Курортно-полицейская сказка (гет)

В идеальной жизни капитана полиции Фёдора Соловьёва по прозвищу «Сокол» всё шло своим идеальным чередом. До недавнего времени.

Продолжатель семейной традиции. Эффективный оперативник. Спортсмен. Просто красавец мужчина: стоило ему разок подмигнуть какой-нибудь симпатичной женщине — и она уже покорена.

Но потом всё покатилось как снежный ком. А что же случилось?

Случилась организованная банда грабителей-отморозков.

Так называемые «Безликие», дело которых он ведёт уже третий год. На этих стервятников (как-то по-киношному ловко грабивших банки и крупные ювелирные магазины по всей стране) капитан Соловьёв вёл настоящую соколиную охоту. Но, стоило ему напасть на нужный след, поймать попутный ветер… Добыча вырывалась из его цепких когтей! Бандитам как по волшебству каждый раз удавалось сбежать и замести следы так, что Фёдору Сергеевичу приходилось начинать практически с чистого листа.

Неудача. Ещё одна. И ещё.

Дошло до хронических кошмаров, преследовавших капитана жуткой ночной тенью.

— Уверен, что без крысы тут не обошлось, — украдкой оглядывая сослуживцев подозревающим взором, про себя рассуждал Фёдор.

Как бы то ни было, очевидно было одно: удача — спутница героев — безжалостно отвернулась от него.

Постепенно ушло и благоволение начальства (и свобода профессиональных действий), а вместе с тем и уважение того, кого сам Соловьёв считал настоящим титаном — своего приёмного отца полковника Добрынина.

Да, потом Соловьёв вычислил по криминальным приметам, что центр принятия решений у «Безликих» находится ни где-нибудь, а в солнечном Сочи. Но горе-опера уже мало кто слышал, и уж тем более никто не хотел выпускать из душного кабинета.

Но дело «Безликих» уже стало настоящей идеей-фикс. И как невольная птица ищет способа вырваться из клетки, так и Фёдор Соловьёв всё искал подходящего случая, чтобы перевестись.

И случайно завязавшаяся дружба с капитаном Глебом Адамяном с говорящим прозвищем «Круглый», с которым они познакомились на очередной конференции по обмену опытом, а потом закрепили товарищеские отношения на переподготовке, пришлась как нельзя кстати.

— Как же ты носишься с этими «Безликими»! Как Голлум с кольцом всевластия! Так и свихнуться можно, — посмеивался над приятелем пухлый и по-мультяшному сложённый капитан Адамян. — Жениться тебе надо.

— Тогда я точно свихнусь… Нет уж, я — сокол вольный. Женат на офицерской чести. Двух жён не потяну. — понуро отвечал Соловьёв, который мыслями был вовсе не здесь.

И так — каждый день, а вечером…

«Господи, ну помоги же мне!» — отчаянно думал Фёдор, ссутулившийся над письменным столом и обхвативший голову руками.

А что он — Фёдор Соловьёв — имел?

Этот стол. Газетные вырезки и фотороботы, заметки и отрывки из дела, прикрепленные к «доске расследования» и маниакально соединённые между собой стрелочками и нитями. Уже два года бестолковый чат с отцом, привыкшим реагировать лишь на успехи сына. Пустую квартиру, холодную кровать, в которую капитана никакой сон не загонит. И осточертевший растворимый кофе, потому что нормальный ему приготовить некому.

Одним вечером, окончательно заплутав в лабиринте своих навязчивых мыслей, Соловьёв таки засыпает. И вдруг видит не уже привычные силуэты-тени на чёрных мотоциклах и в непроницаемых электронных масках, которые сначала уходили, а потом наоборот — гнались уже за самим Соколом. Нет.

Он почему-то видит Кавказ. Только как-то мутно, словно сквозь заиндевелое стекло. Горы. Леса. Ущелье. А потом… Берег. Воду. И такое тёплое, ласковое, живое солнце. И... Девушку, которую солнце явно любило, ибо купало её в своих лучах. Он видит её статную фигуру, крепкую спину. Её длинную косу и рыжеватые завитушки на голове.

А он лежит и смотрит на её спину. Хочет подняться, да не может. Хочет позвать девушку, но нет сил. Усталость победила мужчину даже во сне. Но вот он делает ещё усилие, и девушка поворачивается к нему лицом, и подбегает ближе. Мутно, не видно ни шиша. Он запомнил только глаза её зелёные.

А потом очумело проснулся от телефонного звонка.

«Я хотел рассмотреть её!» — как-то по-ребячески обижено подумал Сокол, прежде чем что-то понял.

Играла та самая «песня», которую Круглый установил как рингтон на звонок, когда забивал свой контакт в телефон друга.

Поэтому Фёдор скорее берёт трубку.

Адамян, явно перемалывая очередную шаурму своими годами натренированными челюстями, полушутя вдруг предлагает Фёдору Сергеевичу:

— Я тут подумал, Сокол Ясный. Раз ты так жаждешь крови этих скоморохов, могу замолвить за тебя словечко перед моим шефом. А что? Поступишь на службу к нам в Сочи, будем южными напарниками в лучших традициях импортозамещённых голливудских фильмов! Обаятельный знойный парень с неповторимой смекалкой и чувством юмора и его ручной (порой перегревающийся) киборг на подхвате — «Сокол 3000».

И Соловьёву словно ветром крылья наполнили.

Да, дружбу с Адамяном можно было назвать подвигом. Но, как ни странно, эта дружба была совершенно искренней и естественной, со своей особой — если в двух-трёх словах — комично-контрастной эстетикой.

А вот знакомство с другой коллегой из Сочи обещало нечто иное. И случилось оно прямо по прилёту — в аэропорту.

— Ограбление, Круглый! — возмущённо воскликнул Сокол, завидев бегущего сквозь толпу паренька, крепко вцепившегося в нарядную женскую сумочку. Капитан хотел, было, подорваться, но Адамян лениво его попридержал.

— Тебе корочку выдали, Сокол? Нет. Моя тоже где-то в багаже, — расслабленно говорил Круглый, попутно тыкая пухлыми эклероподобными пальцами по экрану своего позолоченного смартфона. — К тому же вон — его сейчас Орлица в красном настигнет.

И Фёдор замирает, переводит непонимающий и встревоженный взгляд, чтобы увидеть её.

— Стоять! Полиция!

Она — высокая, статная — яростно неслась мимо людей, мимо него — Фёдора — ярким красным пятном как настоящий спринтер. Соловьёв смог рассмотреть только двуглавого орла на спине олимпийки и рыжеватые вьющиеся пряди, выбившиеся из наспех заплетённой косы.

Миг — и вор повален лицом вниз, а девушка крепко прижимает его к полу коленом, устраивая конфискованную сумку на своём плече.

«Вот это девица!» — хмыкнув, восхищенно и ошеломлённо подумал Сокол, перед тем, как Круглый, направившийся в эпицентр мизансцены, поманил друга за собой.

А преступнику не оставалось ничего, кроме безвольного трепыхания и пьяного злословия:

— Ууух! Мужик в юбке! Отпусти меня, кобыла! Я чемпион края по бегу! Нормальная баба меня ни за что бы не догнала!

— Лейтенант Ильина Марья Ивановна! — представилась запыхавшаяся и раскрасневшаяся девушка. — Вы задержаны! — Отчеканила она, поднимаясь. И поднимая свой «улов» на ноги, чтобы показать ему удостоверение. — Будешь и дальше так закладывать, тебя и Колобок надкусанный перегонит!

— Вспомни сладенькое — оно и явится! — привычным манким голосом вклинился подоспевший Глебушек. — Можешь попробовать на вкус, плутовка, я не против!

Марья шокировано обернулась, а потом хотела, было, кинуться Адамяну на шею. И этого замешательства хватило, чтобы нарушитель вырвался из её крепкой хватки. Но ненадолго.

Тут уже настала очередь Сокола выпустить когти, так что вор пробежал не больше трёх метров.

— Капитан Соловьёв. Вы задержаны, гражданин! — дежурно отчеканил московский витязь, и нарушитель понял, что сопротивление бесполезно.

— Познакомься, Мариам, — любезно-вальяжно произнёс Глебушек, представляя коллег друг другу. — Наш сослуживец — прямиком из Москвы. Захватил его вместо магнитика на память о столице.

Опешивши, Марья Ивановна смотрела на Фёдора Сергеевича во все свои прекрасные зелёные глаза, а когда он посмотрел на неё в ответ, как-то по-детски кивнула. Он тоже кивнул, протянул ей свободную руку, и девушка поспешила её пожать, сделав шаг вперёд. И тут же скривилась от боли.

— Ай!!! Треклятый голеностоп!!! — прошипела Марья, невольно опершись о крепкую ладонь капитана, который тут же среагировал. И Марья ощутила, насколько эта рука нежная, тёплая и надёжная.

— Звони своим операм, пусть едут! — отчего-то обеспокоенно сказал Сокол Круглому, держа одновременно и коллегу и подраслабившегося от выпитого вора.

— Они уже ответили в чате! У них какая-то облава у банка, все машины там! — в такт ответил ему Адамян.

— Так! Поедем на няниной машине! Мы утром на ней в аэропорт с Соней приехали! — сквозь боль и стиснутые зубы скомандовала Марья, понимая, что мужчины — даже вор — откровенно растеряны.

— Вы приехали на няне? — по-дурацки усмехнувшись, спросил Глебушек, принимая из хватки Соловьёва уже почти медузообразного горе-спортсмена.

— Да не на няне! На «Ладе» её! — обречённо выдыхая, отозвалась лейтенант Ильина прежде чем растерянно ойкнуть от того, что капитан Соловьёв подхватил её на руки.

«Каков!» — только и смогла подумать Марья, инстинктивно обнимая коллегу за шею и смущенно глядя в его голубые глаза. Пропала. Была Марья — и... Нет, есть она. Просто какая-то другая. Как будто от сна проснулась.

