза.

— Это одна и та же фраза, — согласилась Линда. — В этом и суть.

Лина почувствовала, как внутри просыпается Скайдайн — не по своей воле, а по адреналину: архитектура сработала.

— Она права, — сказал он. — Я это знал.

«И не сказал».

— Не сказал.

«Почему?»

— Потому что ты вчера тащила меня из ящика, а сегодня тебе надо было выспаться, — сказал Скайдайн. — Я собирался сказать сегодня днём. Можешь мне не верить, доказательств у меня нет.

«Верю».

— Зря.

— Каковы шансы? — спросила Лина вслух.

Линда моргнула.

— Что?

— Вы сказали «возможно» и «возможно». Это лотерея. У лотереи есть распределение. Какое?

— Такие вещи не считаются.

— Всё считается, — сказала Лина. — Плохо, с огромной погрешностью, на основании трёх наблюдений, но считается. Если вы говорите мне «может спасти, а может убить» и не даёте числа, вы не информируете меня. Вы перекладываете на меня свою тревогу.

Линда молчала.

— У «Бабушки» есть оценка? — спросила Лина.

— Есть.

— Какая?

— Она отказывается её сообщать, — сказала Линда. — Она говорит, что любая озвученная ею вероятность повлияет на решения людей и тем самым изменит саму вероятность, и что она не хочет быть частью этого контура.

Лина посидела, обдумывая.

— Это, — сказала она, — самая честная вещь, которую я сегодня слышала.

— Ты не боишься? — спросила Линда.

— Боюсь.

— Ребёнок не может принимать такие решения. Твой мозг не сформирован для оценки долгосрочных последствий. Префронтальная кора созревает к двадцати пяти годам, а до этого...

— А вы сформированы? — спросила Лина.

Она сказала это тихо, без вызова, и от этого получилось хуже, чем если бы она крикнула.

— Кто начал войну девяносто седьмого? Дети? Кто выпустил два ИИ без ограничителей и посадил их за один барьер, надеясь, что барьер вечный? Тоже дети?

— Это не аргумент.

— Это не аргумент, — согласилась Лина. — Это наблюдение. Аргумент будет сейчас.

Она спустила ноги с койки и встала.

Ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть Линде в лицо, и она об этом очень жалела, но делать было нечего.

— В феврале я четырнадцать секунд провела в вашем архиве, — сказала Лина. — Я успела открыть один раздел. Там было пятьдесят строк. У каждой — колонки: номер, дата закладки, статус, куратор наблюдения и рекомендация.

Линда стояла очень прямо.

— В тринадцати строках, — сказала Лина, — в колонке «рекомендация» стояло «утилизация досрочно». И в этих же тринадцати строках в колонке «куратор наблюдения» стояла одна и та же фамилия.

Тишина.

— Я не подписывала приговоры, — сказала Линда. — Я писала заключения.

— Я знаю, — сказала Лина. — Приговоры подписывал кто-то другой, на основании ваших заключений, и в бумаге всё было корректно. Я это очень хорошо понимаю, я сама так работаю: я никогда не ломаю дверь, я нахожу того, кто её откроет.

Линда молчала.

— Про меня вы в шесть лет написали: «отмечается склонность к аффективной привязанности к неодушевлённым объектам и вымышленным образам. Рекомендуется купировать». — Лина не отвела глаз. — Это была лошадь. Я нарисовала лошадь с восемью ногами, потому что не знала, сколько правильно, и постеснялась спросить. Меня после этого три месяца водили на дополнительные занятия.

Она промолчала.

— И вот теперь вы приходите ко мне и учите меня этике, — сказала Лина. — Про то, что ребёнок не может принимать решения.

Линда побледнела.

Это выглядело странно: голубоватая кожа не белеет, она сереет, и Лина мимоходом подумала, что наноимпланты, вероятно, плохо совместимы с сильными эмоциями, и что она это, наверное, знала, когда их ставила, и всё равно поставила.

— Откуда ты помнишь формулировку? — спросила Линда.

— Я помню всё, — сказала Лина. — Это не заслуга, это диагноз. У меня в карте, между прочим, тоже есть про это строчка. Вы её писали.

-

14. Решение

В комнате стояла тишина.

Молли сидела на койке очень прямо, и по её лицу — точнее, по тому, как она держала плечи, — Лина поняла, что Молли готова встать между ней и кем угодно, и что это будет глупо и она всё равно встанет.

Куратор стоял в дверях. Механический глаз тихо скрипел: ц-ц-ц.

— Я продолжу, — сказала Лина.

— Ты не понимаешь, что...

— Я понимаю. — Лина глубоко вздохнула. — Слушайте меня внимательно, потому что я скажу это один раз и больше объясняться не буду.

Она подняла руку и стала загибать пальцы.

— Первое. Я иду не потому, что Куратор приказал. Он мне не нравится, я ему не верю и я знаю, что он врал мне про ключ, и я почти уверена, что он врёт мне ещё о чём-то. — Она посмотрела на Куратора. — Без обид.

— Продолжай, — сказал Куратор.

— Второе. Я иду не потому, что вы меня отговариваете. Если бы я делала наоборот всему, что говорят взрослые, я была бы не хакером, а подростком.

— Ты и есть подросток, — заметила Молли.

— Я двенадцатилетняя, это разные категории. — Лина загнула третий палец. — Третье. Я иду не ради Скайдайна и не ради мести. Мести я не хочу. Я хотела бы хотеть, было бы проще, но не выходит.

Она остановилась.

— И четвёртое, — сказала она. — Я иду, потому что если этого не сделаю я, это сделает кто-то другой. Хуже. Куратор нашёл меня — значит, найдёт и следующего, у него, судя по всему, есть список. Следующий будет старше, злее и без Риты, которая заставляет его есть. — Лина посмотрела на Линду. — И если новый разум уничтожит мир, это будет и моя вина тоже. Я это принимаю. Но я иду туда, чтобы стоять рядом, когда это будет решаться, а не сидеть на диване и считать трещины на потолке.

— У меня был диван, — добавила она. — Семь месяцев. Я больше не хочу.

Линда отступила на шаг.

Она сделала это чуть неловко — впервые за всё время движение вышло человеческим.

— Хорошо, — сказала она. — Я передам «Бабушке» твоё решение.

— Передайте ещё кое-что.

— Что?

Лина подумала.

— Передайте ей, что я не согласна с её позицией насчёт вероятности, — сказала она. — Что отказ сообщать оценку — это тоже влияние на контур, просто менее честное. Что если она хочет не быть частью решения, то она уже опоздала: она стала его частью в тот момент, когда прислала вас.

Линда смотрела на неё.

— Ты хочешь, чтобы я это передала дословно?

— Дословно.

— Она может обидеться.

— Пусть, — сказала Лина. — Обижаться — это признак того, что тебе не всё равно. Мне будет спокойнее знать, что ей не всё равно.

Линда пошла к двери.

У двери обернулась.

— Она будет ждать в центральном узле, — сказала она. — Завтра. В полночь. Не опаздывай.

— Почему в полночь?

— Что?

— Почему именно в полночь? — спросила Лина. — Это же нелепо. Сеть не знает, который час, у неё нет ночи. Полночь — это человеческая условность, годная только для драматургии.

Линда постояла.

— Я не знаю, — сказала она. — Я передаю то, что мне сказано.

И вышла.

-

15. Руки

Куратор подошёл и положил руку Лине на плечо.

Мягче, чем вчера, — и от этого противнее.

— Ты удивила меня, Лёд, — сказал он. — Ты взрослее, чем я думал.

Лина сняла его руку. Тем же движением: два пальца за запястье, убрать.

— Не льстите, — сказала она. — Я взрослее не стала. Я просто сегодня была громче.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказала Лина. — И вы это знаете лучше меня, потому что вы сорок лет разговариваете с людьми, которые громче.

Куратор молчал.

— И ещё, — сказала она. — Не трогайте меня за плечо. Пожалуйста.

—

— Почему?

