Курортно-полицейская сказка (гет)

В идеальной жизни капитана полиции Фёдора Соловьёва по прозвищу «Сокол» всё шло своим идеальным чередом. До недавнего времени.

Продолжатель семейной традиции. Эффективный оперативник. Спортсмен. Просто красавец мужчина: стоило ему разок подмигнуть какой-нибудь симпатичной женщине — и она уже покорена.

Но потом всё покатилось как снежный ком. А что же случилось?

Случилась организованная банда грабителей-отморозков.

Так называемые «Безликие», дело которых он ведёт уже третий год. На этих стервятников (как-то по-киношному ловко грабивших банки и крупные ювелирные магазины по всей стране) капитан Соловьёв вёл настоящую соколиную охоту. Но, стоило ему напасть на нужный след, поймать попутный ветер… Добыча вырывалась из его цепких когтей! Бандитам как по волшебству каждый раз удавалось сбежать и замести следы так, что Фёдору Сергеевичу приходилось начинать практически с чистого листа.

Неудача. Ещё одна. И ещё.

Дошло до хронических кошмаров, преследовавших капитана жуткой ночной тенью.

— Уверен, что без крысы тут не обошлось, — украдкой оглядывая сослуживцев подозревающим взором, про себя рассуждал Фёдор.

Как бы то ни было, очевидно было одно: удача — спутница героев — безжалостно отвернулась от него.

Постепенно ушло и благоволение начальства (и свобода профессиональных действий), а вместе с тем и уважение того, кого сам Соловьёв считал настоящим титаном — своего приёмного отца полковника Добрынина.

Да, потом Соловьёв вычислил по криминальным приметам, что центр принятия решений у «Безликих» находится ни где-нибудь, а в солнечном Сочи. Но горе-опера уже мало кто слышал, и уж тем более никто не хотел выпускать из душного кабинета.

Но дело «Безликих» уже стало настоящей идеей-фикс. И как невольная птица ищет способа вырваться из клетки, так и Фёдор Соловьёв всё искал подходящего случая, чтобы перевестись.

И случайно завязавшаяся дружба с капитаном Глебом Адамяном с говорящим прозвищем «Круглый», с которым они познакомились на очередной конференции по обмену опытом, а потом закрепили товарищеские отношения на переподготовке, пришлась как нельзя кстати.

— Как же ты носишься с этими «Безликими»! Как Голлум с кольцом всевластия! Так и свихнуться можно, — посмеивался над приятелем пухлый и по-мультяшному сложённый капитан Адамян. — Жениться тебе надо.

— Тогда я точно свихнусь… Нет уж, я — сокол вольный. Женат на офицерской чести. Двух жён не потяну. — понуро отвечал Соловьёв, который мыслями был вовсе не здесь.

И так — каждый день, а вечером…

«Господи, ну помоги же мне!» — отчаянно думал Фёдор, ссутулившийся над письменным столом и обхвативший голову руками.

А что он — Фёдор Соловьёв — имел?

Этот стол. Газетные вырезки и фотороботы, заметки и отрывки из дела, прикрепленные к «доске расследования» и маниакально соединённые между собой стрелочками и нитями. Уже два года бестолковый чат с отцом, привыкшим реагировать лишь на успехи сына. Пустую квартиру, холодную кровать, в которую капитана никакой сон не загонит. И осточертевший растворимый кофе, потому что нормальный ему приготовить некому.

Одним вечером, окончательно заплутав в лабиринте своих навязчивых мыслей, Соловьёв таки засыпает. И вдруг видит не уже привычные силуэты-тени на чёрных мотоциклах и в непроницаемых электронных масках, которые сначала уходили, а потом наоборот — гнались уже за самим Соколом. Нет.

Он почему-то видит Кавказ. Только как-то мутно, словно сквозь заиндевелое стекло. Горы. Леса. Ущелье. А потом… Берег. Воду. И такое тёплое, ласковое, живое солнце. И... Девушку, которую солнце явно любило, ибо купало её в своих лучах. Он видит её статную фигуру, крепкую спину. Её длинную косу и рыжеватые завитушки на голове.

А он лежит и смотрит на её спину. Хочет подняться, да не может. Хочет позвать девушку, но нет сил. Усталость победила мужчину даже во сне. Но вот он делает ещё усилие, и девушка поворачивается к нему лицом, и подбегает ближе. Мутно, не видно ни шиша. Он запомнил только глаза её зелёные.

А потом очумело проснулся от телефонного звонка.

«Я хотел рассмотреть её!» — как-то по-ребячески обижено подумал Сокол, прежде чем что-то понял.

Играла та самая «песня», которую Круглый установил как рингтон на звонок, когда забивал свой контакт в телефон друга.

Поэтому Фёдор скорее берёт трубку.

Адамян, явно перемалывая очередную шаурму своими годами натренированными челюстями, полушутя вдруг предлагает Фёдору Сергеевичу:

— Я тут подумал, Сокол Ясный. Раз ты так жаждешь крови этих скоморохов, могу замолвить за тебя словечко перед моим шефом. А что? Поступишь на службу к нам в Сочи, будем южными напарниками в лучших традициях импортозамещённых голливудских фильмов! Обаятельный знойный парень с неповторимой смекалкой и чувством юмора и его ручной (порой перегревающийся) киборг на подхвате — «Сокол 3000».

И Соловьёву словно ветром крылья наполнили.

Да, дружбу с Адамяном можно было назвать подвигом. Но, как ни странно, эта дружба была совершенно искренней и естественной, со своей особой — если в двух-трёх словах — комично-контрастной эстетикой.