А потом — суета на суете. И вроде бы вернулась в прежнюю колею. Подумаешь, красивый мужчина на руки взял.

Так они проковыляли через весь аэропорт, попутно успев забрать свой багаж и вернуть нарядную сумку хозяйке. А ещё смогли поговорить с друзьями задержанного, которые объясняли стражам порядка, что горе-вор вовсе не хотел красть, а просто на кураже решил проверить: сможет ли он — даже настолько пьяный — убежать от полиции, если она, конечно, разогретая знойным южным солнцем, вообще за ним кинется.

— Ну, это же Сочи! У нас же тут тотальная Хакуна Матата!

— Ну, вот пусть и посидит в обезьяннике, пожуёт жуков, вместо конфет с коньяком. Армянским. — отмахнулся Адамян от возмущённой хиппового (с налётом сельского шика) вида молодёжи. — Скажите спасибо, что мы его не на багажник привязываем, а сажаем в салон, хотя… — Глеб смерил задержанного критическим взглядом. — Мариам, а, может, правда, прокатить его как оленя? Сдаётся мне, он тебе сейчас все сиденья уделает.

Усаживая Марью на переднее пассажирское, Соловьёв как-то неловко оступился, разглядев обрамляющую двуглавого орла надпись на спине красной олимпийки: «Я и есть офицерская честь».

Перехватив недоумённый взгляд коллеги и поняв его причину, Марья смущенно улыбнулась, давя смешок:

— Да это наш локальный прикол: мой отец как-то на праздничном застолье обо мне так сказал, когда я объявила ему, что пойду учиться в академию МВД.

— Да-да, я помню! — поддержал Адамян, уже затолкавший вора на заднее сидение автомобиля, который покорно-жалобно присел, когда «Колобок» начал устраивать свои телеса на водительском месте. — Мы же тогда тоже были с родителями и Нарэком, мама ещё Дианой беременна была… Дядь Ваня Ильич тогда мощную речь задвинул про тебя, про Соню! Как он на вас надеется, что дела будет кому передать… Теть Вася даже прослезилась.

— Постой-постой, так Ваши родители Иван и Василиса Ильины? Те самые, что пропали пять лет назад? — вдруг как-то озабочено переспросил капитан Соловьёв с заднего сиденья.

Марья, до этого пленённая меланхолично-ностальгическим настроением, враз напряглась, заглядывая в строгие очи Фёдора Сергеевича, отражённые зеркалом заднего вида.

— Ага! Подполковник и капитан Ильины — гордость Краснодарского края! Оба из казаков, на минуточку! Ну, это и по Мариам видно: такая красота у абы кого не родится! — ответил Круглый за Марью, прежде, чем она смогла оправиться от накатившего странного чувства. — У нас, кстати, флэшка с видео осталась с того вечера. Ну, ты помнишь, Мариам, дядя Рафик тогда камерой пришёл навороченной хвастаться.

— Помню. — отозвалась Ильина, понимая, что внутри неё словно начал пробиваться росток какого-то гадкого напряжения. Словно кто-то пробовал на натяжение тетиву лука. И то первое нежное чувство к Фёдору Сергеевичу тоже словно куда-то спряталось, как, бывает, пасмурная туча на миг закрывает собой солнце, но и этого мига хватило, чтобы испортить день.

И капитан Соловьёв чувствовал то же самое — знакомство с этой девушкой было похоже на порыв свежего ветра, такого бодрящего и долгожданного, но с этого момента этот ветер словно стал каким-то неприветливым, грозящим превратиться в бурю.

И только у Адамяна всё было как обычно — настрой по-настоящему курортный, хоть капитан и возвращался на службу.

— Заходи тогда вечерком, посмотрим, вспомним золотые времена. Родители как раз ужин готовят к нашему с Соколом приезду, он у нас, кстати, в доме гостевом жить будет.

— Не бесплатно! Не привык я быть нахлебником!

— Да брось ты, Сокол! Ты — гость, а не постоялец! К тому же такой же детдомовец как и я.

— Нет, я серьезно, Круглый!

— Действительно, Глебушек, — с усмешкой вдруг вклинилась Ильина, возвращая капитану Соловьёву испытывающий взгляд. — Не мешай Москве пополнять бюджет регионов, тем более, если она сама того желает.

Это был первый раз, когда Фёдор напряжённо сглотнул от испытывающего взгляда лейтенанта Ильиной. Но и второй не заставил себя ждать долго, случившись тем же вечером, почти под конец рабочего дня, в кабинете начальника ОВД — подполковника Поповича.

Попович Алексей Николаевич радушно принял нового сотрудника, оценив выправку капитана Соловьёва и его безупречное умение соблюдать субординацию. Ведь в отделении Николаича называли просто «шеф», словно не было никаких долгих лет службы и борьбы с преступностью за нынешнее звание.

— Ты уж прости, что мои охломоны в аэропорту не встретили. Какие-то подростки решили «видео улётное с типа-ограблением» для интернета в банке снять, а наш коллега, Ионов, китом недожёванный, перетрухнул, решил: настоящие террористы… — посмеиваясь, говорил Алексей Николаевич, доставая из шкафа бутыль с некрепкой настойкой, а из ящика письменного стола — упаковку пончиков. — Как насчёт отметить первый день на службе?

— Нет-нет, товарищ подполковник, я на работе не пью, — учтиво, но бескомпромиссно отчеканил Сокол. — К тому же берегу себя: Глеб обещал большое семейное застолье вечером по случаю его возвращения.

Шеф понимающе кивнул и убрал настойку обратно в шкаф. Но насухую пончики жевать не хотелось, поэтому он нажал на заветную кнопку вызова секретаря, попросив принести пару чашек кофе. Без сахара.

— Да уж, Адамян… вернулся суету наводить да баб-курортниц клеить, а полиция для него как кружок послешкольный. — посмеялся Попович. — Методы у него эффективные, но он тот ещё бегемот ленивый.

Соловьёв ухмыльнулся: что правда — то правда.

— То ли дело Марьяшка Ильина! — с отеческой гордостью вспомнил подполковник. И Сокол отчего-то встрепенулся. — Пашет за троих как лошадь. На неё дела Адамяна спихнул, когда он на учёбу поехал к вам в столицу. Ни одного висяка у неё нет! Хотя, конечно, город у нас курортный, преступлений века не случается… Но всё равно — умница, прям как батя её да мамка. Эх, хорошие были опера! — произнёс он меланхолично, явно жалея, что не налил себе настойки.

— Вы работали с ними? — вдруг как-то по-профессиональному спросил Соловьёв.

— Ну конечно, мы же вместе выпустились, вместе в отдел пришли с Иваном. Потом Василисушку к нам после практики направили. Молоденькая такая, чернявенькая, смешливая… — прямодушно отвечал Попович. — Только мы тогда в Краснодаре служили. Столько бандюгов было во времена лихие там — мама не горюй! Многих из тогда ещё милиции подкупили, но не нас с Иваном! — сказал — как сваю забил.

Чем больше Алексей Николаевич говорил, тем сильнее напрягался Сокол.

— Значит, честные милиционеры… Это же их тела до сих пор не нашли после той аварии? Искорёженную машину выудили из моря, а сами пассажиры…

Попович понял, к чему клонит новый сотрудник. Несколько лукаво покосился на капитана и, вздохнув, осторожно подметил:

— Ты, как я погляжу, много знаешь об этом деле.

— Ну, оно прогремело на всю страну. — Фёдор поджал губы, понимая, что слишком резво ворвался в эту тему. — Двое лучших оперативных сотрудников трагически погибают, а потом начинает всплывать информация об их якобы причастности к коррупционным схемам и даже сотрудничестве с криминалом.

— Вот именно, что «якобы». И ты всё это принял на веру? — всё так же лукаво интересовался шеф.

— Не знаю, поэтому и спрашиваю. — соврал мужчина-идеал.

А потом хмыкнул, понимая, что товарищ подполковник не так прост, как кажется, и решил сказать, как есть:

— Вы простите меня, Алексей Николаевич, просто… — Сокол старался держать себя в руках, у него получалось, но толика раздражения таки вырывалась.

— Я знаю, почему ты перевёлся, — понимающе сказал товарищ подполковник, махнув рукой. — Выжили тебя коллеги московские за то, что слишком честно работал. Знаем, как это бывает.

— Причём отстранили меня по доносу напарника, которого я давно подозревал в крысиных делишках, поэтому… Вы были так близки с подполковником Ильиным, его семьёй. И, правда, не можете упрекнуть его ни в чём из того, что ему приписывают? Вы, правда, ничего не замечали?

— Ничего, Федя, правда, ничего. Ваня, конечно, был тот ещё плут. Но руки об дерьмо марать он бы не стал.

— Хорошо, если так. — задумчиво произнёс Фёдор Сергеевич. Конечно же, подозрения его никуда не делись, но становиться «Бабой Ягой» в глазах начальства с первого дня не хотелось. — Вы простите меня за этот…

— «Допрос»? — назвал вещи своими именами Попович, посмеиваясь.

— Просто тема задела за живое. Вот меня и коротнуло, простите. Вы поймите, Алексей Николаевич, устал я от этой подлости, поэтому и сбежал сюда — в Сочи. Да и от «преступлений века» тоже устал.

— Ну, ничего-ничего! — по-отечески похлопал новобранца по плечу подполковник. — Отогреешься под нашим южным солнышком, поправишься, расслабишься.

— Только не как Адамян, — посмеялся Фёдор Сергеевич. — Как-никак я на службу приехал.