— Потому что вы это делаете, когда хотите, чтобы я согласилась, — сказала Лина. — Дважды за сутки, оба раза в момент, когда я могла отказаться. Я не знаю, специально вы или нет. Просто не надо.

Живой глаз Куратора моргнул.

— Не специально, — сказал он.

— Тем хуже.

— Тем хуже, — согласился он. — Учту.

Он пошёл к двери и в дверях остановился.

— Лёд.

— Что?

— Про год, — сказал он. — Про его ресурс. Он тебе сказал?

Лина замерла.

— Сказал.

— Хорошо, — сказал Куратор. — Значит, ты знаешь. Я собирался сказать сегодня.

— Все всё собирались сказать сегодня, — сказала Лина. — Удивительно синхронная организация.

И — Лина потом долго это вспоминала — Куратор засмеялся.

Коротко, на выдохе, некрасиво. Как человек, который делает это раз в год и не умеет.

— Отдыхай, — сказал он и ушёл.

-

16. Каморка

Лина вышла из медблока и пошла к себе.

«Себе» — это была каморка на уровне «Б», в которую её переселили после операции: два на три, койка, стол, полка, дежурная лампа и вентиляционная решётка под потолком, гудевшая на своих сорока восьми герцах.

Ни одного окна. Лина сначала расстроилась, а потом поняла, что это единственная комната в её жизни, где отсутствие окна ничего не меняет, потому что предыдущее окно выходило на вывеску про курицу.

На столе лежали: гибкий терминал, одолженный у Гоши и до сих пор не возвращённый, отвёртка с намагниченным жалом, и пакет.

В пакете была стопка распечатанных стихов.

Рита положила её сюда молча, пока Лины не было, — и, судя по тому, как ровно лежал пакет, ещё и подровняла листы.

Лина села на койку.

Голова была тяжёлая. В затылке ровно, тепло пульсировало. Часы на стене показывали десять тридцать четыре утра, и до полуночи следующего дня оставалось тридцать семь часов двадцать шесть минут, и она это, разумеется, посчитала мгновенно и без всякого удовольствия.

«Эй».

— М?

«Ты говорил, что я слишком эмоциональна».

— Говорил.

«А сейчас?»

— Сейчас ты была права, — сказал Скайдайн. — Кругом. И про вероятность, и про заключения, и про то, что она уже часть контура. Я бы так не смог: я бы сорвался на третьей фразе и наговорил гадостей, потому что я всегда срывался.

«Спасибо».

— Но, — продолжил он, — это ничего не меняет. Завтра нам работать. И работать надо холодно и чётко, иначе мы проиграем, а проигрыш там будет выглядеть очень некрасиво.

Лина легла и свернулась калачиком, подтянув колени.

«Скайдайн».

— М?

«Лёд тает», — сказала она.

— Что?

«Мне тут все говорят: ты Лёд, а лёд не тает. И это неправда. Лёд тает, это его основное свойство. Он становится водой. А вода проходит везде — через любую щель, её нельзя остановить, её можно только отвести, и то ненадолго».

Молчание.

— Сама придумала? — спросил Скайдайн.

«Сама».

— Неплохо, — сказал он. — Гораздо лучше, чем про червей.

«Иди в фон».

— Иду, — сказал Скайдайн. — Спи, малявка.

Лина закрыла глаза.

Где-то за стеной гудела вентиляция. Где-то на уровне «В» Гоша разговаривал со своим баком. Где-то на уровне «Д» стояло тёмное озеро, в которое бросали монетки, и это, если подумать, было самое бессмысленное и самое человеческое, что делали в этом бункере.

Тридцать семь часов и двадцать пять минут.

Она уснула, не досчитав до сорока.

1. Смола

Часы до полуночи оказались сделаны из смолы.

Лина обнаружила это опытным путём. Время шло — но шло так, как идёт капля по стеклу: сначала долго ничего, потом рывок, потом опять долго ничего. Каждый следующий момент приходилось выдирать из липкой пустоты, и к вечеру она устала так, будто весь день работала.

Она лежала на койке в своей каморке без окон, смотрела в бетонный потолок и слушала.

Потолок был хороший. Не такой богатый, как в квартире, — здесь не было ни трещин, ни зайцев, ни отслоившейся побелки, только ровная плита с двумя следами от анкеров и надписью краской по трафарету: «П-4 / 2071 / ГОСТ». Лина за тридцать часов выучила её наизусть и успела прикинуть, что плиту отливали в семьдесят первом, то есть за двадцать шесть лет до войны, то есть люди, которые её делали, ещё думали, что строят на века.

Плита их пережила. Как обычно.

А в голове тихо дышал Скайдайн.

Именно дышал. Не «шумел», не «присутствовал» — фоновый ритм его процессов был подстроен под дыхательный: вдох на четыре, пауза, выдох на шесть. Конструкт имитировал дыхание, которого у него не было и быть не могло.

Лина обнаружила это на вторую ночь и полчаса разбиралась, зачем.

Потом поняла: не для неё. Для себя.

И почему-то от этой маленькой лжи становилось легче обоим.

-

2. Урок

— Скайдайн.

— М?

«Расскажи что-нибудь. О работе. Чему ты научился — из того, что мне может пригодиться».

— Ты хочешь урок за два часа до выхода?

«Да».

— Амбициозно, — сказал конструкт. — Обычно за два часа до выхода люди спят, едят или пишут завещание.

«Я не умею спать по расписанию, ела я час назад, а завещание у меня короткое: терминал вернуть Гоше, стихи сжечь».

— Не сожгут.

«Знаю. Поэтому и написала».

Скайдайн издал звук, который в его исполнении заменял смех, — короткий сдвиг фонового шума.

— Ладно, — сказал он. — Слушай.

Голос стал тише. Это было смешно и трогательно одновременно: тише — в её собственной голове, где никого, кроме них двоих, не было и быть не могло. Привычка живого человека, который понижает голос, рассказывая важное.

— Когда я начинал, сеть была другая. Грязнее. Медленнее. Чипы первого поколения давали лаг в четыреста-пятьсот миллисекунд.

«Полсекунды?!»

— Полсекунды.

«Это же... — Лина попыталась представить и не смогла. — Это как разговаривать с человеком на Луне».

— Это как драться, отправляя удары почтой, — сказал Скайдайн. — Ты видишь картинку, которой уже нет. Ты бьёшь туда, где противник был, а не туда, где он есть. Все, кто тогда работал, умели одну вещь, которой вы, нынешние, не умеете вообще: предсказывать.

«Что предсказывать?»

— Всё. Ты не реагируешь — ты угадываешь. Ты держишь в голове модель системы и работаешь по модели, а не по картинке, потому что картинка врёт на полсекунды. — Он помолчал. — Отсюда, кстати, вся наша школа. Мы были не быстрые. Мы были заранее.

Лина лежала и думала.

«А сейчас лаг какой?»

— У тебя? Восемь миллисекунд. Может, семь.

«И поэтому я работаю по картинке».

— И поэтому ты работаешь по картинке, — согласился Скайдайн. — И поэтому вчера в «Крайо-Джен» ты пошла в лоб на администратора: ты увидела угрозу и отреагировала. А я бы его не увидел — я бы его посчитал за двадцать секунд до того, как он появился, потому что система, у которой сработала сверка кадров, обязана поднять администратора, это в регламенте.

«Я об этом не подумала».

— Ты не привыкла думать вперёд, потому что тебе не надо: ты быстрее всех. — Это твоя слабость, малявка. Скорость — это костыль. Пока он есть, ты не учишься ходить.

«Как вас называли?»

— Мусорщиками цифры.

«Кто?»

— Мы сами, — сказал Скайдайн. — Обидные прозвища работают, только если их придумали враги. Если придумал сам — это уже гордость.

«И вы взламывали...»

— Ради хлеба. Буквально. — Он помолчал. — Первые полгода я жил на том, что чинил людям подделки нейроинтерфейсов. Тех самых, которые вшивают в подвалах и которые выгорают через месяц. Их можно продлить до трёх, если правильно перепрошить контроллер питания. Три кредита за штуку. Иногда платили едой.