А вот знакомство с другой коллегой из Сочи обещало нечто иное. И случилось оно прямо по прилёту — в аэропорту.

— Ограбление, Круглый! — возмущённо воскликнул Сокол, завидев бегущего сквозь толпу паренька, крепко вцепившегося в нарядную женскую сумочку. Капитан хотел, было, подорваться, но Адамян лениво его попридержал.

— Тебе корочку выдали, Сокол? Нет. Моя тоже где-то в багаже, — расслабленно говорил Круглый, попутно тыкая пухлыми эклероподобными пальцами по экрану своего позолоченного смартфона. — К тому же вон — его сейчас Орлица в красном настигнет.

И Фёдор замирает, переводит непонимающий и встревоженный взгляд, чтобы увидеть её.

— Стоять! Полиция!

Она — высокая, статная — яростно неслась мимо людей, мимо него — Фёдора — ярким красным пятном как настоящий спринтер. Соловьёв смог рассмотреть только двуглавого орла на спине олимпийки и рыжеватые вьющиеся пряди, выбившиеся из наспех заплетённой косы.

Миг — и вор повален лицом вниз, а девушка крепко прижимает его к полу коленом, устраивая конфискованную сумку на своём плече.

«Вот это девица!» — хмыкнув, восхищенно и ошеломлённо подумал Сокол, перед тем, как Круглый, направившийся в эпицентр мизансцены, поманил друга за собой.

А преступнику не оставалось ничего, кроме безвольного трепыхания и пьяного злословия:

— Ууух! Мужик в юбке! Отпусти меня, кобыла! Я чемпион края по бегу! Нормальная баба меня ни за что бы не догнала!

— Лейтенант Ильина Марья Ивановна! — представилась запыхавшаяся и раскрасневшаяся девушка. — Вы задержаны! — Отчеканила она, поднимаясь. И поднимая свой «улов» на ноги, чтобы показать ему удостоверение. — Будешь и дальше так закладывать, тебя и Колобок надкусанный перегонит!

— Вспомни сладенькое — оно и явится! — привычным манким голосом вклинился подоспевший Глебушек. — Можешь попробовать на вкус, плутовка, я не против!

Марья шокировано обернулась, а потом хотела, было, кинуться Адамяну на шею. И этого замешательства хватило, чтобы нарушитель вырвался из её крепкой хватки. Но ненадолго.

Тут уже настала очередь Сокола выпустить когти, так что вор пробежал не больше трёх метров.

— Капитан Соловьёв. Вы задержаны, гражданин! — дежурно отчеканил московский витязь, и нарушитель понял, что сопротивление бесполезно.

— Познакомься, Мариам, — любезно-вальяжно произнёс Глебушек, представляя коллег друг другу. — Наш сослуживец — прямиком из Москвы. Захватил его вместо магнитика на память о столице.

Опешивши, Марья Ивановна смотрела на Фёдора Сергеевича во все свои прекрасные зелёные глаза, а когда он посмотрел на неё в ответ, как-то по-детски кивнула. Он тоже кивнул, протянул ей свободную руку, и девушка поспешила её пожать, сделав шаг вперёд. И тут же скривилась от боли.

— Ай!!! Треклятый голеностоп!!! — прошипела Марья, невольно опершись о крепкую ладонь капитана, который тут же среагировал. И Марья ощутила, насколько эта рука нежная, тёплая и надёжная.

— Звони своим операм, пусть едут! — отчего-то обеспокоенно сказал Сокол Круглому, держа одновременно и коллегу и подраслабившегося от выпитого вора.

— Они уже ответили в чате! У них какая-то облава у банка, все машины там! — в такт ответил ему Адамян.

— Так! Поедем на няниной машине! Мы утром на ней в аэропорт с Соней приехали! — сквозь боль и стиснутые зубы скомандовала Марья, понимая, что мужчины — даже вор — откровенно растеряны.

— Вы приехали на няне? — по-дурацки усмехнувшись, спросил Глебушек, принимая из хватки Соловьёва уже почти медузообразного горе-спортсмена.

— Да не на няне! На «Ладе» её! — обречённо выдыхая, отозвалась лейтенант Ильина прежде чем растерянно ойкнуть от того, что капитан Соловьёв подхватил её на руки.

«Каков!» — только и смогла подумать Марья, инстинктивно обнимая коллегу за шею и смущенно глядя в его голубые глаза. Пропала. Была Марья — и... Нет, есть она. Просто какая-то другая. Как будто от сна проснулась.

А потом — суета на суете. И вроде бы вернулась в прежнюю колею. Подумаешь, красивый мужчина на руки взял.

Так они проковыляли через весь аэропорт, попутно успев забрать свой багаж и вернуть нарядную сумку хозяйке. А ещё смогли поговорить с друзьями задержанного, которые объясняли стражам порядка, что горе-вор вовсе не хотел красть, а просто на кураже решил проверить: сможет ли он — даже настолько пьяный — убежать от полиции, если она, конечно, разогретая знойным южным солнцем, вообще за ним кинется.

— Ну, это же Сочи! У нас же тут тотальная Хакуна Матата!

— Ну, вот пусть и посидит в обезьяннике, пожуёт жуков, вместо конфет с коньяком. Армянским. — отмахнулся Адамян от возмущённой хиппового (с налётом сельского шика) вида молодёжи. — Скажите спасибо, что мы его не на багажник привязываем, а сажаем в салон, хотя… — Глеб смерил задержанного критическим взглядом. — Мариам, а, может, правда, прокатить его как оленя? Сдаётся мне, он тебе сейчас все сиденья уделает.