А потом добавил задумчиво:

— Всё же низкий полёт — лучше, чем никакой…

— Ну, ты тоже не руби крылья свои, Соколик. У нас тут курорт, климат лечебный. Считай, Боженька тебе трудотерапию назначил, раз так всё вышло, и ты до нас добрался. А сейчас — давай-ка по кофейку, — добродушно отозвался подполковник Попович. И Фёдор смиренно кивнул. — А вот и Солнышко наше! Что, опять все разбежались, а ты перерабатываешь?

Соловьёв удивлённо обернулся, чтобы посмотреть на Марью. Как бесшумно она подошла! И давно ли она тут стоит? Много ли слышала?

— Пу-пу-пу-ууу… — неловко-комично выдал Глебушек, наполовину просунувшись в кабинет, но ногами оставаясь в коридоре: вероятно, им с Соколом придётся бежать.

Хоть Глеб и не мог видеть лица девушки, но по сконфуженной реакции друга понял, что взгляд её был такой тяжёлый, словно действительно мог раздавить. И Сокол поспешил подняться со стула, чувствуя свою уязвимую позицию. Между ними снова стеной встало напряжение. Его — несколько смущённое. Её — оскорблённое и почти воинственное.

— Простите, что задержала, товарищ подполковник, — дежурно отвечала лейтенант.

Утром Сокол мог бы сравнить Ильину с жарким небесным пламенем, а сейчас — с неприступными горными льдинами. И служебная форма только сильней подчеркнула эту строгость. Но очень шла девушке.

— Просто у нас в отделе нычек с коньяком больше, чем с нормальным кофе. У задержанного пришлось одолжить.

— Балаган, а не отдел! — сплюнул шеф. — А ты, Адамян, чего там застрял как Винни Пух? На московских харчах так раздался, что в двери не пролазишь? — прикрикнул Попович строго, что Глебушек даже подпрыгнул. — Вкатывайся давай, разговор есть.

— Разрешите идти, — отчеканила Марья, чувствуя, что Соловьёв косится на неё своими прекрасными небесными глазами. А ведь она пропала в них при первой встрече! А сейчас Ильина старалась не сжимать кулаки, чтобы не выдать желание заехать по этой идеальной московской роже.

«Пыня какая!» — подумал про себя Сокол с усмешкой, приглаживая ус.

И тот противный росток отчуждения-предубеждения словно крепче укоренился. И это происходило в сердцах обоих. Будто какая-то неведомая магия желала, чтобы цветы их первой взаимной симпатии поросли непролазным шиповником.

Ильина уже направилась к выходу, но шеф её попридержал:

— Погоди, Марьяша, тебя это тоже касается. — Поповичу явно было весело. Он едва удержался от хохота, когда глаза Марьи Ивановны округлились от возмущения и недоумения. — Так как капитан Соловьёв новичок в городе и не знает всей нашей курортной специфики, колорита, будет уместно поставить его в пару с Адамяном. Будете делить новый кабинет, Марья вам его покажет.

Фёдор и Глеб удивлённо переглянулись, но потом поняли, что это резонное решение.

— А мой перевод? — с настороженной надеждой спросила Ильина.

— Тут такое дело, Марьяш, — шеф коротко-неловко почесал затылок. — Мы в соседний отдел вместо тебя Федянина послали, уж больно он просился. Мол, тут ему не дают раскрыть потенциал!

— Федянин?! Да Вы издеваетесь! Да он же тюфяк! А я не просилась, значит?! — не выдержала Ильина и полыхнула эмоциями.

— Да остынь ты! Подумаешь, какая причина! Ухажёр к ней привязался, отстать не хочет, а она от него, как от чумы, бегает! — схлестнул руками Попович. — Вон, с тобой в кабинете теперь два защитника сидеть будут! Да-да! Вы втроём! — махнул он в сторону ошеломлённых напарников. — Отобьют тебя у конокрада, если что!

Марья вспыхнула сильней и красная от злости вылетела из кабинета прежде, чем товарищ подполковник смог понять, что сказал.

— Да я не то имел в виду, Ильина! Не хлопай дверью! — крикнул Алексей Николаевич в след.

— Ну и характер, — прокашлявшись, пробубнил себе под нос Соловьёв. — И нам работать с этой бешенной?

— А мне казалось, ты такое любишь, — посмеялся Глебушек и выразительно-манко подмигнул.

— Чего?! — возмутился Сокол.

— К тому же, тебе бы понравилось на её месте, если б тебя кобылой обозвали? — заступился за женскую гордость Адамян.

— Никого я не обзывал! Цыган к ней прилип! Вихров! Я его деда за кражу табуна — табуна! — посадил еще при Союзе! — отозвался кипящий как чайник подполковник. — Фух! Свободны! — Снова махнул рукой начальник. — Дверью не хлопайте! — послышался его грозный окрик уже в коридоре.

Вдоль коридора Соловьёв шёл молча, переваривая полученную информацию. Он выглядел особенно пасмурно. А вот Круглому — хоть бы что. Шагает как ребёнок вприпрыжку и насвистывает.

— Хороший ремонт забабахали, пока меня не было! — довольно озираясь, подметил Адамян. — Ну что, пойдём кабинет смотреть, Сокол? — пихнул он друга в бок, но тот лишь отмахнулся. — Да пойдёоом! Завтра столько дел — не будет времени пообжиться, а для меня важно подготовить для себя рабочее место!

— Проверить: не слишком ли сильно стол придвинут к стене, чтобы столешница пузо не натирала, когда ты в кресле сидишь? — съязвил по-доброму Фёдор Сергеевич. — Не хочу я снова на глаза попадаться этой спесивой поперешнице.

— Чё-то ты часто стал говорить аркаизмами.

— Архаизмами, — поправил Сокол.

— Да как старый дедок, короче! — зря в корень, подметил Круглый. — А потом удивляешься, почему такая молоденькая Марья столь холодна к тебе! Тьфу ты! Заразился! — сплюнул круглый капитан. — Короче, мы всё равно будем сейчас проходить мимо. Заглянем! А Мариам ты не бойся…

— Было б кого бояться! Хах!

— Тем более! Не переживай — нежность её куда сильнее ярости.

И тут из соседнего кабинета с дико злым воплем было выброшено что-то огромное и мягкое, а за ним — что-то небольшое, но тяжёлое.

— Кажется, ярость сегодня победила. — отойдя от краткого шока, подметил Соловьёв.

— Гражданка Ильина, вы задержаны за попытку убийства метрового плюшевого кроля статуэткой голой Рапунцель! — деланно возмущаясь, объявил Адамян, заходя в тот самый кабинет и наблюдая ссутулившуюся над, видимо, её собственным рабочим столом, Марью Ивановну.

— Это Афродита, — снова поправил Фёдор, поднимая и внимательно разглядывая со всех сторон увесистую позолоченную статуэтку женщины с длинными волнистыми волосами. — И у неё… Лицо лейтенанта Ильиной.

— Правда? Дай-ка глянуть! — оживился Глебушек, как всегда бывало, когда дело касалось прекрасных женских фигур.

— Только попробуй, и это будет последнее, что ты увидишь! — сквозь стиснутые зубы прорычала Марья, подорвалась и, выхватив золотую Афродиту из рук Соловьёва, кинулась к окну.

— Стой, Мариам! — круглый капитан кинулся за лейтенантом, помешав ей открыть створку. — Там всё равно решётки! — он кое-как выдрал у девушки из рук статуэтку. — Ух ты! Да это ж центнер целый! И как ты её так запиндюрила? Сокол, там штукатурка-то целая?

— Кроль принял удар на себя, — с усмешкой подметил мужчина-идеал, втаскивая безвинную игрушку за лапу в тёмный кабинет. — Скажете, этот тоже как-то косо на Вас посмотрел, Марья Ивановна?

— Не он, а его даритель. Мико. — глядя на улицу сквозь жалюзи, раздражённо ответила девушка. — Прям под окнами стоит окаянный!

Соловьёв изогнул бровь и с профессиональным интересом посмотрел через плечо лейтенанта, чтобы увидеть припаркованный возле участка Крайслер, а возле него — длинноволосого брюнета, одетого в кожаный плащ с позолоченными вставками.

— Это и есть твой цыган? — догадался Глебушек, не обращая внимания на то, как недобро Ильина зыркнула в ответ.

— ЛАДУШКА, Я УМЕЮ ЖДАТЬ! НО ЛУЧШЕ БЫ ТЕБЕ ПОСКОРЕЕ ВЫЙТИ! — с озорством кричал Вихров, повернувшись прямо к окну. — Я ТЕБЕ ПОДАРОЧЕК ПРИНЁС: ЛУЧШИЕ НОЖКИ ДОСТОЙНЫ ТАКИХ ЖЕ САПОЖЕК! ХОЧУ УДОСТОВЕРИТЬСЯ, ЧТО ОНИ ТЕБЕ КАК РАЗ!

— Так это же преследование, сталкерство! — возмутился Соловьёв. — За такое сажают, напиши…

— Куда? Кому?! — Огрызнулась девушка. — он же не угрожает мне, не домогается! Максимум — бухнется на колени и ноги мои обнимет!

— Ясно. У него футфетиш. — сделал резонный вывод идеальный капитан. — Тоже мне принц из «Золушки».

Но сам не удержался, украдкой оглядев сослуживицу, благо: юбка выше колена совсем этому не мешала. Но потом одёрнул себя и отвёл глаза, поджав губы. О чём он вообще думает?!

А Марья старалась глубоко дышать, чтоб успокоиться.

— Да ладно тебе! — посмеялся Глебушек. — Подумаешь, парень оценил аппетитные формы, какие — грех не обнять…

— Мои формы — низким угрожающим голосом процедила Ильина. — Уже не первый год крепко обнимает полицейская портупея с кобурой! И конкуренты им не нужны!

И Фёдор Сергеевич оценил шутку, мягко улыбнувшись. Как знакомо.

— Так давай я с ним поговорю, — предложил Фёдор Сергеевич.