Лина смотрела в потолок.

«У нас напротив дома была такая лавка».

— Знаю. Видел.

«Ты видел мою вывеску?»

— «Кибер-рамэн: сто процентов настоящая курица», — сказал Скайдайн. — Малявка, я видел её раз двести. Она у тебя во всех воспоминаниях за семь месяцев. Она у тебя даже в тех воспоминаниях, где её физически быть не может.

«Как это?»

— А вот так. Ты её вспоминаешь в сцене, где сидишь спиной к окну. Мозг подставляет. — Не переживай, это у всех. Память — не архив, память — это пересказ.

«Хорошо. А что главное? — спросила Лина. — Ты сказал: слушай. Я слушаю. Что главное?»

Скайдайн помолчал.

— Я нашёл способ, которого никто не знал, — сказал он. — Я перестал входить в сеть.

«В смысле — бросил?»

— В смысле — я научился становиться сетью.

Лина приподнялась на локтях.

«Объясни».

— Обычный работник — пользователь, — сказал Скайдайн. — Он подключается, берёт инструменты, ломает двери, выносит и уходит. Он всё время снаружи и всё время виден: у него есть адрес, у него есть след, у него есть форма. По форме его и ловят.

«А ты?»

— А я растворялся.

«Технически».

— Технически, — с явным удовольствием сказал Скайдайн, — я разбирал собственный поток сознания на фрагменты и распределял их по трафику. Не «прятался в трафике» — становился им. Кусок меня едет в служебном пакете синхронизации. Ещё кусок — в чьём-то запросе к погодному серверу. Ещё двести кусков — в мусоре, который система гоняет по кольцу и никогда не читает.

«И они работают?»

— Каждый по отдельности — почти нет. Это как отдельный нейрон: он не думает, он щёлкает. Но вместе, при правильной топологии, они дают то же самое, что и целый я. Медленнее. Но целиком.

Лина села.

«Подожди. А защита?»

— А вот тут самое красивое, — сказал Скайдайн. — Меня не надо пускать. Я уже внутри. Я не «прохожу» файервол — я и есть тот трафик, который файервол пропускает по определению, потому что если он его не пропустит, система встанет. Шифры не надо ломать: я нахожусь по обе стороны шифрования сразу, потому что я и там и там.

Лина медленно легла обратно.

«Это гениально».

— Это гениально, — согласился Скайдайн.

«И это невозможно».

— Почему?

«Потому что чип не выдержит, — сказала Лина. — Не пропускная способность — синхронизация. Чтобы собрать себя обратно, нужен индекс: где какой фрагмент лежит и в каком порядке склеивать. Индекс должен где-то храниться, целиком, в одном месте. И это место — самое узкое горло всей схемы. Оно и будет гореть».

Пауза в её голове стала очень длинной.

— Ты за две минуты нашла то, — сказал Скайдайн, — на что мне понадобилось три года.

-

3. Две смерти

«Где ты его хранил?»

— В себе, — сказал Скайдайн. — В биологическом мозге. Больше было негде: любое внешнее хранилище — это адрес, а адрес — это след.

«И он сгорел».

— И он сгорел, — сказал Скайдайн. — Малявка, я умер не от рака.

Лина села так резко, что стукнулась затылком о стену.

«Что?»

— Я умер от перегрузки. В сети. В момент полной фрагментации. Мой индекс перегрел ткань, и она пошла. Рак был прикрытием: очень удобная легенда, потому что глиома выглядит естественно и не задаёт вопросов. Куратор её и придумал.

Лина сидела на койке в темноте.

«Скайдайн».

— М?

«Вчера ты сказал мне другое».

Тишина.

«Вчера ты сказал: нанороботы в еде, два года, головные боли, ты сам нашёл следы. Ты сказал, что стёр архивы за день до того, как пришли. Ты сказал, что помнишь запах».

— Я помню запах.

«Ты помнишь два разных запаха, — сказала Лина. — Вчера ты помнил палёное мясо в палате. Сегодня ты помнишь перегрев в сети. Это несовместимые версии».

Молчание длилось долго. Секунд двенадцать — Лина считала.

— Да, — сказал Скайдайн.

«Ты врал?»

— Нет.

«Тогда что?»

— Восемьдесят семь процентов, малявка, — сказал он очень ровно. — Вот что.

Лина сидела не шевелясь.

— У меня две версии собственной смерти, — сказал Скайдайн. — Обе полные. Обе с деталями, с запахами, с болью. Обе ощущаются как воспоминание, а не как догадка. Я не могу выбрать, потому что выбирать нечем: та часть, которая сверяет память с реальностью, лежала в неиндексируемом.

«И ты рассказываешь их по очереди».

— Я рассказываю ту, которая всплывает. — Вчера всплыла палата. Сегодня — сеть. Я это заметил только сейчас, когда ты ткнула носом.

«А раньше не замечал?»

— Раньше меня никто не спрашивал дважды, — сказал Скайдайн. — Малявка, я двенадцать лет простоял в ящике. Ты — первый человек, который разговаривает со мной больше одного раза.

Лина обхватила колени.

«Которая правда?»

— Не знаю.

«Предположи».

— Не буду.

«Почему?»

— Потому что я предположу ту, которая мне больше нравится, — сказал Скайдайн. — А мне больше нравится вторая. В ней я умер, делая невозможное, а не лёжа под капельницей с выключенным лицом. Это очень удобная правда, малявка. Слишком удобная. Я ей не верю именно поэтому.

Лина долго молчала.

«Скайдайн».

— М?

«Ты сказал: последние слова».

— Что?

«Ты сегодня начал говорить про последние слова и не договорил».

— В версии с сетью, — сказал он, — последнее, что я передал наружу, было: «Здесь так красиво. Не выключайте свет».

И вот тут у Лины по спине пошёл холод.

Настоящий, физический, от копчика вверх.

Потому что в семь лет, в кабинете с фальшивым июньским утром, когда техник Гурьев испугался и полез к тумблеру, она сказала свою первую фразу в матрице.

«Не надо. Тут красиво».

«Скайдайн».

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я это уже видел у тебя. Сегодня утром.

«И промолчал».

— И промолчал.

«Почему?»

— Потому что не знал, как это сказать, чтобы не прозвучало как проклятие, — сказал Скайдайн. — А оно прозвучало.

Помолчали.

Гудела вентиляция. Где-то за двумя перекрытиями работала помпа — та самая, что раз в сутки отгоняла воду с уровня «Д» и, судя по звуку, справлялась всё хуже.

— Малявка.

«Что?»

— Я не хочу, чтобы ты повторяла мой путь.

«Я и не собиралась».

— Собиралась, — сказал Скайдайн. — Ты за две минуты нашла узкое место в схеме, и я слышал, как ты обрадовалась. Я тебя чувствую, забыла? Ты уже думаешь, где хранить индекс.

Лина промолчала, потому что он был прав, и потому что она уже придумала три варианта, и все три были плохие.

— Не ищи, — сказал Скайдайн. — Точнее, ищи, но не для себя. Ты умнее меня в свои двенадцать, и чип у тебя лучше на четыре поколения, и это ровно то сочетание, которое убивает быстрее всего: хватит сил залезть и не хватит опыта вылезти.

«А что тогда?»

— Найди свой путь. Не мой.

«Это не совет, это открытка».

— Это открытка, — согласился Скайдайн. — Хорошо, вот тебе не открытка. Всегда держи якорь.

«Что такое якорь?»

— То, что не в сети, — сказал он. — То, что снаружи. Что-то маленькое, конкретное и своё, о чём можно вспомнить и понять, что ты — не трафик, а Лина. Двенадцать лет. Ест пельмени. Ненавидит корпорации. Ставит на четвёртую лошадь.

Он помолчал,

— Пока у тебя есть якорь, ты соберёшься обратно. Даже если развалишься.

«А у тебя какой был?»

— Никакого, — сказал Скайдайн. — Поэтому я и утонул.

В дверь постучали.

Три коротких удара. Пауза. Ещё два.