Усаживая Марью на переднее пассажирское, Соловьёв как-то неловко оступился, разглядев обрамляющую двуглавого орла надпись на спине красной олимпийки: «Я и есть офицерская честь».

Перехватив недоумённый взгляд коллеги и поняв его причину, Марья смущенно улыбнулась, давя смешок:

— Да это наш локальный прикол: мой отец как-то на праздничном застолье обо мне так сказал, когда я объявила ему, что пойду учиться в академию МВД.

— Да-да, я помню! — поддержал Адамян, уже затолкавший вора на заднее сидение автомобиля, который покорно-жалобно присел, когда «Колобок» начал устраивать свои телеса на водительском месте. — Мы же тогда тоже были с родителями и Нарэком, мама ещё Дианой беременна была… Дядь Ваня Ильич тогда мощную речь задвинул про тебя, про Соню! Как он на вас надеется, что дела будет кому передать… Теть Вася даже прослезилась.

— Постой-постой, так Ваши родители Иван и Василиса Ильины? Те самые, что пропали пять лет назад? — вдруг как-то озабочено переспросил капитан Соловьёв с заднего сиденья.

Марья, до этого пленённая меланхолично-ностальгическим настроением, враз напряглась, заглядывая в строгие очи Фёдора Сергеевича, отражённые зеркалом заднего вида.

— Ага! Подполковник и капитан Ильины — гордость Краснодарского края! Оба из казаков, на минуточку! Ну, это и по Мариам видно: такая красота у абы кого не родится! — ответил Круглый за Марью, прежде, чем она смогла оправиться от накатившего странного чувства. — У нас, кстати, флэшка с видео осталась с того вечера. Ну, ты помнишь, Мариам, дядя Рафик тогда камерой пришёл навороченной хвастаться.

— Помню. — отозвалась Ильина, понимая, что внутри неё словно начал пробиваться росток какого-то гадкого напряжения. Словно кто-то пробовал на натяжение тетиву лука. И то первое нежное чувство к Фёдору Сергеевичу тоже словно куда-то спряталось, как, бывает, пасмурная туча на миг закрывает собой солнце, но и этого мига хватило, чтобы испортить день.

И капитан Соловьёв чувствовал то же самое — знакомство с этой девушкой было похоже на порыв свежего ветра, такого бодрящего и долгожданного, но с этого момента этот ветер словно стал каким-то неприветливым, грозящим превратиться в бурю.

И только у Адамяна всё было как обычно — настрой по-настоящему курортный, хоть капитан и возвращался на службу.

— Заходи тогда вечерком, посмотрим, вспомним золотые времена. Родители как раз ужин готовят к нашему с Соколом приезду, он у нас, кстати, в доме гостевом жить будет.

— Не бесплатно! Не привык я быть нахлебником!

— Да брось ты, Сокол! Ты — гость, а не постоялец! К тому же такой же детдомовец как и я.

— Нет, я серьезно, Круглый!

— Действительно, Глебушек, — с усмешкой вдруг вклинилась Ильина, возвращая капитану Соловьёву испытывающий взгляд. — Не мешай Москве пополнять бюджет регионов, тем более, если она сама того желает.

Это был первый раз, когда Фёдор напряжённо сглотнул от испытывающего взгляда лейтенанта Ильиной. Но и второй не заставил себя ждать долго, случившись тем же вечером, почти под конец рабочего дня, в кабинете начальника ОВД — подполковника Поповича.

Попович Алексей Николаевич радушно принял нового сотрудника, оценив выправку капитана Соловьёва и его безупречное умение соблюдать субординацию. Ведь в отделении Николаича называли просто «шеф», словно не было никаких долгих лет службы и борьбы с преступностью за нынешнее звание.

— Ты уж прости, что мои охломоны в аэропорту не встретили. Какие-то подростки решили «видео улётное с типа-ограблением» для интернета в банке снять, а наш коллега, Ионов, китом недожёванный, перетрухнул, решил: настоящие террористы… — посмеиваясь, говорил Алексей Николаевич, доставая из шкафа бутыль с некрепкой настойкой, а из ящика письменного стола — упаковку пончиков. — Как насчёт отметить первый день на службе?

— Нет-нет, товарищ подполковник, я на работе не пью, — учтиво, но бескомпромиссно отчеканил Сокол. — К тому же берегу себя: Глеб обещал большое семейное застолье вечером по случаю его возвращения.

Шеф понимающе кивнул и убрал настойку обратно в шкаф. Но насухую пончики жевать не хотелось, поэтому он нажал на заветную кнопку вызова секретаря, попросив принести пару чашек кофе. Без сахара.

— Да уж, Адамян… вернулся суету наводить да баб-курортниц клеить, а полиция для него как кружок послешкольный. — посмеялся Попович. — Методы у него эффективные, но он тот ещё бегемот ленивый.

Соловьёв ухмыльнулся: что правда — то правда.

— То ли дело Марьяшка Ильина! — с отеческой гордостью вспомнил подполковник. И Сокол отчего-то встрепенулся. — Пашет за троих как лошадь. На неё дела Адамяна спихнул, когда он на учёбу поехал к вам в столицу. Ни одного висяка у неё нет! Хотя, конечно, город у нас курортный, преступлений века не случается… Но всё равно — умница, прям как батя её да мамка. Эх, хорошие были опера! — произнёс он меланхолично, явно жалея, что не налил себе настойки.

— Вы работали с ними? — вдруг как-то по-профессиональному спросил Соловьёв.