— Да говорили уже! Он всех как-то очаровывает! Даже товарищ подполковник в сваты записался! А Вас, капитан, я в этом статусе точно не вынесу!

— В смысле?

— Видели, что произошло с кролем? — вновь угрожающе-многозначительно прошипела она.

И Фёдор развёл руками, сдаваясь.

— Тогда улизнём через запасной выход, — легко отозвался Адамян, пожимая плечами.

— Не получится, — мрачно ответила Марья, прижимаясь спиной к стене и косо поглядывая в оконный проём. — Там Жико. Брат-близнец Мико.

— Неужто и он влюблён в вас, лейтенант? — насмешливо спросил Сокол, а у самого в груди что-то полыхнуло. Какое-то странное чувство, которое он не мог узнать.

Ильина — хмурая как небо в бурю — промолчала. Казалось, пыл её поутих, а на смену пришло отчаяние.

Повисла тишина. Прошло уже минут пятнадцать, а вороной Крайслер всё стоял и караулил цыганскую невесту. Телефон Адамяна непрерывно жужжал: ему написывала мама, всё боялась, что они опоздают к праздничному ужину.

— Поезжайте уже, — вздохнула Марья. — Эти часа два ещё постоят и слиняют. А я тут подожду. — Видимо, ей было уже не привыкать. Девушка даже сняла туфли, издав облегчённый стон. И в Фёдоре опять что-то встрепенулось. Ножки у Марьи, правда, были хорошенькие.

«Да что это я?! От Круглого что ли заразился?!» — всё продолжал осаждать себя Сокол. Да, должно быть! Иначе, он бы и внимания обращать не стал на эту рыжую колончу!

К тому же эта колонча, не абы кто, а дочь Ивана Ильина! Без вести пропавшего — но Фёдор подозревал, что на самом деле скрывающегося от правосудия — коррумпированного подполковника полиции. Которого перед тем самым «несчастным случаем» стали прощупывать на сотрудничество с «Безликими»!

Да, капитан Соловьёв успел навести справки. Они-то и привели его в Сочи.

Знает, что Иван Ильич пользовался уважением не только у коллег и граждан, но и у криминальных элементов. Например, был тесно знаком с бандоршей Юдиной — главой ОПГ с красноречивым названием «Чудилы» в Ростове-на-Дону, а также с контрабандистом Водолазовым по прозвищу «Икорный барон» из Сочи. Да, позже Иван Ильич же их и посадил. Но почему же он тогда спустил на тормоза дело мошенницы Ядвиги Горлицы, организовавшей крупнейшую финансовую пирамиду в истории Кубани? Сейчас эта женщина живёт где-то за границей, конечно, и при том является владелицей вполне легального бизнеса — крупной шоколадной фабрики в Москве. Более того — она меценат, отстёгивающая приличную долю прибыли для помощи детским домам! Но разве это оправдывает факт того, что она избежала справедливого наказания?

Но что там мошенница, бандорша или контрабандист… Было в профессиональной карьере подполковника Ильина одно занимательное дело. Дело Микулы Чёрного — знатного рэкетира, сколотившего банду из сирот-беспризорников.

Если верить материалам дела, журналистским расследованиям и слухам, с Микулой Ильин познакомился ещё подростком, когда жил в интернате, и даже имел приятельские отношения с некоторыми членами его банды. А когда жизнь развела их по «разным углам ринга», подполковник Иван Ильич пытался привлечь Чёрного за преступную деятельность, но не выходило. Зато выходило отмазывать от тюрьмы некоторых малолетних приспешников-пешек.

Но помимо криминальной славы Микула по прозвищу «Кащей» был знаменит тем, что любил кататься на мотоцикле, украшенном гравировкой в виде трёх смежных треугольников. В середине девяностых «Кащей» без вести пропал, а его знаменитый мотоцикл выудили из болота в одном из краснодарских лесов. Много тогда писали об этом в газетах. Вестники пестрили фотографией чёрного мотоцикла с тремя смежными треугольниками.

И именно эта гравировка стала символом банды «Безликих»: такая татуировка есть у каждого её члена на предплечье правой руки. Как особый опознавательный знак.

Соловьёв поджал пересохшие губы, понимая, что — с одной стороны — ему крупно повезло. Лейтенант Ильина могла бы стать его ниточкой, потянув за которую, идеальный капитан мог бы распутать этот треклятый клубок заговоров и выйти на свет истины. Или… вдруг она в курсе тёмных дел отца и оттого работает опером, чтобы сливать ему или его подельникам информацию? Не зря же она так яростно реагирует, стоит кому-то обмолвиться о деле её родителей! А «пашет как лошадь», чтобы заработать авторитет и отвести от себя подозрение.

Да, Соловьёв признавал, Марья Ивановна Ильина создавала впечатление идеального сотрудника и милой девушки. А её импульсивность совсем не подходила к роли шпиона. Но чего только на свете не бывает.

— Ну, вот зачем я тогда погналась за тем очумелым конём? — бубнила себе под нос лейтенант. — Не оседлала бы его — ничего бы этого не было!

«Она ещё и коня на скаку остановила!» — изумился Сокол, не до конца веря словам этой «богатырки».

Надо будет её разговорить… Только как-то аккуратно, чтобы не вышло как с Поповичем. Он ещё раз оценивающе покосился на Марью. Как бы то ни было, она — девушка. И Сокол прекрасно знал, как девушки тают от его внимания.

Нужно только подгадать случай.

И случай не заставил себя ждать!

— Ничего не знаю! — протестуя, развёл руками Глебушек. — Я уже написал мамулечке, что мы едем ВТРОЁМ! А Ты знаешь — проигнорировать мамину долму — попасть в чёрный список семьи Адамян, а значит — потерять уважение половины города!

И Марья закатила глаза, понимая, что оказалась между молотом и наковальней. Но как же ей не хотелось встречаться ни с кем из братьев Вихровых!

И отчаяние на её лице только усилилось, когда с улицы раздался очередной зычный и напористый зов:

— И НЕ ПОДУМАЙ, ЧТО Я, КАК В ПРОШЛЫЙ РАЗ, КУПЛЮСЬ НА ТРЮК С ПЕРЕОДЕВАНИЕМ В МУЖЧИНУ!

Наблюдая недоумение коллег, Марья устало махнула рукой, мол, лучше им не знать.

— А давай мы тебя в ковёр закатаем да вынесем! — вдруг осенило круглого капитана.

— Это тоже его подгон, кстати… — почти без эмоций подметила Ильина.

— Ну, вот тем более! Если докопается: скажем, что «цыганский шик» не сочетается с «милитаризмом» нашего отделения.

— «Минимализмом», — вновь вставил Соловьёв.

— Ой, хорош меня поправлять! Как видишь, я и сам справляюсь! — указав на свои пышные формы несколько раздражённо отозвался Круглый.

— Ковёр — полтора метра, а Марья Ивановна — почти два. — отметил Соловьёв, понимая, что план — так себе.

— Вообще-то — вдруг ожила лейтенант. — Мы тут недавно гастролёров задержали: прикидывались аниматорами в ростовых куклах, а сами кошельки щипали, — в глазах её полыхнули искорки надежды, и сама Ильина будто бы просветлела, сделавшись какой-то особенно очаровательной. — Там как раз есть огромный медведь! — но запал пропал так же быстро как появился. — А как я выйду? Этот подбежит — голову оторвёт, и — всё!

— Тогда у нас точно будет причина его привлечь. — иронично отозвался Соловьёв. — Или просто закинем Вас мне на плечо, и я вынесу Вас как настоящую куклу, — несколько самодовольно изрёк Фёдор. — Хороший подарок десятилетней сестрёнке Адамяна от гостя из Москвы.

Глебушек одобрительно кивнул, показал два «пальца вверх» и, насвистывая, укатился доставать конфискованный костюм.

А Марья вдруг смерила Соловьёва оценивающим взглядом, таким же, как он её секунду назад, что холёность Сокола как-то полиняла.

— Этого Вы не сдюжите, капитан. — сказала она недоверчиво.

— В смысле? — переспросил Соловьёв так, что стало понятно: задета его непоколебимая гордость.

Но Марья не желала уступать:

— Говорю, силушки богатырской не хватит, чтобы так играючи меня вынести!

Лицо Сокола помрачнело. Марьюшка напряглась. Он сделал шаг вперёд, прямо к ней, а она отпрянула назад и неловко присела на свой рабочий стол, потому что отступать было некуда. Теперь Фёдор Сергеевич смотрел сверху вниз. Но Марья Ивановна старалась не терять лицо.

И тут Сокол изрёк то, что сам не до конца осознал и понял:

— Я, если пожелаю, могу тебя всю жизнь так таскать и даже не вспотею. Чай не наковальня!

А Марья отвечала ему чем-то таким же неосознанным, но совершенно искренним:

— ТЫ пожелаешь?! Смотри, портки не потеряй от натуги! Если Я того пожелаю! А не захочу — никакой силой не заставишь!

— Про портки не знаю, но в юбке ты сюда точно не залезешь. — прервал тлеющую ссору Круглый, слишком быстро притаранивший спасительный — во всех смыслах — ростовой костюм.

Пока Марья Ивановна с недовольным кряхтением переодевалась в тёмном кабинете, Адамян и Соловьёв терпеливо ждали за дверью, не прерывая неловкого молчания.

«Господи, неужто я должен с этим смириться?» — мысленно вопрошал Фёдор, вспоминая яростный вид лейтенанта Ильиной.

И словно в ответ на это память нарисовала сцену их первой встречи. Надпись на красной олимпийке девушки. И его собственные слова: «Я женат на офицерской чести». Но вдруг зазвонил мобильный Адамяна, и все воспоминания тут же улетучились, и Сокол не успел толком эти мысли осознать.

— Кто это тебе? — нахмурившись, спросил Фёдор, увидев на дисплее московский номер.