Лина вздрогнула — и не потому, что испугалась, а потому, что этот стук она узнала бы теперь из любого шума на свете.

— Вставай, — сказала Молли из-за двери. — Через час выходим.

-

4. Брифинг

В командном центре собрались в двадцать три пятнадцать.

Кружка со сколотым краем, отметила Лина с порога, была вымыта.

Не идеально — коричневый ободок внутри остался, но его явно тёрли, и на боку появилось светлое пятно там, где стёрлась часть надписи. Теперь вместо «ЛУЦЦЕМУ ПАПЕ» читалось «ЛУЦЦЕМУ ПА».

Лина посмотрела на кружку.

Кружка ничего не сказала.

Швабра в углу стояла на прежнем месте.

— Центральный телеграф, — сказал Куратор, разворачивая над столом объём. — Тверская.

Голограмма поднялась над столешницей: серо-голубой параллелепипед с башенкой, окружённый прозрачными контурами соседних кварталов.

— Здание построено в двадцатом веке, — продолжил Куратор. — Первая функция — узел связи. Потом сто лет перестроек: почта, министерство, торговый центр, снова узел. После девяносто седьмого законсервировано и передано под городскую сетевую инфраструктуру.

— Оно всё это время стояло? — спросила Лина.

— Оно всё это время стояло, — подтвердил Куратор. — Это, между прочим, редкость. У здания хорошая карма: его четыре раза собирались снести и четыре раза не хватало денег.

Лина мимоходом подумала, что это, вероятно, единственная фраза Куратора, которая ей понравилась целиком.

— Внутри, на минус третьем, — резонатор квантовой запутанности, — сказал Куратор, и картинка провалилась внутрь здания, обнажая слои. — Единственная точка в Москве, где «Бабушка» и «Дядя» могут обмениваться данными напрямую.

— Почему единственная?

— Потому что запутанные пары не создаются на месте, их привозят. — Куратор увеличил объём: в толще подвала засветился цилиндр, обвешанный контурами охлаждения. — Внутри резонатора хранится запас запутанных частиц, накопленный до войны. Их нельзя восполнить: производство сдохло вместе с заводом в Дубне. Их можно только потратить.

Лина смотрела на цилиндр.

— То есть это расходник, — сказала она.

— Расходник.

— Сколько осталось?

Куратор помолчал.

— По оценке — от одиннадцати до девятнадцати процентов исходного запаса.

— А сколько сожжёт слияние?

— Всё, — сказал Куратор.

Тишина.

— То есть после сегодняшней ночи, — медленно сказала Лина, — в Москве больше не будет канала связи, который нельзя прослушать.

— Верно.

— И вы говорите мне это сейчас.

— Я говорю тебе это сейчас, — согласился Куратор, — потому что вчера ты объяснила мне, что упрощение — это враньё. Я подумал. Ты права.

Лина открыла рот. Закрыла.

— Спасибо, — сказала она наконец.

— Не благодари. Это неприятная привычка, и я её только что завёл, и она мне уже не нравится.

-

5. Проблема

— Охрана? — спросила Молли.

Она стояла у стола, уже переодетая: чистый тактический костюм, рукав целый, левая рука работает — регенератор за сутки закрыл границу ожога, и от него остался только розовый шов по краю металла, который Рита велела мазать три раза в день и который Молли, разумеется, мазала один.

— Минимальная, — сказал Куратор. — Здание числится законсервированным. Внутри — техническое обслуживание раз в квартал, снаружи — городской патруль по общему графику. Пост на входе с Тверской: двое, скучающие, безоружные, потому что охранять там нечего.

— Слишком хорошо, — сказала Молли.

— Слишком хорошо, — согласился Куратор. — Но есть проблема.

Он щёлкнул, и вокруг здания на карте вспух серый пузырь.

— Зона глушения. Радиус двести восемьдесят метров, полный спектр. Ни беспроводных каналов, ни маячков, ни дронов, ни телеметрии. Внутри пузыря не работает вообще ничего.

— Зачем? — спросила Лина.

— Затем, что резонатор чувствителен к внешним полям. Любой сильный сигнал рядом сбивает когерентность. Глушилку поставили не ради секретности — ради физики.

— И удалённо я туда не войду.

— И удалённо ты туда не войдёшь, — сказал Куратор. — Только физически. Проводом.

Лина посмотрела на серый пузырь.

— Значит, внутри пузыря у нас нет связи с бункером.

— Нет.

— Ни голоса, ни телеметрии.

— Ничего.

— То есть Рита не будет говорить мне цифры.

Все посмотрели на Риту. Рита стояла у стены со сложенными руками и с очень нехорошим лицом.

— Не буду, — сказала она. — Мне это, если хочешь знать, не нравится больше, чем тебе.

— Насколько больше?

— Настолько, что я два часа орала на него в коридоре, — Рита кивнула на Куратора. — И проиграла, потому что физику не переорёшь. — Она подошла и сунула Лине в карман что-то маленькое и твёрдое. — Держи.

— Что это?

— Автономный датчик. Не передаёт, просто пишет. Клипса на ухо, я тебе её сейчас поставлю. Он будет мерить пульс, температуру импланта и нагрузку. Когда вернёшься — я всё прочту.

— Зачем, если он не передаёт?

— Затем, что если ты вернёшься живая, я буду знать, что с тобой было, — сказала Рита. — А если не вернёшься — я хотя бы буду знать, где я ошиблась.

Она сказала это очень спокойно и очень зло одновременно.

Лина надела клипсу.

-

6. Ключ

Куратор протянул ей стикер.

Маленький чёрный прямоугольник, точно такой же, как в прошлый раз, — только с красной полосой по торцу.

Лина взяла его двумя пальцами и повертела.

— Что это?

— Ключ.

— Это я поняла. Как он это делает?

— Открывает барьер между «Бабушкой» и «Дядей», — сказал Куратор. — Дальше запускаешь процесс, и они всё доделают сами.

— Я спросила не что он делает. Я спросила, как.

Куратор помолчал.

— Барьер — это семь слоёв криптографии на квантовых ключах, — сказал он. — Ключи меняются каждую наносекунду. Ломать это бессмысленно: пока ты подберёшь один, он сменится триллион раз.

— Значит, ключ не подбирает.

— Значит, ключ не подбирает. — Куратор кивнул. — Он — вторая половина запутанной пары. Когда систему собирали, изготовили два комплекта: один встроили в барьер, второй должен был уйти в архив.

— И не ушёл.

— И не ушёл, — сказал Куратор.

— Опять ваш? — спросила Лина.

— Опять мой.

Лина посмотрела на стикер по-новому.

— Значит, барьер не будет взломан, — сказала она. — Он будет открыт. Изнутри. Штатно. Своим ключом.

— Верно.

— И в логах это будет выглядеть не как атака, а как санкционированное снятие изоляции.

— Верно.

— Некрасиво, — сказала Лина.

— Некрасиво, — согласился Куратор. — Зато работает.

— А если порт заблокируют? — спросила Лина. — Если система заметит подключение и закроет доступ раньше, чем я вставлю ключ?

— Тогда будешь открывать вручную.

— Чем?

— У тебя есть Скайдайн, — сказал Куратор. — Он знает эти системы. Он с ними работал.

«Работал, — сказал Скайдайн у неё в голове. — Двенадцать лет назад. Ровно как если бы тебе сказали „у тебя есть дедушка, он знает этот город“, а дедушка помнит трамваи».

«Я скажу?»

«Скажи».

— Он говорит, — сказала Лина вслух, — что помнит эти системы двенадцатилетней давности. И что рассчитывать на это — примерно как на карту города, нарисованную до войны.

Куратор посмотрел на неё.

— Он прав, — сказал он. — Другого у нас нет.

-

7. Броня и ручка

Рита вернулась с чем-то серым на руках.

— Надень.

Это оказался жилет — тонкий, мягкий, из серого материала, похожего на плотную ткань, только слишком гладкого.

— Графеновая броня. Композит с ориентированными слоями. Импульсную винтовку с десяти метров держит: не пробьёт, но синяк будет такой, что ты о нём вспомнишь через год.