— Ну конечно, мы же вместе выпустились, вместе в отдел пришли с Иваном. Потом Василисушку к нам после практики направили. Молоденькая такая, чернявенькая, смешливая… — прямодушно отвечал Попович. — Только мы тогда в Краснодаре служили. Столько бандюгов было во времена лихие там — мама не горюй! Многих из тогда ещё милиции подкупили, но не нас с Иваном! — сказал — как сваю забил.

Чем больше Алексей Николаевич говорил, тем сильнее напрягался Сокол.

— Значит, честные милиционеры… Это же их тела до сих пор не нашли после той аварии? Искорёженную машину выудили из моря, а сами пассажиры…

Попович понял, к чему клонит новый сотрудник. Несколько лукаво покосился на капитана и, вздохнув, осторожно подметил:

— Ты, как я погляжу, много знаешь об этом деле.

— Ну, оно прогремело на всю страну. — Фёдор поджал губы, понимая, что слишком резво ворвался в эту тему. — Двое лучших оперативных сотрудников трагически погибают, а потом начинает всплывать информация об их якобы причастности к коррупционным схемам и даже сотрудничестве с криминалом.

— Вот именно, что «якобы». И ты всё это принял на веру? — всё так же лукаво интересовался шеф.

— Не знаю, поэтому и спрашиваю. — соврал мужчина-идеал.

А потом хмыкнул, понимая, что товарищ подполковник не так прост, как кажется, и решил сказать, как есть:

— Вы простите меня, Алексей Николаевич, просто… — Сокол старался держать себя в руках, у него получалось, но толика раздражения таки вырывалась.

— Я знаю, почему ты перевёлся, — понимающе сказал товарищ подполковник, махнув рукой. — Выжили тебя коллеги московские за то, что слишком честно работал. Знаем, как это бывает.

— Причём отстранили меня по доносу напарника, которого я давно подозревал в крысиных делишках, поэтому… Вы были так близки с подполковником Ильиным, его семьёй. И, правда, не можете упрекнуть его ни в чём из того, что ему приписывают? Вы, правда, ничего не замечали?

— Ничего, Федя, правда, ничего. Ваня, конечно, был тот ещё плут. Но руки об дерьмо марать он бы не стал.

— Хорошо, если так. — задумчиво произнёс Фёдор Сергеевич. Конечно же, подозрения его никуда не делись, но становиться «Бабой Ягой» в глазах начальства с первого дня не хотелось. — Вы простите меня за этот…

— «Допрос»? — назвал вещи своими именами Попович, посмеиваясь.

— Просто тема задела за живое. Вот меня и коротнуло, простите. Вы поймите, Алексей Николаевич, устал я от этой подлости, поэтому и сбежал сюда — в Сочи. Да и от «преступлений века» тоже устал.

— Ну, ничего-ничего! — по-отечески похлопал новобранца по плечу подполковник. — Отогреешься под нашим южным солнышком, поправишься, расслабишься.

— Только не как Адамян, — посмеялся Фёдор Сергеевич. — Как-никак я на службу приехал.

А потом добавил задумчиво:

— Всё же низкий полёт — лучше, чем никакой…

— Ну, ты тоже не руби крылья свои, Соколик. У нас тут курорт, климат лечебный. Считай, Боженька тебе трудотерапию назначил, раз так всё вышло, и ты до нас добрался. А сейчас — давай-ка по кофейку, — добродушно отозвался подполковник Попович. И Фёдор смиренно кивнул. — А вот и Солнышко наше! Что, опять все разбежались, а ты перерабатываешь?

Соловьёв удивлённо обернулся, чтобы посмотреть на Марью. Как бесшумно она подошла! И давно ли она тут стоит? Много ли слышала?

— Пу-пу-пу-ууу… — неловко-комично выдал Глебушек, наполовину просунувшись в кабинет, но ногами оставаясь в коридоре: вероятно, им с Соколом придётся бежать.

Хоть Глеб и не мог видеть лица девушки, но по сконфуженной реакции друга понял, что взгляд её был такой тяжёлый, словно действительно мог раздавить. И Сокол поспешил подняться со стула, чувствуя свою уязвимую позицию. Между ними снова стеной встало напряжение. Его — несколько смущённое. Её — оскорблённое и почти воинственное.

— Простите, что задержала, товарищ подполковник, — дежурно отвечала лейтенант.

Утром Сокол мог бы сравнить Ильину с жарким небесным пламенем, а сейчас — с неприступными горными льдинами. И служебная форма только сильней подчеркнула эту строгость. Но очень шла девушке.

— Просто у нас в отделе нычек с коньяком больше, чем с нормальным кофе. У задержанного пришлось одолжить.

— Балаган, а не отдел! — сплюнул шеф. — А ты, Адамян, чего там застрял как Винни Пух? На московских харчах так раздался, что в двери не пролазишь? — прикрикнул Попович строго, что Глебушек даже подпрыгнул. — Вкатывайся давай, разговор есть.

— Разрешите идти, — отчеканила Марья, чувствуя, что Соловьёв косится на неё своими прекрасными небесными глазами. А ведь она пропала в них при первой встрече! А сейчас Ильина старалась не сжимать кулаки, чтобы не выдать желание заехать по этой идеальной московской роже.

«Пыня какая!» — подумал про себя Сокол с усмешкой, приглаживая ус.

И тот противный росток отчуждения-предубеждения словно крепче укоренился. И это происходило в сердцах обоих. Будто какая-то неведомая магия желала, чтобы цветы их первой взаимной симпатии поросли непролазным шиповником.

Ильина уже направилась к выходу, но шеф её попридержал:

— Погоди, Марьяша, тебя это тоже касается. — Поповичу явно было весело. Он едва удержался от хохота, когда глаза Марьи Ивановны округлились от возмущения и недоумения. — Так как капитан Соловьёв новичок в городе и не знает всей нашей курортной специфики, колорита, будет уместно поставить его в пару с Адамяном. Будете делить новый кабинет, Марья вам его покажет.