— Да чикуля одна из Москвы — Жанна. — как-то нервно сбрасывая звонок, ответил Глебушек. — Помнишь, мы с ней в баре «Тёмные воды» познакомились? Спрашивает, почему нас сегодня не было. Вернее, тебя.

— А ты что? — хмыкнув, подметил Сокол. — Ревнуешь? Было бы к кому, к кукле сделанной. Мне такие не любы.

— Знаем-знаем, кто тебе люб. — протянул деловито Круглый капитан, попутно расстегивая походную сумку Соловьёва с его пожитками, чтобы запихнуть туда спортивный костюм Марьи, в который бережно была завёрнута позолоченная статуэтка.

— Зачем ты мне её подсо?!… — договорить Фёдор не успел. Дверь кабинета тихонько заскрипела, и он поспешил сам застигнуть сумку, чтобы Ильина не увидела провокационный цыганский подарок и снова не потеряла самообладание.

Испуганный вздох вперемешку с заливистым смехом застряли в горле Соловьёва, поэтому он на секунду забыл, как дышать, а потом сглотнул, ошеломлённо глядя на плюшевую Марьюшку. Хмурая как тучка она неловко и несколько неуклюже протиснулась в дверной проём — таким вот объёмным был костюм, но то было на руку: под толстым слоем синтепона совсем не было видно девичью фигуру.

— У нас получится, если Вы доверитесь мне и расслабитесь, — совершенно серьёзно наставлял Фёдор Сергеевич Марью Ивановну перед самым выходом из здания.

Марья смерила его в ответ… нет, не тяжёлым, а растерянным взглядом, как будто за дверью её ждал не ухажер, а противная трёхметровая крыса. Девушка глубоко выдохнула, вдохнула и перекрестилась мягкой белой лапой. И Фёдор ободряюще кивнул, прежде чем надеть на лейтенанта мягкую мишкину голову. А потом присел, чтоб аккуратно расположить «игрушку» на своём плече.

Сокол, действительно, нёс девицу достаточно легко, придерживая под коленями и чуть выше поясницы. Марье инстинктивно хотелось обнять его руками за спину, но она старалась изображать безвольную куклу, обливаясь потом под толстенным слоем синтепона.

Адамян и Соловьев быстро минули двор и подошли к парковке. Вороной Крайслер стоял на служебной парковке прямо перед той самой «няниной Ладой», на которой троица приехала утром. Фёдор Сергеевич хотел сделать замечание, но прикусил язык, понимая, что лучше не стоит привлекать внимания. Нужно скорее улепетывать, чтобы не заставлять кипятиться ни Марью, ни маму Адамяна, но…

— Твою сдобу, я ключи забыл! — хлебно выругался Глеб, и быстренько побежал назад, прежде чем Соловьёв осознал свой гнев. — Пять сек! Я на проходной у дежурного их оставил!

Фёдор Сергеевич глубоко вздохнул и обречённо поглядел в вечернее небо. Служба в Сочи обещает быть более чем… Весёлой. Видимо, и с этим ему придётся смириться. Капитан почувствовал, что Марья Ивановна напряглась и неосознанно ласково похлопал по мягкому бедру, как, бывает, успокаивают детей перед сном.

— Эй, дружище! — раздался сбоку уже знакомый голос Мико, который отчего-то решил подойти. — А ты кто? Я тебя здесь раньше не видел. Курортник что ли? Загребли? — начал он бесцеремонно сыпать вопросами. Действительно, вихрь.

— Капитан Соловьёв, поступил на службу сегодня. — смерив «конокрада» оценивающе-недоумевающим взглядом, дежурно отозвался Фёдор, сильнее прижимая к себе «мишку». — А Вы почему интересуетесь? Частый «постоялец» здесь? — Съязвил блондин.

— Ну, можно и так выразиться! Невесту с работы забираю, трудягу мою! Ладушка моя! Кобылка златогривая! Афродита черноморская! Успел познакомиться с ней? — при упоминании сударыни-лейтенанта глаза цыгана как-то лихорадочно засверкали как пара угольков, губы растянулись в довольной улыбке мартовского кота, обнажая ряд неаккуратных зубов, среди которых нельзя было не заметить претенциозно поблёскивающий золотой.

— А имя есть у кобылки? — изогнув бровь, подметил Сокол.

— А я не сказал? Марья Ивановна Ильина! Да и вообще, она лучше не то что кобылки — любого коня… — тут Мико призадумался, перебирая окольцованными пальцами. — В два раза! — А потом с каким-то ревнивым подозрением зыркнул на Соловьёва. — Так ты знаком с ней?

— Мельком видел на летучке. — несколько пренебрежительно отозвался капитан. — Не девица, а мужик в юбке.

— Эээ, не скажи! — поняв, что его кобылку уводить не желают, цыган расплылся в ещё более озорной улыбке и достал смартфон. — Разве мужик так гнётся? — он продемонстрировал капитану видео, вероятно, снятое в какой-то танцевальной студии, полной зеркал. — Она коня моего вернула, а я влюбился без памяти, всё встречи с ней искал, а потом узнал, что она в эту студию ходит.

Фёдор Сергеевич отчего-то напряг желваки, глядя на страстное танго между Марьей и Мико. Коротенькое оранжевое платьице, полу-распущенная коса, из которой выбились волнистые пряди. И босые ноги. Марья Ивановна двигалась в такт музыки, словно превращаясь в жаркий оранжево-золотой ветер. Манящий ветер. А Мико был подобен ловкому коршуну, который желал этот ветер укротить, несмотря на то, что порывы грозились его снести.

— Видал! — довольно поблескивая золотым зубом, спросил Мико, когда танец закончился тем, что «коршун» поймал «ветер» своими крыльями. То есть Марья в какой-то момент так закружилась, что потеряла ориентацию в пространстве и чуть не упала, но Мико ловко подхватил её за спину, нависнув сверху и обнимая рукой бедро.

Сокол ревниво глотнул. Он не знает, почему. Но Фёдор ещё крепче прижал к себе мишку, внутри которого лейтенант Ильина не знала, куда себя деть от стыда. А почему ей стыдно? Да Бог его знает! Но ей было очень неприятно осознавать, что Фёдор это видел.

— Жаль, что это было всего единожды. — с горечью подметил цыган. — После того она почему-то перестала ходить на танцы. А всё из-за этой работы вашей проклятой! Ну, ничего, женюсь на ней — вовек в казарму вашу не пущу. Пущай дома отдыхает. В шелках, золоте, да с мужем любимым! — радуясь собственным мечтам, просиял брюнет.

— А мне показалось, Ильина на своём месте и довольна этим. Так она сохраняет семейную традицию. — вдруг вклинился Соловьёв. Ведь и в жизни идеального капитана было такое, когда избранница пыталась его переделать «под себя» и увести со службы, которая для него — вся жизнь.

— Так она и будет продолжать семейную традицию! Нашу! За конями ухаживать, детей рожать сильных как она и красивых как я и она. — легко отмахнулся горе-ухажёр. — Жена же к мужу прилепляется, а всё что до того было — положено забыть. Да и что ещё бабе для счастья надо?

— Вообще-то не только жена, но и муж отдаёт за неё свою жизнь, разве не так? Это по-честному, — несколько печально подметил Фёдор Сергеевич, понимая, что Вихров думает только о себе. И за такого Алексей Николаевич сватает дочку лучшего друга?

— А я что делаю? — пожал плечами Мико, совсем не уловив суть мысли Фёдора. — Я и хожу за ней как тень, подарки дарю! Комплиментами осыпаю! Песни посвящаю! — он явно очень гордился своим «великодушием». — Хочешь, спою?

— Не надо. — напряженно отсёк Соловьёв. Да где там этот Колобок с ключами?

— Ну как хочешь. — явно немного оскорбившись отозвался Мико. — Я чего спросить-то хотел, пока ты меня не уболтал…

«Это я его уболотал!?» — уже потихоньку вскипая, думал идеальный капитан, но сдержался.

— Ты где такую красоту взял? — Мико с интересом кивнул на огромную мишку. И блондин напрягся ещё больше, как и Марья Ивановна. — Продай, а я его Ладушке моей подарю, чтоб в постельке одиноко не было до свадьбы нашей!

— А вот шиш тебе! — вдруг не очень тактично отозвался Сокол, отводя руку цыгана, которая потянулась к милому медвежьему хвостику. — Моя она. — Фёдор легонько поправил ношу на своём плече. — Я из самой Москвы из-за неё летел.

— Москвы! — присвистнул цыган.

— Ага! В Москве — как в Греции — всё есть, даже греки и такие вот исполины плюшевые! — вдруг подал голос Адамян, вальяжной походкой приближаясь к «няниной Ладе». — Да простит меня дорогой моему сердцу Сочи.

— Значит, в Москве!.. — по глазам Вихрова было понятно, что он вновь зажегся какой-то страстной идеей.

— Ты чего так долго шёл? — прошипел на напарника Соловьёв, пока Глебушек возился с дверьми авто.

— Да дежурный для кроссворда слово спросил, а там конца-края не видно, простите уж. — пыхтя, оправдывался Круглый.

— А Красу-косу мою видел? Долго она ещё? — не унимался Мико.

Клац! — и заднее кресло доступно.

— Лейтенанта Ильину? — суетно отозвался Глебушек, на всякий случай заграждая обзор цыгана своей тучной фигурой. — Так она полчаса назад ушла через чёрный ход, чтобы её Трубников вопросами по отчётам не доставал.

И Фёдор Сергеевич максимально нежно стаскивает Марью Ивановну с плеча, укладывая на свои руки, чтобы потом переложить на сидение.

— Как?.. Там же… — не поверил своим ушам Вихров, а потом в его взгляде что-то поменялось. Он отошёл от напарников и быстро набрал номер. — Браааатец! А чего не звонишь? Видал невесту мою?.. Как это — нет? Ах ты, плут чернобурый!