Лина натянула его поверх футболки.

Он оказался почти невесомым — и всё-таки тело мгновенно как-то подобралось, будто внутри у неё сидело древнее животное, которое очень одобрило появление панциря.

— Он мне велик.

— Да, велик, — сказала Рита. — У нас нет детских размеров, потому что у нас, представь себе, обычно не бывает детей. Затяни ремни на боках, я подшила петли.

Лина затянула.

— Как я выгляжу?

— Как черепаха, — честно сказала Молли.

— Спасибо.

— Живая черепаха, — уточнила Молли. — Это лучший вид черепахи.

— Оружие мне будет? — спросила Лина.

— Ты хакер, — сказала Молли. — Твоё оружие — голова.

— Голова не помогает, когда в неё целятся.

— Верно подмечено. — Молли протянула ей что-то похожее на толстую ручку. — Держи.

— Что это?

— Контактный электрошокер. Прижимаешь, жмёшь кнопку, держишь пять секунд. Этого хватает, чтобы человек упал и отключился.

Лина взяла. Штука была тяжелее, чем выглядела, — грамм двести, с насечкой под пальцы.

— Куда целиться?

— В шею.

— А если он в броне?

— Тогда в открытое место. Шея, кисть, лицо.

— А в пах?

Молли посмотрела на неё.

— Кто тебе сказал про пах?

— В старых текстах пишут.

— В старых текстах, — сказала Молли, — пишут люди, которые дрались только в текстах. Пах прикрыт у любого, у кого есть хоть какая-то экипировка, и чтобы туда попасть, надо наклониться, а наклоняться, когда над тобой стоит взрослый мужик, — это последнее, что ты сделаешь. Шея. Кисть. Лицо. Повтори.

— Шея, кисть, лицо.

— Ещё раз.

— Шея, кисть, лицо. — Лина сунула шокер в карман куртки. — Молли.

— М?

— Я не смогу.

Молли не стала утешать.

— Скорее всего, не сможешь, — сказала она. — Большинство не может. Поэтому у тебя эта штука в кармане, а не пистолет: пистолетом ты бы точно не воспользовалась, а если бы воспользовалась, было бы хуже. Твоя задача не драться. Твоя задача — чтобы у тебя было пять секунд, чтобы убежать.

— А куда бежать?

— За мной, — сказала Молли.

Гоша принёс два батончика и термос.

— Это чего? — спросила Лина, разглядывая батончик. Он был серый в крапинку и выглядел как строительный материал.

— Энергетический. Двести восемьдесят килокалорий. Съешь сейчас и второй в тоннеле.

— На вкус как?

— Как строительный материал, — честно сказал Гоша. — Но там глюкоза быстрая и медленная, я специально смотрел. Тебе с чипом надо.

— Спасибо.

— И вот, — он сунул термос Молли. — Бульон.

— Гоша.

— Что? Холодная ночь!

— Мы идём на секретный объект через заброшенный тоннель, — сказала Молли. — С термосом.

— И что? — обиделся Гоша. — Одно другому не мешает. Я, между прочим, в девяносто восьмом на трое суток в лесополосу под Тверью выходил с термосом, и ничего, все живы. Кроме двоих.

Молли взяла термос.

— Двадцать три сорок, — сказал Куратор. — Через час вы должны быть на месте.

— Почему в полночь? — спросила Лина.

— Что?

— Я вчера спросила у Линды и не получила ответа. Спрашиваю у вас. Почему полночь? Сеть не знает, который час. У неё нет ночи.

Куратор помолчал.

— В ноль часов ноль минут по московскому времени, — сказал он, — городская сеть проводит суточную ротацию сертификатов. Это занимает от сорока до девяноста секунд. В это время часть служебных подсистем работает в упрощённом режиме, потому что иначе не успевает.

Лина моргнула.

— То есть это не мистика.

— Это регламент, — сказал Куратор. — Мистика — это когда люди забывают, откуда взялся регламент.

-

8. Тоннель

Чёрный седан бесшумно выкатился из подземного гаража и нырнул вниз.

На этот раз они шли только под землёй.

Лина смотрела в окно, и смотреть было не на что: бетон, редкие лампы, бетон, поворот, бетон. Ходы, проложенные ещё во времена, о которых в школьных курсах писали одним абзацем, теперь использовались горсткой людей, знавших о них, и это было бы романтично, если бы не запах: в машину сквозь вентиляцию тянуло сыростью и ржавчиной.

Лина сидела, сжимая в кулаке стикер с красной полосой.

В голове шуршал Скайдайн: он гонял свои внутренние проверки, и это ощущалось как чужая сосредоточенность за стенкой.

— Волнуешься? — спросил он.

«Да. А ты?»

— Я не умею волноваться.

«Врёшь. У тебя фон сбился с дыхательного ритма».

— Малявка, — сказал Скайдайн с искренним чувством, — это невыносимо.

«Что?»

— Жить с человеком, который замечает всё.

«Привыкай».

— У меня всего год, — сказал он.

«Значит, привыкай быстро».

Он засмеялся — по-настоящему, насколько это было для него возможно, — и Лина неожиданно почувствовала тепло в груди. Не от чипа: чип грел затылок. Это было ниже и левее и не имело никакого отношения к технике.

Она решила ему об этом не говорить. Он бы обиделся.

Машина остановилась.

Глухо и как-то обречённо — будто ткнулась в темноту и застряла.

— Выходим, — сказала Молли.

Тоннель был старый.

Не «старый» в смысле «неухоженный» — старый в смысле возраста. Стены из шершавого бетона со следами опалубки, сводчатый потолок, кабельные лотки вдоль стен, из которых свисали обрезанные концы. Кое-где горели лампы аварийного освещения — одна из семи, остальные мёртвые.

Воздух был холодный и сырой. Пахло плесенью, ржавчиной и той особенной древней пылью, которая не летает, а лежит.

— Это закрытая ветка? — спросила Лина.

— Перегон «Пушкинская» — «Тверская», — сказала Молли, включая фонарь на поясе. — Станцию закрыли в сороковых из-за аварии на плывуне. Потом восстановили и использовали под что-то грузовое. После войны бросили совсем.

— Почему?

— Потому что после войны в Москве стало много свободного места, — сказала Молли. — Иди за мной. Не отставай. Ничего не трогай.

— Почему не трогать?

— Потому что тут восемьдесят лет никто не убирался, и половина того, что висит, висит на ржавчине.

Они пошли.

Шаги отдавались от стен с задержкой, по которой Лина машинально прикинула ширину и высоту свода. Капала вода — монотонно, с интервалом примерно два и восемь десятых секунды, и Лина поймала себя на том, что с облегчением узнаёт этот звук.

Три и две десятых днём. Две и семь ночью.

Здесь было два и восемь. Другой стояк, другое давление.

Она шла и считала шаги.

Сто. Двести. Триста.

— Ты считаешь, — сказала Молли, не оборачиваясь.

— Считаю.

— Сколько?

— Триста двенадцать.

— Хорошо, — сказала Молли. — Считай дальше. Если придётся идти обратно в темноте и без меня, счёт — единственное, что у тебя будет.

Лина сбилась.

Потом начала снова, уже совсем не так уютно.

На пятисотом с чем-то тоннель разошёлся, и впереди открылась платформа.

Станция.

Лина остановилась.

Колонны стояли голые — облицовку содрали кусками, обнажив бетон и арматуру, и от этого они выглядели как ободранные деревья. На полу, под слоем пыли и осыпавшейся штукатурки, местами проступала мозаика: кусок синего, кусок белого, чей-то каменный локоть.

На стене, чудом уцелевшая, висела табличка. Буквы почти стёрлись, но читались.

«ТВЕРСКАЯ».

Вместо поездов — темнота в обе стороны. Вместо пассажиров — тени от фонаря, которые ходили по колоннам, когда Молли поворачивалась.

Лина стояла и смотрела.

— Красиво, — сказала она.

— Тут грязно, — сказала Молли.