Фёдор и Глеб удивлённо переглянулись, но потом поняли, что это резонное решение.

— А мой перевод? — с настороженной надеждой спросила Ильина.

— Тут такое дело, Марьяш, — шеф коротко-неловко почесал затылок. — Мы в соседний отдел вместо тебя Федянина послали, уж больно он просился. Мол, тут ему не дают раскрыть потенциал!

— Федянин?! Да Вы издеваетесь! Да он же тюфяк! А я не просилась, значит?! — не выдержала Ильина и полыхнула эмоциями.

— Да остынь ты! Подумаешь, какая причина! Ухажёр к ней привязался, отстать не хочет, а она от него, как от чумы, бегает! — схлестнул руками Попович. — Вон, с тобой в кабинете теперь два защитника сидеть будут! Да-да! Вы втроём! — махнул он в сторону ошеломлённых напарников. — Отобьют тебя у конокрада, если что!

Марья вспыхнула сильней и красная от злости вылетела из кабинета прежде, чем товарищ подполковник смог понять, что сказал.

— Да я не то имел в виду, Ильина! Не хлопай дверью! — крикнул Алексей Николаевич в след.

— Ну и характер, — прокашлявшись, пробубнил себе под нос Соловьёв. — И нам работать с этой бешенной?

— А мне казалось, ты такое любишь, — посмеялся Глебушек и выразительно-манко подмигнул.

— Чего?! — возмутился Сокол.

— К тому же, тебе бы понравилось на её месте, если б тебя кобылой обозвали? — заступился за женскую гордость Адамян.

— Никого я не обзывал! Цыган к ней прилип! Вихров! Я его деда за кражу табуна — табуна! — посадил еще при Союзе! — отозвался кипящий как чайник подполковник. — Фух! Свободны! — Снова махнул рукой начальник. — Дверью не хлопайте! — послышался его грозный окрик уже в коридоре.

Вдоль коридора Соловьёв шёл молча, переваривая полученную информацию. Он выглядел особенно пасмурно. А вот Круглому — хоть бы что. Шагает как ребёнок вприпрыжку и насвистывает.

— Хороший ремонт забабахали, пока меня не было! — довольно озираясь, подметил Адамян. — Ну что, пойдём кабинет смотреть, Сокол? — пихнул он друга в бок, но тот лишь отмахнулся. — Да пойдёоом! Завтра столько дел — не будет времени пообжиться, а для меня важно подготовить для себя рабочее место!

— Проверить: не слишком ли сильно стол придвинут к стене, чтобы столешница пузо не натирала, когда ты в кресле сидишь? — съязвил по-доброму Фёдор Сергеевич. — Не хочу я снова на глаза попадаться этой спесивой поперешнице.

— Чё-то ты часто стал говорить аркаизмами.

— Архаизмами, — поправил Сокол.

— Да как старый дедок, короче! — зря в корень, подметил Круглый. — А потом удивляешься, почему такая молоденькая Марья столь холодна к тебе! Тьфу ты! Заразился! — сплюнул круглый капитан. — Короче, мы всё равно будем сейчас проходить мимо. Заглянем! А Мариам ты не бойся…

— Было б кого бояться! Хах!

— Тем более! Не переживай — нежность её куда сильнее ярости.

И тут из соседнего кабинета с дико злым воплем было выброшено что-то огромное и мягкое, а за ним — что-то небольшое, но тяжёлое.

— Кажется, ярость сегодня победила. — отойдя от краткого шока, подметил Соловьёв.

— Гражданка Ильина, вы задержаны за попытку убийства метрового плюшевого кроля статуэткой голой Рапунцель! — деланно возмущаясь, объявил Адамян, заходя в тот самый кабинет и наблюдая ссутулившуюся над, видимо, её собственным рабочим столом, Марью Ивановну.

— Это Афродита, — снова поправил Фёдор, поднимая и внимательно разглядывая со всех сторон увесистую позолоченную статуэтку женщины с длинными волнистыми волосами. — И у неё… Лицо лейтенанта Ильиной.

— Правда? Дай-ка глянуть! — оживился Глебушек, как всегда бывало, когда дело касалось прекрасных женских фигур.

— Только попробуй, и это будет последнее, что ты увидишь! — сквозь стиснутые зубы прорычала Марья, подорвалась и, выхватив золотую Афродиту из рук Соловьёва, кинулась к окну.

— Стой, Мариам! — круглый капитан кинулся за лейтенантом, помешав ей открыть створку. — Там всё равно решётки! — он кое-как выдрал у девушки из рук статуэтку. — Ух ты! Да это ж центнер целый! И как ты её так запиндюрила? Сокол, там штукатурка-то целая?

— Кроль принял удар на себя, — с усмешкой подметил мужчина-идеал, втаскивая безвинную игрушку за лапу в тёмный кабинет. — Скажете, этот тоже как-то косо на Вас посмотрел, Марья Ивановна?

— Не он, а его даритель. Мико. — глядя на улицу сквозь жалюзи, раздражённо ответила девушка. — Прям под окнами стоит окаянный!

Соловьёв изогнул бровь и с профессиональным интересом посмотрел через плечо лейтенанта, чтобы увидеть припаркованный возле участка Крайслер, а возле него — длинноволосого брюнета, одетого в кожаный плащ с позолоченными вставками.

— Это и есть твой цыган? — догадался Глебушек, не обращая внимания на то, как недобро Ильина зыркнула в ответ.