Хлоп! — дверь закрылась. Марья поняла: она в безопасности, но от греха подальше продолжала играть свою плюшевую роль.

А круглый и идеальный капитаны быстро запрыгнули на водительское и переднее пассажирское и сперва осторожно отъехали. А, оказавшись на широкой дороге, — дали по газам.

Чтобы им не дала скалкой по загривку истомившаяся от ожидания Карина Адамян.

Подъезжал Глебушек к родным воротам с дикой радостью и тревожной опаской. За воротами уже гремела музыка, и раздавались узнаваемые голоса близких родственников (а у армян любая степень родства — ближняя) и любимых соседей. Родители как будто полгорода собрали отметить приезд любимого старшего, хоть и приёмного, сына и его друзей.

— Ради Дианы ещё немного потаскаешь Мишку Ивановну? — с детским озорством спросил Круглый: уж больно ему хотелось обрадовать сестрёнку, которую он не видел вживую больше месяца.

— Если Марьюшка не против — конечно. — ухмыльнулся Сокол, глядя на вновь натянувшую на себя синтепоновую голову лейтенанта Ильину.

Она была всеми мягкими лапами за, ведь тоже очень любила Диану.

Стоит представить ошеломляюще-восторженную картину в глазах десятилетней девчушки: в свете вечерней иллюминации под самый-самый характерный припев «Вай, мама, кто это» во двор, заполненный прекрасными жгучими брюнетами — кавказцами, входит не менее прекрасный двухметровый блондин с голубыми глазами и обворожительной улыбкой. Среди гордых горных орлов — один-единственный ясный сокол! Да не с пустыми руками — с огромным плюшевым медведем с себя ростом! Да это ж сказка!

Фёдор Сергеевич Соловьёв всё прекрасно про себя понимал и оттого воспринял восхищённо-влюблённую реакцию юной Дианы абсолютно спокойно: с благородной сдержанностью и учтивостью русского офицера.

— Вы прекрасны как луна, Диана Геворговна, рад знакомству, — он едва коснулся губами тоненьких пальчиков протянутой ему детской ручки.

— Взаимно, — девочка тут же пришла в себя и ответила с достоинством армянской царицы Сусанны, сидя на руках старшего брата Глеба как на мягком и надёжном престоле. Да, эта сударыня тоже была с характером.

Круглый и идеальный капитаны заговорщицки переглянулись, Глеб аккуратно поставил на ноги сестрёнку, а Фёдор осторожно снял с себя и усадил на землю всё ещё отыгрывающую роль плюшевую Марью Ивановну. Диана с нежностью принялась тискать мягкую игрушку и восторженно взвизгнула, когда мишка обнял её в ответ.

— Марьюшка! — вне себя от радости заверещала Диана, когда сорвала синтепоновую мишкину голову. — Сколько радости за один вечер, а ведь Рождество ещё не скоро! — смеялась девчушка, крепко-крепко обнимая лейтенанта за шею. — Ты же останешься на ночь со мной и дорасскажешь сказку об Иване Муромце и Колобке? Расскажешь же? — Диана смерила Ильину взглядом, не просто полным надежды, но совершенно не принимающим отказа.

Марья выдохнула, словно её прижали в угол. Хотя, образно говоря, так и было! До чего же настойчивы могут быть дети! Но не выпускающие из объятий «блудного сына» Геворг и Карина Адамян дали понять дочке старого друга, что более чем не против приютить её хоть на целый месяц.

— Хорошо-хорошо, — подняла лапы вверх девушка прежде, чем встать на ноги. — Только мне переодеться надо, больно жарко! Глеб, куда ты дел мой спортивный костюм?

— Вот, — поспешил вернуть Соловьёв, уже успевший запрятать «золотую копию сослуживицы» поглубже в сумку, прикрыв своими форменными рубашками и футболками.

Понимая, что Диана смеряет них обоих каким-то по-особенному заинтересованным и очень заинтригованным взглядом, Ильина лишь коротко кивнула и пошла в знакомую пристройку, успевая попутно поздороваться с Нарэком — вторым сыном семьи Адамян и своим одноклассником — и другими знакомыми — получается, всеми — гостями этого радушного дома.

Диана бросила на Фёдора ещё один озорно-очарованный взгляд и, получив нежный в ответ, поскакала вслед за Марьей, крича ей вдогонку, что негоже красивой девушке на празднике появляться в спортивном.

— Рад знакомству, товарищ капитан! — с добрым видом и тёплым армянским акцентом говорил Геворг, пожимая крепкую уважительную руку Соловьёва. — Глеб говорил о Вас много хорошего, рады, что Вы согласились стать нашим дорогим гостем! Чувствуй себя, как дома, называй нас просто — тётя Карина и дядя Геворг, всегда хвали стряпню моей жены и за собой посуду мой, и разреши нам говорить с тобой на «ты». — по-отечески наставлял Геворг, и Фёдор ощутил, как внутри разливается давно позабытое нежное чувство сыновьей любви. — И девиц с сомнительной репутацией не води! — добавил хозяин дома доверительно-строго.

— Есть чувствовать себя как дома — не забывать, что в гостях! — по-военному отчеканил Фёдор Сергеевич, но неимоверно обаятельно.

— Сынок, помоги нам настроить проигрыватель, мы нашли ту флэшку, о которой ты говорил утром. — ласково говорила тётя Карина, поглаживая Глебушка по округлой спине. — Просто Нарэк не справляется. А ты, Федя, такой высокий, помоги нам экран поставить, чтобы все видеть могли нас молодых и Глебушка ещё с кудрями! Ох, столько воды утекло, Боже мой!

— Так точно! — встрепенулся тут же Сокол, понимая, что у него появилась возможность почти вживую увидеть того, кого он считает главным подозреваемым в деле «Безликих». Но Круглый вновь его попридержал.

— Сейчас сделаем, мамулечка, в лучшем виде! — громко отозвался Адамян, а потом дёрнул на себя Фёдора Сергеевича, чтобы прошептать ему на ухо. — Ты свои инстинкты соколиной охоты поприглуши! Алексея Николаевича допрашивал, Марью разозлил! Да, и вообще! — схлестнул Глеб пухлыми руками. — Не верю я, что дядя Ваня Ильич мог быть одним из этих безмордых!

— «Безликих», — раздражённо-обречённо поправил Соловьев, и Адамяну страсть как захотелось вдарить ему по булочкам. — Это твоё личное отношение не даёт поверить в…

— А тебя гложет самая настоящая одержимость! — перебил друга Круглый. — Я, между прочим, думал свести вас с Марьей! Она тоже не верит, что родители погибли! Всё по архивам да по свидетелям бегает, хочет убедиться, что отец её под прикрытием этих скоморохов крысиных ловит! А ты ей говоришь, что он сам крыса!

Сокол вдохнул-выдохнул и хмуро обдумывал услышанное. Спорить с Адамяном бесполезно, но…

— Знаешь, иногда мы настолько слепы и влюблены в собственные ожидания, так сильно привязаны к кому-то… а на деле оказывается, что это даже не лицемер, а просто кусок… — с горечью подметил, но не договорил Сокол, явно припомнив что-то настолько личное, чего Круглый пока не знал. — Но я обещаю, я буду аккуратен.

— Уж постарайся, Соколик. — хлопнув друга по плечу, поддерживающе-снисходительно попросил Адамян. И оба пошли помогать с экраном.

«Соколик»- мысленно повторил Фёдор Сергеевич с какой-то тоской, понимая что в устах Глебушка это звучит как-то не так. А потом почему-то оно отозвалось где-то из глубин подсознания нежным голосом Марьюшки… «Соколик мой».

Но затем снова — суета на суете!

И к возвращению Марьи Ивановны все гости семьи Адамян уже были бесповоротно покорены прекрасным московским витязем. Девушки, женщины, мужчины, парни, дети — все собрались возле него гуртом, чтобы послушать захватывающие байки его богатой полицейской службы. Разумеется, Фёдор Сергеевич вещал (прямо-таки разливался трелями), не раскрывая тайн следствия и, возможно, где-то приукрашивая. Оттого невозможно было различить, говорит ли Сокол правду или же сочиняет героическую небылицу. Но как убедительно он это делал!

Марья встала где-то поодаль и тоже наблюдала за новым сослуживцем.

Она его узнала: это был тот самый молодой полицейский — выпускник Академии МВД, который проводил у них однажды зачёт по Уголовно-процессуальному праву под камеру. Тогда Фёдор Сергеевич показался ей настоящим идеалом: честным, умным, с идеальной выправкой и приятным чувством юмора. Настоящий офицер. За такого маленькая Марьюшка мечтала выйти замуж, чтобы вместе с ним служить Родине, прямо как в том самом советском фильме. Как тогда она смотрела на него и не могла оторваться — так и сейчас.

— Ты так и будешь лыбиться на него или дорасскажешь: поймал Финист Колобка? — поддела старшую подругу Диана, по-лисьи хитро щурясь.

— Ничего я не лыблюсь! — вспыхнула Ильина от смущения, щёки её стали пунцовыми как молодильные яблоки, и всё лицо вообще — неимоверно смешным.

Но до того лейтенант действительно неосознанно улыбалась! А глаза светились каким-то неосознанным нежным чувством. Слушала его, ловила каждое слово. Сдерживала смех от его не самых удачных острот… Что даже забыла, что говорила своей маленькой слушательнице.

И это так разозлило Ильину! Да что в нём такого? Ничего, кроме рожи холёной! Что она, совсем дура, что ведётся на такого павлина надутого? Который ещё и смеет клевать своим напыщенным клювом доброе имя настоящего Марьюшкиного идеала — её любимого отца Ивана Ильича.

— На чём я там остановилась?