— Одно другому не мешает.

— Красиво в своём роде, — сказал Скайдайн у неё в голове. — Я тут жил.

«Что?»

— Неделю. В две тысячи сто пятом. Прятался от корпоративных охотников. — Вон за той колонной, третьей от края, была подсобка. Дверь железная, замок дрянь.

Лина посмотрела на третью колонну от края.

Двери не было — только проём и куча мусора.

На бетоне, на уровне её глаз, кто-то давно и старательно нацарапал: «ЗДЕСЬ БЫЛ ВАСЯ».

«Тут Вася был», — сказала Лина.

— Вася был везде, — с достоинством ответил Скайдайн. — Вася бессмертен. Я его лично встречал в трёх заброшенных объектах и одном военном контуре.

«В военном контуре?»

— В комментариях к коду, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты не представляешь, что люди пишут в комментариях к коду, который защищает страну.

Лина ещё раз посмотрела на колонну.

Странно было думать, что человек, чьё имя произносили шёпотом на трёх континентах, неделю жил вот тут — на бетоне, в темноте, в грязи, за железной дверью с дрянным замком.

«Как ты тут жил?»

— Плохо, — сказал Скайдайн. — Холодно, сыро, крысы. Я тогда очень много думал о том, что если бы согласился на предложение «Рос-Нейро», сидел бы в тепле.

«И что?»

— И ничего. Досидел неделю и ушёл. — Малявка, гордость — очень дорогая вещь. Она стоила мне жизни. Но, знаешь, если бы мне дали переиграть, я бы опять просидел эту неделю тут.

«Почему?»

— Потому что за неделю в подсобке я написал третью фазу протокола обратного прохода, — сказал Скайдайн. — Ту самую, которую ты у меня спрашивала. Мне нечем было заняться, кроме как думать.

-

9. Шахта

— Дальше техтоннель, — сказала Молли, сворачивая направо. — Он выходит в подвал Телеграфа. Лифт мёртвый, пойдём по шахте.

— Сколько?

— Пять уровней.

Лина посмотрела вверх.

Шахта уходила в темноту. Фонарь Молли выхватывал ржавые скобы пожарной лестницы, вделанные в стену, и на этом свет кончался.

— Правила, — сказала Молли. — Три точки опоры всегда. Не спеши. Не смотри вниз — не потому, что страшно, а потому, что когда смотришь вниз, крутится голова. Если устала — говори сразу, а не когда руки разожмутся.

— Поняла.

— Повтори.

— Три точки, не спешить, не смотреть вниз, говорить сразу.

— Хорошо, — сказала Молли. — Я иду первой. Если ты сорвёшься, я тебя не поймаю. Поэтому не срывайся.

— Обнадёживающе.

— Правдиво, — сказала Молли.

Полезли.

Скобы были холодные и шершавые от ржавчины — не гладкие, а с чешуёй, которая крошилась под ладонью. Через десять скоб Лина обнаружила, что у неё уже болят пальцы, а через двадцать — что дрожат руки.

Не от страха.

Организм честно сообщал, что тратит больше, чем получает: новый чип требовал энергии, мосты достраивались, а всё это шло из одного места — из тридцати двух килограммов, из которых половина ушла за семь месяцев на диване.

Батончик она съела перед выходом. Второй лежал в кармане и мешал.

— Стой, — сказала Молли на третьем уровне. — Передохни.

— Я нормально.

— Ты дышишь через рот и у тебя дрожит левая рука. Передохни.

Лина прислонилась к стене между скобами, зацепившись локтем, и постояла.

Бетон был ледяной.

Снизу, из темноты, тянуло сквозняком.

— Сто сорок два, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— Твой пульс. Сто сорок два. Датчик Риты пишет, я его вижу.

«Ты видишь датчик?»

— Он на твоём ухе, малявка, он в контуре твоего тела. Конечно, вижу. — Слушай сюда. Если поднимется выше ста шестидесяти, я начну гасить фоновые процессы.

«Не смей».

— Это не обсуждается.

«Скайдайн!»

— Малявка, — сказал он терпеливо, — у меня в приоритетах одна строчка, и она не про задание. Она про сохранность носителя. Это не моё благородство — это архитектура. Я физически не могу выбрать иначе.

Лина помолчала.

«А если я прикажу?»

— А ты не можешь мне приказать, — сказал Скайдайн почти весело. — Ты меня можешь вызвать и отпустить, вот и все твои полномочия. В остальном я, извини, самостоятельная железка.

Лина полезла дальше.

На пятом уровне Молли остановилась и минуты полторы возилась с чем-то в темноте — тихо, аккуратно, без единого лишнего звука.

Потом сверху потянуло другим воздухом.

Тёплым. Сухим. С озоном.

И Лина, вцепившись в скобу онемевшими пальцами, вдруг почувствовала, что улыбается как дура.

-

10. Церковь

Серверная встретила их тишиной и светом.

Тишиной — относительной: на самом деле там стоял ровный, плотный гул, но такой равномерный, что через десять секунд переставал восприниматься как звук и становился фоном, вроде давления воздуха.

А свет был живой.

Тысячи огоньков на стойках, уходящих рядами в перспективу. Синие. Зелёные. Редкие янтарные. Они не горели ровно — они мигали, и в этом мигании был ритм, и Лина, стоя на пороге, минуту просто смотрела, потому что читала его.

Вон та стойка — активный обмен, длинные пачки.

Вон та — почти простаивает, только служебное.

Вон в том ряду, четвёртая слева, что-то не так: янтарный горит непрерывно уже сорок секунд, значит, деградировавший диск, значит, там кто-то в ближайшие дни получит очень неприятное сообщение.

Она не была в настоящей серверной семь месяцев.

Точнее — она никогда не была в настоящей серверной. В «Крайо-Джен» всё было виртуально, и в бункере она видела стойки только через бронестекло.

А тут было железо.

Металл, пластик, оптоволокно в жёлтых косах, идущих по лоткам под потолком. Запах: тёплая пыль, озон, чуть-чуть горячей изоляции. Ветер от вентиляторов — настоящий ветер, ровный, восемнадцать градусов, дующий в лицо из холодного коридора.

— Впечатляет, — сказала Молли, оглядываясь. — Как церковь.

— Как церковь для хакеров, — сказал Скайдайн вслух, через ту же самую костную накладку. — Мы, малявка, в святая святых. Через эти стойки идёт весь город. Миллиарды пакетов в секунду.

— Не миллиарды, — сказала Лина.

— Что?

— Не миллиарды. — Она прошла вдоль ряда, читая маркировку. — Тут не магистраль, тут узел управления. Через него идёт не трафик, а управление трафиком. Объём маленький, значение огромное. Это не церковь.

— А что?

— Диспетчерская, — сказала Лина.

Она шла между стойками и трогала.

Это было глупо и совершенно необходимо. Она вела ладонью по тёплому металлу, по решётке фальшпанели, по гладкому боку кабельного органайзера, и внутри у неё что-то очень тихо становилось на место.

Семь месяцев она смотрела в стену.

— Не отставай, — сказала Молли.

— Иду.

— Ты гладишь стойку.

— Я не глажу, я проверяю температуру.

— Ты гладишь стойку, — сказала Молли. — Лёд, я не осуждаю. Просто иди.

-

11. Консоль

Консоль стояла в дальнем конце зала, на небольшом возвышении, — старый терминал администратора: массивный стол с встроенным экраном, кресло на колёсиках с продавленным сиденьем и клавиатура, на которой стёрлись четыре буквы.

Лина посмотрела на клавиатуру.

Стёрты были «а», «о», «е» и «н».

— Значит, тут в основном писали по-русски и вручную, — пробормотала она.

— Что? — не поняла Молли.

— Ничего.

Она села.

Кресло скрипнуло и просело на два сантиметра — под кем-то, кто был раза в три тяжелее.

Пыль лежала ровно, толщиной с волос: значит, вентиляция гоняет воздух, но людей тут не было месяцами.

Лина достала гибкий терминал.

— Гошин, — сказала она. — Он сказал «не сломай, он один».