— ЛАДУШКА, Я УМЕЮ ЖДАТЬ! НО ЛУЧШЕ БЫ ТЕБЕ ПОСКОРЕЕ ВЫЙТИ! — с озорством кричал Вихров, повернувшись прямо к окну. — Я ТЕБЕ ПОДАРОЧЕК ПРИНЁС: ЛУЧШИЕ НОЖКИ ДОСТОЙНЫ ТАКИХ ЖЕ САПОЖЕК! ХОЧУ УДОСТОВЕРИТЬСЯ, ЧТО ОНИ ТЕБЕ КАК РАЗ!

— Так это же преследование, сталкерство! — возмутился Соловьёв. — За такое сажают, напиши…

— Куда? Кому?! — Огрызнулась девушка. — он же не угрожает мне, не домогается! Максимум — бухнется на колени и ноги мои обнимет!

— Ясно. У него футфетиш. — сделал резонный вывод идеальный капитан. — Тоже мне принц из «Золушки».

Но сам не удержался, украдкой оглядев сослуживицу, благо: юбка выше колена совсем этому не мешала. Но потом одёрнул себя и отвёл глаза, поджав губы. О чём он вообще думает?!

А Марья старалась глубоко дышать, чтоб успокоиться.

— Да ладно тебе! — посмеялся Глебушек. — Подумаешь, парень оценил аппетитные формы, какие — грех не обнять…

— Мои формы — низким угрожающим голосом процедила Ильина. — Уже не первый год крепко обнимает полицейская портупея с кобурой! И конкуренты им не нужны!

И Фёдор Сергеевич оценил шутку, мягко улыбнувшись. Как знакомо.

— Так давай я с ним поговорю, — предложил Фёдор Сергеевич.

— Да говорили уже! Он всех как-то очаровывает! Даже товарищ подполковник в сваты записался! А Вас, капитан, я в этом статусе точно не вынесу!

— В смысле?

— Видели, что произошло с кролем? — вновь угрожающе-многозначительно прошипела она.

И Фёдор развёл руками, сдаваясь.

— Тогда улизнём через запасной выход, — легко отозвался Адамян, пожимая плечами.

— Не получится, — мрачно ответила Марья, прижимаясь спиной к стене и косо поглядывая в оконный проём. — Там Жико. Брат-близнец Мико.

— Неужто и он влюблён в вас, лейтенант? — насмешливо спросил Сокол, а у самого в груди что-то полыхнуло. Какое-то странное чувство, которое он не мог узнать.

Ильина — хмурая как небо в бурю — промолчала. Казалось, пыл её поутих, а на смену пришло отчаяние.

Повисла тишина. Прошло уже минут пятнадцать, а вороной Крайслер всё стоял и караулил цыганскую невесту. Телефон Адамяна непрерывно жужжал: ему написывала мама, всё боялась, что они опоздают к праздничному ужину.

— Поезжайте уже, — вздохнула Марья. — Эти часа два ещё постоят и слиняют. А я тут подожду. — Видимо, ей было уже не привыкать. Девушка даже сняла туфли, издав облегчённый стон. И в Фёдоре опять что-то встрепенулось. Ножки у Марьи, правда, были хорошенькие.

«Да что это я?! От Круглого что ли заразился?!» — всё продолжал осаждать себя Сокол. Да, должно быть! Иначе, он бы и внимания обращать не стал на эту рыжую колончу!

К тому же эта колонча, не абы кто, а дочь Ивана Ильина! Без вести пропавшего — но Фёдор подозревал, что на самом деле скрывающегося от правосудия — коррумпированного подполковника полиции. Которого перед тем самым «несчастным случаем» стали прощупывать на сотрудничество с «Безликими»!

Да, капитан Соловьёв успел навести справки. Они-то и привели его в Сочи.

Знает, что Иван Ильич пользовался уважением не только у коллег и граждан, но и у криминальных элементов. Например, был тесно знаком с бандоршей Юдиной — главой ОПГ с красноречивым названием «Чудилы» в Ростове-на-Дону, а также с контрабандистом Водолазовым по прозвищу «Икорный барон» из Сочи. Да, позже Иван Ильич же их и посадил. Но почему же он тогда спустил на тормоза дело мошенницы Ядвиги Горлицы, организовавшей крупнейшую финансовую пирамиду в истории Кубани? Сейчас эта женщина живёт где-то за границей, конечно, и при том является владелицей вполне легального бизнеса — крупной шоколадной фабрики в Москве. Более того — она меценат, отстёгивающая приличную долю прибыли для помощи детским домам! Но разве это оправдывает факт того, что она избежала справедливого наказания?

Но что там мошенница, бандорша или контрабандист… Было в профессиональной карьере подполковника Ильина одно занимательное дело. Дело Микулы Чёрного — знатного рэкетира, сколотившего банду из сирот-беспризорников.

Если верить материалам дела, журналистским расследованиям и слухам, с Микулой Ильин познакомился ещё подростком, когда жил в интернате, и даже имел приятельские отношения с некоторыми членами его банды. А когда жизнь развела их по «разным углам ринга», подполковник Иван Ильич пытался привлечь Чёрного за преступную деятельность, но не выходило. Зато выходило отмазывать от тюрьмы некоторых малолетних приспешников-пешек.

Но помимо криминальной славы Микула по прозвищу «Кащей» был знаменит тем, что любил кататься на мотоцикле, украшенном гравировкой в виде трёх смежных треугольников. В середине девяностых «Кащей» без вести пропал, а его знаменитый мотоцикл выудили из болота в одном из краснодарских лесов. Много тогда писали об этом в газетах. Вестники пестрили фотографией чёрного мотоцикла с тремя смежными треугольниками.