— Богатыри накрыли Колобка щитами, — снисходительно напомнила Диана. — Кстати, если мы договорились, что у Колобка морда лица как у Глебушка, — посмеиваясь, вдруг уточнила девчушка. — То можно я буду представлять, что Финист — это Федя?

— Да… — неосознанно отозвалась Марья.

А потом спохватилась, ведь Финист был её любимым героем в этой сказке! И что ей теперь делать с тем, что теперь она не может не видеть в нём Соловьёва?

— Только у Финиста усы куда красивее… не то, что у товарища капитана… — попыталась отбрехаться от подсознания девушка, попутно вспоминая: как там батя дальше рассказывал. — Эм… Подняли богатыри щиты и видят: нет Колобка окаянного! Он в земле нору глубокую прогрыз и смылся! Смотрят они (как пентюхи) на дыру, а Колобок из дупла сухого дерева выкатывается и с диким хохотом молвит: «Ну что, сбежало тесто? Мвахахах!».

И девчушка заливается весёлым смехом, как когда-то пухленькая и босоногая Марьюшка, а потом — вертлявая и озорная Сонечка. Ради такого смеха Иван и придумывал эти сказочные анекдоты… И ради этого его старшая дочь эти небылицы сейчас, как может, пересказывает.

И всё же косится изредка на своего говорливого Сокола…

«С чего это он мой!?» — разозлилась на свои собственные мысли девушка, стараясь сосредоточиться на сказке.

Но потом Нарэк таки запустил проигрыватель, и на белом экране, прикрепленном к стене беседки, появились ожившие воспоминания. Марья замерла, увидев собственный дом в лучах яркого летнего солнца, сад при дворе, небольшой искусственный пруд с лилиями, который папа сделал для мамы. Вот и длинный стол, что Иван Ильич сколотил ещё для их с Василисой свадьбы, укрытый скатертями, которые Марья и Соня вышивали (так их наказывали за частые ссоры — тихим и кропотливым рукоделием). А на скатертях — разумеется — блюда с яствами, приготовленными Василисой Васильевной. И полным-полно гостей, прям как сейчас, только некоторые были там куда моложе, а некоторые — и вовсе детьми.

— Это ты что ли, Круглый?! — изумленно указывает на умеренно пухлого (не такого как сейчас) паренька лет двадцати пяти с копной кудрявых — мелированных! — волос в окружении самых симпатичных девушек на вечеринке.

— Да, раньше Я был прекрасным блондином — мечтой всех девушек Сочи, — с напускной деловитостью отвечал Глеб. — Сейчас — просто прекрасный, мечта девчонок всей нашей необъятной Родины.

Фёдор Сергеевич хмыкнул. Что есть — то есть.

Соловьёв успел узнать и других. Кого-то из присутствующих, и Алексея Николаевича, и тётю Карину (по милому чересчур большому беременному животу) вместе с дядей Геворгом, некоторых людей, с которыми виделся в отделе, пятнадцатилетнего Нарэка... Но — очевидно — больше прочих Сокола интересовала супружеская пара Ильиных.

«Как я и думал, поведение Ивана тютелька в тютельку укладывается в портрет типичного коррупционера», — напрягая желваки, лихорадочно думал Соловьёв, но пытался не выдавать это.

Потому что идеальный капитан чувствовал тяжкий взгляд Марьи на себе.

Но стоит признать, дядя Ваня Ильич, действительно, имел ряд типичных психологических черт, которые описаны в учебниках по криминологии и психологии.

Во-первых, Иван Ильин был на редкость красноречив и коммуникабелен. С чувством юмора и горазд на выдумку. И с первого взгляда всем своим видом он мог расположить к себе любого, с кем заговорит, какую бы чушь ни нёс. Во-вторых, что на видео, что сейчас — вживую — гости то и дело вспоминают: как он помог им в том или ином деле, очень вовремя дал в долг или за кого-то заступился, кому-то помог определиться в жизни… В трёх словах — человек безупречной репутации. Через чур безупречной. В-третьих, ему явно нравилось окружать себя комфортом, граничащим с роскошью: это было видно и по холёному виду самого Ивана — длинным зачесанными назад волосам, аккуратной бороде, по дорогим часам и недешёвым туфлям, которые он снял, когда принялся готовить шашлык на каком-то фильдиперсово-чумовом гриле. А что уж говорить про частный дом в Сочи или авто последней модели? Сами люди на видео спрашивали его об этом, мол, каким образом скромный мент обрёл такие богатства? А Ваня отвечал назидательно-шутя: «Спешите заводить верных друзей — каждый скинется по рублю, и так наберётся не только на дом!»…

Ну и наконец, Иван был очень азартен, как и его жена.

— Сейчас перемотаю немного, такой момент классный тогда был. — интригующе говорил старший Адамян, подходя к проигрывателю. — Мы все играли в карты, и Василиса, конечно же, всех нас обыграла на желание… И Вано выпросил самое экстремальное.

— Мы его тогда и прозвали Ваней-дурачком за то, что с крыши бани согласился в бассейн прыгнуть. — добавил кто-то. — Хорошо, что Карина этого не видела — точно бы родила!

На экране показался кадр с вечерним небом, не самыми трезвыми людьми, собранными в круг, а подле них — карты и стаканы с вином или чем покрепче. Это явно был уже другой конец двора — с бассейном и высокой баней метрах в двух от него.

«Ещё пара «плюсиков» к портрету» — мысленно съязвил Фёдор.

И вот пьяный Иван в одних плавках залез на плоскую крышу бани (специально такой сделал, чтобы удобней было загорать) и, разбежавшись, под крики «Ваня, стой! Я пошутила!», «Во дурак!» и просто испуганные «Айаах!» орлом прыгнул в воду!

Секунда. Две. Все в шоке. А Иван не всплывает.

И тут на экране мелькает розово-красное пятно — это пятнадцатилетняя Марья среагировала быстрее всех и кинулась за батей прямо в летнем сарафане. Бултых! И вот она уже тащит беспрестанно кашляющего отца на берег. И неимоверно длинная коса тянется по воде за девушкой.

К почти бессознательному папе бежит и юркая шестилетняя черноволосая Соня с нашатырём, ватой и — на всякий случай — эластичными бинтами.

— Во кхах-кхых-кх дочурок воспитали! Одна вытащит, другая — реанимирует! — хвастался сквозь кашель Ильин, обнимая мокрыми руками своих напуганных девочек. — Ничего не страшно теперь, есть на кого дела оставить!

— Вань, какой же ты дурак! — рыдая, Василиса отвесила мужу хороший подзатыльник. — А я дура! Нельзя мне в азартные игры играть! — Она залилась слезами, когда он крепко-крепко обнял её.

Потом их обступили люди, и через минуту драма сменилась комедией: Ивана завернули в полотенца как древнего мудреца, сделав ему платье, мантию и что-то вроде тюрбана, а в руку вложили бокал с вином. И вот зрителям вновь явился красноречивый и очень сентиментальный оратор в подпитии:

— Друзья, позвольте мне поднять тост за своих женщин! Вась, ты всегда вдохновляешь меня на подвиги, ради тебя мне всегда хочется становиться лучше, потому что ты — моя недосягаемая девушка-звезда! Сонечка, я тебя ругаю часто за шалости и погромы в твоей "экспеееррриментальной" деятельности, но! Я верю, что ты, мой милый вечный двигатель, однажды перевернёшь мир каким-нибудь ошеломительным открытием! Надеюсь увидеть твой триумф обеими глазами!

— Обещаю, папань, я изобрету кремлёвскую таблетку! Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! — бойко отвечала Сонечка, широко улыбаясь. Да, улыбка у неё была точно отцовская! Как и амбиции.

— Ну а ты, Марьюшка, я знаю, что ты выбрала стезю…

— Полицейского, б-бать! — говорит дочь, смущённо прячась за его плечом от камеры. — Ну да, я… в Академию МБА, то есть МВД! МВД!

Она посмотрела с видом затравленного зверька в объектив и хотела быстрей уйти из кадра, но Василиса её успокоила.

И Фёдор Сергеевич понимает, что видел эту смущённую девушку, эту косу и этот взгляд раньше! Ещё раньше, чем сегодня утром! Он вглядывается внимательно…

— Эм.. ме… — мямлила Марья бессвязно.

На фоне Соня издевательски хихикала:

— Дурёха, камеры до икоты боится!

— То, что ТЫ станешь хорошим полицейским, я знаю, — продолжал вальяжно Иван. Но потом стал каким-то особо серьёзным. — Но помни, что ты у меня не просто офицер с честью — ты и есть Офицерская честь! И не позволяй никому изменить это в тебе, даже самой себе. Чтобы нести гордое звание «полицейского», чтоб тебя уважали, и на тебя надеялись.

А потом насмешливая интонация Ильина вернулась:

— Но никогда не становись «ментом», потому что мы — шпана детдомовская — ой как мы этих шкур тряпками!…

Дальше изображение пропало и сменилось уже другими событиями — городским соревнованием по скоростному поеданию хинкалей, в котором участвовал и побеждал моложавый — «пшеничный» как про себя прозвал Соловьёв имидж друга — Глебушек Адамян всё с теми же мелированными кудрями. Рядом за столом сидел и тоже ел хинкали Геворг, страстно желая опередить сына, чтобы он сбрил эти ужасные «белобрысые пакли», ведь таков был их уговор.

Дальше Фёдор Сергеевич смотреть не стал. Его захватило другое желание — найти Марью. Он несколько растерянно оглядел толпу, но нигде не видел рыжую колончу. Но Сокол же чувствовал её взгляд! И где эта пыня, когда так нужна ему? Капитан походил-поискал и, наконец, нашёл на другом конце двора. Ильина сидела на широком деревянном лежаке вместе с хохочущей над её россказнями Дианой.

Фёдор не хотел их прерывать и украдкой наблюдал издали.