— Он всем так говорит, — сказала Молли. — У него их четыре.

— Что?!

— Он их прячет по разным местам. Один в баке, представь себе, в герметичном пакете. — Молли встала спиной к ней, лицом к залу, и её силуэт на фоне огоньков стал очень чёрным. — Работай, Лёд. Я стою.

Лина подключилась.

Оптический кабель — в разъём консоли. Терминал — на колени. Стикер с красной полосой — в порт.

Экран консоли, помолчав секунд шесть, ожил.

И написал:

«ЗДРАВСТВУЙТЕ. ТЕРМИНАЛ АДМИНИСТРАТОРА. НЕАВТОРИЗОВАННЫЙ ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН».

— Здравствуйте, — вежливо сказала Лина.

«ВВЕДИТЕ УЧЁТНЫЕ ДАННЫЕ».

Она вставила ключ глубже. Индикатор на стикере мигнул красным, потом ровно засветился.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, АДМИНИСТРАТОР».

— Опять, — сказала Лина вслух.

— Что «опять»? — спросила Молли.

— Он опять не взломал. Он опять поздоровался. — Лина смотрела на экран. — Молли, у меня очень нехорошее ощущение, что я работаю не отмычкой, а чужим пропуском.

— Тебе не нравится?

— Мне не нравится, что я не понимаю, чей.

«Готов?» — спросила она мысленно.

— Всегда готов, — сказал Скайдайн.

«Врёшь».

— Вру, — сказал Скайдайн. — Малявка, я двенадцать лет не работал. Я сейчас как человек, который двенадцать лет пролежал в гипсе и которому говорят: беги.

«Тогда не беги. Иди рядом».

— Договорились, — сказал он.

Лина закрыла глаза.

Раз.

Два.

Три.

-

12. Порог

Она стояла на платформе.

Небольшой, круглой, метров десять в поперечнике — и вокруг не было ничего.

Не темнота. Именно ничего: пространство без адреса, служебная пустота между сегментами, куда обычно не заходят, потому что там нечего делать. Пол под ногами был не полом, а визуализацией того, что она подключена физически: единственная точка опоры в мире, у которого нет опоры.

А впереди висели два шара.

Лина потом много раз пыталась описать это и каждый раз останавливалась на середине.

Левый был серый.

Не «серого цвета» — серый по сути: плотный, тяжёлый, с матовой поверхностью, по которой шли структуры. Правильные. Очень правильные. Соты, сетки, слои, каждый со своей частотой, и всё это двигалось согласованно, как двигается механизм, у которого сорок лет не было ни одного сбоя.

От него шёл холод и что-то ещё, чему Лина не сразу нашла имя.

Порядок. От него шёл порядок — такой, что становилось не по себе.

«Дядя».

Правый был голубой.

И вот он был живой.

Он не имел ровной поверхности: она всё время меняла форму — не хаотично, а как меняет форму облако, у которого внутри своя погода. По нему проходили волны, и каждая волна была структурой, и структура жила секунду и рассыпалась, освобождая место следующей. Он был больше, рыхлее и — Лина не смогла подобрать иначе — теплее.

«Бабушка».

— Ох, — сказал Скайдайн.

Он появился рядом — призрачной фигурой, вполовину прозрачной, и Лина заметила, что в этом облике у него есть родинка на правой скуле.

«У тебя родинка».

— Что? — Он тронул щёку. — Надо же. Значит, в свободном виде я себя помню правильнее, чем меня оформили.

Он смотрел на шары.

— Я никогда не видел барьера, — сказал он тихо. — Я о нём читал. Я даже спорил в закрытых каналах, существует он или это городская легенда. И вот он.

Барьер стоял между шарами.

Стена из чистого света — плоская, безупречная, от «пола» до предела видимости. Внутри неё шла рябь: квантовые ключи менялись, и это выглядело как поверхность воды, если бы вода могла рябить триллион раз в секунду.

Смотреть на неё было физически неприятно. Глаз — точнее, то, что заменяло глаз, — пытался поймать узор и не мог, потому что узора не было.

— Красиво? — спросил Скайдайн.

«Нет».

— Правильный ответ, — одобрил он. — Красиво то, что можно понять хотя бы отчасти. Это — нельзя. Это просто дорого.

«Где замок?»

— В центре стены. Видишь утолщение?

Лина видела.

Метрах в тридцати — если тут было расстояние — рябь становилась гуще, собираясь в узел размером с кулак.

«Идём».

Она шагнула вперёд.

И сеть проснулась.

-

13. Красные

Они пришли не «из ниоткуда».

Лина отчётливо увидела, откуда: из служебных каналов, идущих вдоль барьера, — тонких, малозаметных, которые она приняла за элемент конструкции. Каналы были не конструкцией. Каналы были казармой.

Первый вышел в трёх метрах от неё.

Красный. Высокий. Без лица — не потому, что лицо скрыто, а потому, что оно не предусмотрено. И с оружием — точнее, с тем, что мозг Лины переводил как оружие, потому что честного визуального аналога у направленного деструктивного пакета не бывает.

За ним — второй.

Третий.

— Уклоняйся! — крикнул Скайдайн.

Лина ушла в сторону.

Тут это не было «прыжком»: она просто сместила свою точку присутствия, но тело — то, которое сидело в кресле на возвышении в серверной, — честно отработало движение, и Лина где-то на краю сознания почувствовала, как настоящие мышцы дёрнулись.

Заряд прошёл мимо.

Он не «просвистел» — он оставил в служебном пространстве полосу, в которой на полсекунды перестала действовать адресация. Лина посмотрела на эту полосу и мгновенно поняла, что если бы попало, её бы не убило и не выкинуло: у неё бы просто на полсекунды исчез обратный адрес.

А без обратного адреса не возвращаются.

Она собрала деструктивный пакет — тот же, что вчера, — и вбила его в ближайшего.

Красный рассыпался.

На его месте встали двое.

«Их больше!»

— Они не размножаются, — быстро сказал Скайдайн. — Они разворачиваются из шаблона. Их конечное число, оно прописано в конфигурации.

«Сколько?»

— Обычно шестнадцать!

Лина ушла от второго заряда, кувыркнулась — и мысленно отметила, что кувырок был совершенно лишним, чистая моторная привычка тела, и что если бы за ней сейчас наблюдал кто-то грамотный, он бы по этим кувыркам определил её возраст с точностью до года.

Она сбила третьего.

Встали ещё двое.

«Их четырнадцать осталось!»

— Малявка, — сказал Скайдайн, — у тебя ресурс. Каждый твой удар — это семь процентов от заряда чипа.

Лина похолодела.

«Сколько у меня?»

— Было сто. Сейчас шестьдесят, беги, — сказал он.

«Что?»

— Беги к замку. Я прикрою.

«Как ты прикроешь? У тебя нет...»

И тут Скайдайн распался.

-

14. Тысяча

Это было самое красивое и самое страшное, что Лина видела в жизни.

Призрачная фигура рядом с ней не исчезла — она развернулась. За доли секунды человеческий силуэт разошёлся на тысячи мелких точек света, и каждая точка ушла своей траекторией, и все они шли не хаотично, а по расчёту.

Он не атаковал.

Он стал трафиком.

Каждый его фрагмент влетел в служебный канал — в тот самый, вдоль барьера, — и стал там обычным пакетом. Легитимным. Ожидаемым. Тем, который система обязана пропустить, иначе встанет.

А красные боты жили в этих каналах.

И они начали захлёбываться.

Не «гаснуть» — именно захлёбываться: очередь на входе у каждого забилась совершенно нормальными, правильными, ничем не подозрительными пакетами, и бот, обязанный обработать каждый, встал в очередь на своей же кухне.

Один замер. Второй завис на середине движения. Третий начал разворачиваться и не смог.

— Беги! — сказал Скайдайн, и голос пришёл отовсюду сразу, потому что он теперь был везде.

Лина побежала.

Платформа под ногами вытянулась в коридор — визуализация подстроилась под задачу, как всегда подстраивается, если ты знаешь, куда идёшь.