И именно эта гравировка стала символом банды «Безликих»: такая татуировка есть у каждого её члена на предплечье правой руки. Как особый опознавательный знак.

Соловьёв поджал пересохшие губы, понимая, что — с одной стороны — ему крупно повезло. Лейтенант Ильина могла бы стать его ниточкой, потянув за которую, идеальный капитан мог бы распутать этот треклятый клубок заговоров и выйти на свет истины. Или… вдруг она в курсе тёмных дел отца и оттого работает опером, чтобы сливать ему или его подельникам информацию? Не зря же она так яростно реагирует, стоит кому-то обмолвиться о деле её родителей! А «пашет как лошадь», чтобы заработать авторитет и отвести от себя подозрение.

Да, Соловьёв признавал, Марья Ивановна Ильина создавала впечатление идеального сотрудника и милой девушки. А её импульсивность совсем не подходила к роли шпиона. Но чего только на свете не бывает.

— Ну, вот зачем я тогда погналась за тем очумелым конём? — бубнила себе под нос лейтенант. — Не оседлала бы его — ничего бы этого не было!

«Она ещё и коня на скаку остановила!» — изумился Сокол, не до конца веря словам этой «богатырки».

Надо будет её разговорить… Только как-то аккуратно, чтобы не вышло как с Поповичем. Он ещё раз оценивающе покосился на Марью. Как бы то ни было, она — девушка. И Сокол прекрасно знал, как девушки тают от его внимания.

Нужно только подгадать случай.

И случай не заставил себя ждать!

— Ничего не знаю! — протестуя, развёл руками Глебушек. — Я уже написал мамулечке, что мы едем ВТРОЁМ! А Ты знаешь — проигнорировать мамину долму — попасть в чёрный список семьи Адамян, а значит — потерять уважение половины города!

И Марья закатила глаза, понимая, что оказалась между молотом и наковальней. Но как же ей не хотелось встречаться ни с кем из братьев Вихровых!

И отчаяние на её лице только усилилось, когда с улицы раздался очередной зычный и напористый зов:

— И НЕ ПОДУМАЙ, ЧТО Я, КАК В ПРОШЛЫЙ РАЗ, КУПЛЮСЬ НА ТРЮК С ПЕРЕОДЕВАНИЕМ В МУЖЧИНУ!

Наблюдая недоумение коллег, Марья устало махнула рукой, мол, лучше им не знать.

— А давай мы тебя в ковёр закатаем да вынесем! — вдруг осенило круглого капитана.

— Это тоже его подгон, кстати… — почти без эмоций подметила Ильина.

— Ну, вот тем более! Если докопается: скажем, что «цыганский шик» не сочетается с «милитаризмом» нашего отделения.

— «Минимализмом», — вновь вставил Соловьёв.

— Ой, хорош меня поправлять! Как видишь, я и сам справляюсь! — указав на свои пышные формы несколько раздражённо отозвался Круглый.

— Ковёр — полтора метра, а Марья Ивановна — почти два. — отметил Соловьёв, понимая, что план — так себе.

— Вообще-то — вдруг ожила лейтенант. — Мы тут недавно гастролёров задержали: прикидывались аниматорами в ростовых куклах, а сами кошельки щипали, — в глазах её полыхнули искорки надежды, и сама Ильина будто бы просветлела, сделавшись какой-то особенно очаровательной. — Там как раз есть огромный медведь! — но запал пропал так же быстро как появился. — А как я выйду? Этот подбежит — голову оторвёт, и — всё!

— Тогда у нас точно будет причина его привлечь. — иронично отозвался Соловьёв. — Или просто закинем Вас мне на плечо, и я вынесу Вас как настоящую куклу, — несколько самодовольно изрёк Фёдор. — Хороший подарок десятилетней сестрёнке Адамяна от гостя из Москвы.

Глебушек одобрительно кивнул, показал два «пальца вверх» и, насвистывая, укатился доставать конфискованный костюм.

А Марья вдруг смерила Соловьёва оценивающим взглядом, таким же, как он её секунду назад, что холёность Сокола как-то полиняла.

— Этого Вы не сдюжите, капитан. — сказала она недоверчиво.

— В смысле? — переспросил Соловьёв так, что стало понятно: задета его непоколебимая гордость.

Но Марья не желала уступать:

— Говорю, силушки богатырской не хватит, чтобы так играючи меня вынести!

Лицо Сокола помрачнело. Марьюшка напряглась. Он сделал шаг вперёд, прямо к ней, а она отпрянула назад и неловко присела на свой рабочий стол, потому что отступать было некуда. Теперь Фёдор Сергеевич смотрел сверху вниз. Но Марья Ивановна старалась не терять лицо.

И тут Сокол изрёк то, что сам не до конца осознал и понял:

— Я, если пожелаю, могу тебя всю жизнь так таскать и даже не вспотею. Чай не наковальня!

А Марья отвечала ему чем-то таким же неосознанным, но совершенно искренним:

— ТЫ пожелаешь?! Смотри, портки не потеряй от натуги! Если Я того пожелаю! А не захочу — никакой силой не заставишь!

— Про портки не знаю, но в юбке ты сюда точно не залезешь. — прервал тлеющую ссору Круглый, слишком быстро притаранивший спасительный — во всех смыслах — ростовой костюм.

Пока Марья Ивановна с недовольным кряхтением переодевалась в тёмном кабинете, Адамян и Соловьёв терпеливо ждали за дверью, не прерывая неловкого молчания.