— …Потешался над Ваней Финист: «Чего ты мне сделаешь, Ванька Муромец? Вдаришь мне? Давай, только в портки не напруди». Рассердился Ваня, что зря Финист Чуду-Юду — подругу хорошую Муромцеву, не разобравшись, обидел. Подошёл к нему решительно, а Финист посмеивается: знает, что богатырской силушки у Вани нет. Но тут как вдарит Чудо-Юдо своей огромной ложкой по индюку этому напыщенному, что улетел тот за мешки с мукою!

— Вот она! Сила феминизма! — серьёзно изрекла Диана. И сразу же захихикала.

Соловьёв нахмурился, отчего-то ему стало жаль этого сказочного Финиста. Почему бы Марьюшке не рассказать о нём какую-то славную былину, а не выставлять грубым увальнем? Хорошо, что тётя Карина прервала это муже-ненавистническое повествование, твёрдо заявив, что Диане пора спать. Девчушка протестовала, но Марья успокоила, что останется на ночь и завтра проведёт весь день с ней, потому что лейтенанту был положен выходной. И Диана сдалась.

Нарэк унёс девчушку на руках. И Фёдор Сергеевич, вооружившись двумя стаканами яблочного сока, подошел к Марье Ивановне.

— По-Вашему у меня не только с семьёй не всё в порядке, но и с железом в крови? — съязвила лейтенант, кивая на высокий стакан в учтиво протянутой руке.

Сокол хмыкнул.

Да, Марьюшка была не из тех, кто умеет сдерживать своё недовольство. А, значит, говорить с ней можно довольно искренне. И это его почему-то очень обрадовало.

— Хотел предложить выпить на брудершафт и перейти на «ты», как-никак мы давно не виделись, уже-не-курсант Ильина, — легко отозвался Фёдор, прекрасно понимая, отчего она заливисто краснеет. — Но раз уж Вы такая боязливая… — с издевкой подметил он и вдруг бесцеремонно пригубил из её стакана, абсолютно игнорируя вспыхнувший гневом зеленоокий взгляд Марьи. — Хорош сок, должно быть яблочки молодильные!

— Ничего я не боязливая! — вспылила девушка, подскочила на ноги и выхватила стакан из его руки, чудом не разлив. И решительно встала прямо перед Фёдором, с вызовом заглянув в его небесные глаза.

А он опешил сперва, а потом посмотрел на неё с каким-то особым интересом:

— Ну, добро.

Они скрестили руки как положено и осушили свои «кубки» до дна. А потом надо было целоваться. Красная Ильина скоро вытерла губы и, не раздумывая ни о чём, подалась вперёд — к лицу Соловьёва, едва коснувшись своими губами уголка его губ. Он повернул голову, на мгновение задержав поцелуй. А когда захотел продолжить, раздался трезвон мобильника.

— Это мой, — горячее дыхание Марьи обожгло кожу мужчины прежде, чем девушка отстранилась. — Да? — ответила она.

— Солнышко! — услышал Фёдор зычный голос Мико из динамика.

— Сгинь! — выпалила Ильина и тут же сбросила, быстро отправляя номер в чёрный список. — Боже мой, за что мне это? — выдохнула она, устало опускаясь на лежак и совсем не обращая внимания на то, что Сокол садится рядом.

— Вероятно, за то, что ты бегала от зачётов? — посмеялся Фёдор, не обращая внимания на её грозовой вид. Действительно — Ильина! — Если бы я не затащил тебя в аудиторию тогда!..

— Да это всё из-за тебя и было! — огрызнулась Марья. — Журналюги снимали сюжет про Академию МВД, какие у нас бравые выпускники! Как вы знания передаёте, зачёты принимаете у нас — молокососов! А я эти камеры ненавижу! Ненавижу! Поэтому и наговорила тогда всякого!.. — возмущалась девушка, скрестив руки на груди и стараясь смотреть куда-то в небо, чтобы не встречаться с Соловьёвым взглядом.

— А я думал, что это я тебе так понравился, — забавлялся капитан, словно выпил не соку. — Думаешь, я не знаю, как на меня девицы реагируют? — он выразительно изогнул бровь, когда Марьюшка таки — разумеется, злобно — уставилась на него. — Так что же нужно сделать с задержанным после задержания и составления протокола согласно уголовно-просексуальному кодексу, товарищ лейтенант?

Он сидел слишком близко. Не настолько, чтобы нарушать её личное пространство. Но это не мешало девушке ощутить кожей какое-то странное напряжение между ними.

— Согласно уголовно-ПРОЦЕССуальному кодексу… — почти сквозь зубы процедила Марья, нарочито чётко выговаривая каждое слово. — После процедуры задержания и составления протокола, задержанный в статусе подозреваемого доставляется в отдел внутренних дел, товарищ капитан! — А потом добавила. — Больно ты мне нужен, павлин надутый!

— Пятёрка, несмотря на грубость. — посмеялся Фёдор. — Зачем ты обрезала косу? — Вдруг ни с того ни с сего спрашивает он. — Она у тебя была ниже колен… такая красивая. Запоминающаяся…

«Манящая» — подумал про себя Сокол. И испугался своих мыслей. Отстранился. Но не ушёл. И Марья тоже не думала бежать.

Её румяного лица коснулась тень грусти. И Ильина, не сдерживая себя, произнесла неописуемо горько:

— Одна я не смогла ухаживать за этой красотой. После всего… Мне нужно было должным образом позаботиться об одиннадцатилетней сестрёнке, а не своих волосах… — поняв, что у неё текут слёзы (признак непростительной слабости) Ильина поспешила отвернуться от растерянно-сострадающих небесных глаз.

— Марья…

— Ты приехал «Безликих» искать, да? — она выдохнула и как будто взяла себя в руки. — Знаешь, я об этом мечтала. Я же следила за прессой… За твоим расследованием. — Ильина хмыкнула, понимая, что он несколько шокирован этим признанием. — Ты не бойся, я не сталкер, просто… я так хотела в этом разобраться. И в процессе увидела тебя. Я верила, что у тебя получится… Я каждый раз верила. Даже когда журналюги тебя обсмеивали после неудач… — голос Марьи стал надтреснутым, она сцепила руки в замок и напряжённо мяла пальцы. — А ты… ты…

Фёдор Сергеевич глядел на её ссутулившуюся фигуру и такой милый профиль, на играющие желваки, на едва сдерживаемую слезу… Как же ему хотелось коснуться её плеча, сказать: «всё хорошо». Но что было хорошего? Фёдор знал, о чём она думает. И не смел её разубеждать, врать ей. Да, они оба поняли в тот момент: между ними огромная пропасть. И от этого стало неописуемо больно.

«Но ведь можно построить мост! Не лишай себя надежды, Марьюшка» — говорило подсознание нежным голосом.

И девушка робко поворачивается к мужчине. Он смотрит на неё пристально. С каким-то странным чувством, которое не понимал до конца. Но не делал ничего. Ни-че-го. А ведь мост возводят с двух сторон. Но Марья ему — Соколу — никто, и даже больше, чем никто — дочь важного подозреваемого. А мечта раскрыть дело «Безликих» — цель всей жизни.

— Я… — не унимая внутреннего беспокойства, говорит Ильина робко, поднимаясь на ноги. — Пойду Диану уложу, я ей обещала.

И Ильина уходит, как тот самый сон, который Соловьёв видел перед тем, как узнал о переводе.

И вдруг он порывается, встаёт и хочет её догнать!

— Марьюшка! Не обижайся, Марьюшка! — кричит он ей в след, но музыка вечеринки глушит его голос. Девушка его не слышит. Он смотрит только на её крепкую спину, но уже теряет её из виду в толпе и вдруг… Спотыкается на ровном месте!

И Фёдор упал бы, но неожиданно крепкие руки Глебушка ловят его.

— Ты чего, не видишь, куда летишь, Сокол? — немного ошарашено спросил Адамян.

— Марья! Она!.. — озираясь, выдыхает Фёдор, но не находит девушку.

Его вдруг накрыло чувство жгучего разочарования в себе.

А мысли в голове перебивали одна другую: «Я ничего не сделал! Ничего!», «А что я должен был сделать? Мы — чужие друг другу!», «Я мог хотя бы попытаться, но сдался!», «Значит — не судьба, смирись», «Разве не мы сами творим свои судьбы? Разве у меня нет свободы воли?..», «Но это не только от тебя зависит, но и от неё! А она? Что сделала она? Ушла!» И скептические мысли в этом «армреслинге» стали его неумолимо перетягивать: «Женщины — это камень, о который ты спотыкаешься. Ты не умеешь с ними жить, они такие сложные, то ли дело служба — всё понятно: от тебя убегают — ты догоняешь!», «Да и кажется тебе, что Марья смотрит на тебя как-то особенно… Сам видел — есть у неё в кого влюбляться, она просто ломается», «Как будто стоишь ты того, чтобы она на тебя с любовью смотрела? Ты ж её так обидел…», «Любить можно только то, что знаешь, а ты знаешь только одно — работу! Просто вспомни про тех отморозков-бандитов! Разве поймать их — не дело чести для тебя? Неужто позволишь и дальше над собой смеяться? Неужто позволишь какой-то девице сбить себя с толку?»

Нет, Федор Сергеевич Соловьёв по прозвищу «Сокол» не позволит себя сбить никакому урагану. Даже такому ошеломительному как Марья Ивановна Ильина.

А то, что сперва Марьюшка увиделась ему жизненно важным свежим и нежным ветром в крыльях его Соколиной души… Или мысль о том, что он хотел бы её узнать, что он желает её узнать!.. Просто порыв обратиться к Богу, чтобы разобраться в своих переживаниях… Всё это снова растворилось в суете. В нарочито весёлой музыке вечеринки. В руках незнакомых девушек на его плечах, которые уносили его в один танец за другим. В болтовне. Привычных ему «павлиньих песнях». И вновь накативших планах о том, как же ему поймать «Безликих».