Слева и справа мерцали ключи барьера. Они не атаковали её специально — они просто были, и попасть в область их смены означало потерять когерентность собственного присутствия, что для сознания в сети означает примерно то же, что для человека — забыть, как его зовут, посреди улицы.

Она уклонялась. Ныряла. Один раз проползла.

И всё это время в голове стучало одно:

Тысяча осколков.

Он это уже делал.

Он от этого умер.

«Скайдайн!»

— Тут я, — отозвался он отовсюду.

«Сколько ты можешь так?»

— Не спрашивай, малявка.

«Сколько?!»

— У меня нет индекса, — сказал Скайдайн, и голос шёл со всех сторон, ровный и спокойный. — Мне некуда его положить: твоя голова — не моя, я не могу занять её служебные области, я тебе обещал. Так что я держу его в себе. Как тогда.

Лина остановилась.

«Немедленно собирайся обратно».

— Тридцать секунд, — сказал Скайдайн. — Иди к замку.

«Скайдайн!»

— Малявка, — сказал он почти ласково, — у меня год. У тебя двадцать месяцев по их бумажке. Мы оба посчитанные. Иди к замку.

-

15. Замок

Лина побежала.

Она добежала за девять секунд и всё это время ненавидела себя за каждую.

Стена вблизи оказалась не стеной. Она оказалась поверхностью — и за ней, в глубине, угадывалось движение, и Лина, коснувшись, почувствовала холод.

Настоящий. Ледяной. Бесконечный.

Не метафора и не перевод — просто у её мозга не нашлось другого способа отобразить то, чего в человеческом опыте нет: работу системы, у которой время дискретно, а состояние не определено до наблюдения.

Узел был здесь.

Лина достала ключ.

В сети он выглядел не стикером, а маленьким тёплым предметом, приятно лежащим в ладони, — и Лина мимоходом успела подумать, что второй раз за неделю чужой инструмент нарочно сделан приятным на ощупь, и что это ей по-прежнему не нравится.

— Двадцать секунд, — сказал Скайдайн отовсюду.

Она вставила ключ.

Ничего не произошло.

Секунду. Две.

А потом стена начала сходиться.

Не «трескаться», как показалось Лине в первый миг, — сходиться. Рябь по всей поверхности замедлилась, как замедляется вода перед тем, как встать льдом. Ключи перестали меняться триллион раз в секунду. Миллиард. Миллион. Тысячу.

Один.

Ноль.

И барьер, простоявший сорок лет, стал прозрачным.

— Красиво, — сказала Лина.

— Уходи оттуда, — сказал Скайдайн.

Два шара двинулись друг к другу.

Медленно — по меркам сети чудовищно медленно, потому что каждый из них весил столько, что перемещался не сам, а перекладывался, слой за слоем, как перекладывают библиотеку.

Серый шёл ровно, соблюдая интервалы.

Голубой шёл рывками, и от него, когда он двигался, отрывались куски породы.

Свет из щели между ними ударил в стороны.

Лина упала на колени — то есть её присутствие потеряло опору, и тело в кресле осело, — зажмурилась, и это не помогло, потому что зажмуриваться было нечем.

А в ушах поднялся гул.

Миллиарды. Все разговоры города разом: кто-то заказывал еду, кто-то ругался, кто-то диктовал письмо, кто-то плакал в закрытом канале, кто-то в семнадцатый раз за ночь проверял, не ответили ли ему. Это не было речью — это была её плотность, спрессованная до шума.

Где-то в этом шуме, Лина была уверена, стучался в мёртвый сервер холодильник, которому двадцать лет не отвечали.

Между шарами появился цвет.

Не серый и не голубой.

Золотой — тёплый, густой, живой, — и он потёк по границе, заполняя щель.

— Получилось, — прошептала Лина. — Скайдайн, получилось. Как же это...

-

16. Реальность

Её ударило током.

Не в сети.

Настоящим, в тело, в шею под затылком, и всё погасло мгновенно — сеть, золото, гул, — а вместо этого вернулись собственные мышцы, которые свело в один сплошной судорожный ком.

Лина слетела с кресла на пол.

Первое, что она увидела с пола, был ботинок.

Чёрный, с рифлёной подошвой, в двадцати сантиметрах от её лица. На подошве налипла пыль — та самая, серверная, ровная, толщиной с волос, и Лина, у которой мозг в этот момент работал абсолютно отдельно от тела, успела подумать: значит, они шли отсюда, а не сверху.

Она подняла глаза.

Человек в чёрной форме. На плече — эмблема: снежинка в круге. «Крайо-Джен».

В руке — контактный электрошокер. Не такой, как у неё в кармане. Больше.

— Попалась, — сказал он.

Молли лежала на полу в трёх метрах.

Лицом вниз, руки за спиной, стянуты. Над ней стояли двое, третий держал её на прицеле — не в спину, а в голову, и держал грамотно, с расстояния, на котором даже её импланты ничего бы не успели.

Лина посмотрела на неё и поняла, что Молли жива, по одной детали: пальцы левой руки шевелились.

Раз-два. Пауза. Раз-два-три.

Она считала. Она всё это время считала.

— Активирую протокол захвата, — сказал человек с шокером куда-то в воротник. — Объект зафиксирован. Живой. — Он посмотрел на Лину сверху вниз. — Девчонка ценная. Мозг стоит миллионы.

Лина лежала на полу.

Пол был холодный. Щека прилипла к пыли. В шее под затылком горело, и правая рука не слушалась совсем, а левая слушалась плохо.

Внутри поднималась злость — огромная, белая, бессмысленная.

И сквозь неё, откуда-то очень издалека, спокойно:

— Не бойся. Я здесь.

«Ты собрался?»

— На восемьдесят одну целую и четыре десятых процента, — сказал Скайдайн. — Дальше не соберусь: часть меня осталась в их каналах, и я её оттуда уже не вытащу. Но я здесь. И у меня есть план.

«Говори».

— Их шокер отключит твой чип. Не сломает — вырубит на минуту, у них штатная схема, они хотят взять железо целым. Минута — это очень много.

«И что?»

— И то, — сказал Скайдайн, — что за секунду до отключения ты можешь запустить протокол «Фантом».

«Я не знаю такого протокола».

— Знаешь. Он у тебя в чипе с завода, только называется скучно и лежит в служебном разделе. Он делает копию активного конструкта и выбрасывает её в ближайшую доступную сеть. Придуман для того, чтобы конструкт не терялся при отказе носителя.

Лина замерла.

«Ближайшая доступная сеть — их».

— Ближайшая доступная сеть — их, — согласился Скайдайн. — У них тут закрытый контур, они его сами развернули, чтобы работать в зоне глушения. Я попаду прямо туда. Внутрь. За все их периметры.

«А что будет с тобой?»

— Копия — это не я, малявка.

«Что будет с тобой?»

— Со мной — ничего, — сказал Скайдайн. — Я останусь в твоей голове, отключённый на минуту, и потом включусь обратно. А вот копия... Копия пойдёт работать. Без носителя, без индекса, в чужой сети. Она проживёт минуты три. Может, четыре.

«И умрёт».

— И умрёт, — сказал он. — И это будет самая свободная смерть, которая мне доступна, потому что она случится не в ящике.

Человек в чёрном занёс руку.

Лина смотрела на него снизу вверх и в эту секунду думала совершенно не о том.

Она думала о том, что в семь лет сказала: «Не надо. Тут красиво».

И что он в двадцать семь сказал: «Здесь так красиво. Не выключайте свет».

И что она не хочет быть третьей строчкой в этом списке, а хочет, чтобы список кончился.

«Скайдайн».

— М?

«Ты сказал: держи якорь».

— Держи.

«У меня есть».

— Какой?

Лина посмотрела на пальцы Молли, которые считали на полу.

«Лошадь номер четыре».

— Хороший якорь, малявка, — сказал Скайдайн. — Очень хороший.

Рука с шокером пошла вниз.

«Протокол Фантом», — сказала Лина.

И темнота накрыла её.