«Господи, неужто я должен с этим смириться?» — мысленно вопрошал Фёдор, вспоминая яростный вид лейтенанта Ильиной.

И словно в ответ на это память нарисовала сцену их первой встречи. Надпись на красной олимпийке девушки. И его собственные слова: «Я женат на офицерской чести». Но вдруг зазвонил мобильный Адамяна, и все воспоминания тут же улетучились, и Сокол не успел толком эти мысли осознать.

— Кто это тебе? — нахмурившись, спросил Фёдор, увидев на дисплее московский номер.

— Да чикуля одна из Москвы — Жанна. — как-то нервно сбрасывая звонок, ответил Глебушек. — Помнишь, мы с ней в баре «Тёмные воды» познакомились? Спрашивает, почему нас сегодня не было. Вернее, тебя.

— А ты что? — хмыкнув, подметил Сокол. — Ревнуешь? Было бы к кому, к кукле сделанной. Мне такие не любы.

— Знаем-знаем, кто тебе люб. — протянул деловито Круглый капитан, попутно расстегивая походную сумку Соловьёва с его пожитками, чтобы запихнуть туда спортивный костюм Марьи, в который бережно была завёрнута позолоченная статуэтка.

— Зачем ты мне её подсо?!… — договорить Фёдор не успел. Дверь кабинета тихонько заскрипела, и он поспешил сам застигнуть сумку, чтобы Ильина не увидела провокационный цыганский подарок и снова не потеряла самообладание.

Испуганный вздох вперемешку с заливистым смехом застряли в горле Соловьёва, поэтому он на секунду забыл, как дышать, а потом сглотнул, ошеломлённо глядя на плюшевую Марьюшку. Хмурая как тучка она неловко и несколько неуклюже протиснулась в дверной проём — таким вот объёмным был костюм, но то было на руку: под толстым слоем синтепона совсем не было видно девичью фигуру.

— У нас получится, если Вы доверитесь мне и расслабитесь, — совершенно серьёзно наставлял Фёдор Сергеевич Марью Ивановну перед самым выходом из здания.

Марья смерила его в ответ… нет, не тяжёлым, а растерянным взглядом, как будто за дверью её ждал не ухажер, а противная трёхметровая крыса. Девушка глубоко выдохнула, вдохнула и перекрестилась мягкой белой лапой. И Фёдор ободряюще кивнул, прежде чем надеть на лейтенанта мягкую мишкину голову. А потом присел, чтоб аккуратно расположить «игрушку» на своём плече.

Сокол, действительно, нёс девицу достаточно легко, придерживая под коленями и чуть выше поясницы. Марье инстинктивно хотелось обнять его руками за спину, но она старалась изображать безвольную куклу, обливаясь потом под толстенным слоем синтепона.

Адамян и Соловьев быстро минули двор и подошли к парковке. Вороной Крайслер стоял на служебной парковке прямо перед той самой «няниной Ладой», на которой троица приехала утром. Фёдор Сергеевич хотел сделать замечание, но прикусил язык, понимая, что лучше не стоит привлекать внимания. Нужно скорее улепетывать, чтобы не заставлять кипятиться ни Марью, ни маму Адамяна, но…

— Твою сдобу, я ключи забыл! — хлебно выругался Глеб, и быстренько побежал назад, прежде чем Соловьёв осознал свой гнев. — Пять сек! Я на проходной у дежурного их оставил!

Фёдор Сергеевич глубоко вздохнул и обречённо поглядел в вечернее небо. Служба в Сочи обещает быть более чем… Весёлой. Видимо, и с этим ему придётся смириться. Капитан почувствовал, что Марья Ивановна напряглась и неосознанно ласково похлопал по мягкому бедру, как, бывает, успокаивают детей перед сном.

— Эй, дружище! — раздался сбоку уже знакомый голос Мико, который отчего-то решил подойти. — А ты кто? Я тебя здесь раньше не видел. Курортник что ли? Загребли? — начал он бесцеремонно сыпать вопросами. Действительно, вихрь.

— Капитан Соловьёв, поступил на службу сегодня. — смерив «конокрада» оценивающе-недоумевающим взглядом, дежурно отозвался Фёдор, сильнее прижимая к себе «мишку». — А Вы почему интересуетесь? Частый «постоялец» здесь? — Съязвил блондин.

— Ну, можно и так выразиться! Невесту с работы забираю, трудягу мою! Ладушка моя! Кобылка златогривая! Афродита черноморская! Успел познакомиться с ней? — при упоминании сударыни-лейтенанта глаза цыгана как-то лихорадочно засверкали как пара угольков, губы растянулись в довольной улыбке мартовского кота, обнажая ряд неаккуратных зубов, среди которых нельзя было не заметить претенциозно поблёскивающий золотой.

— А имя есть у кобылки? — изогнув бровь, подметил Сокол.

— А я не сказал? Марья Ивановна Ильина! Да и вообще, она лучше не то что кобылки — любого коня… — тут Мико призадумался, перебирая окольцованными пальцами. — В два раза! — А потом с каким-то ревнивым подозрением зыркнул на Соловьёва. — Так ты знаком с ней?

— Мельком видел на летучке. — несколько пренебрежительно отозвался капитан. — Не девица, а мужик в юбке.

— Эээ, не скажи! — поняв, что его кобылку уводить не желают, цыган расплылся в ещё более озорной улыбке и достал смартфон. — Разве мужик так гнётся? — он продемонстрировал капитану видео, вероятно, снятое в какой-то танцевальной студии, полной зеркал. — Она коня моего вернула, а я влюбился без памяти, всё встречи с ней искал, а потом узнал, что она в эту студию ходит.

Фёдор Сергеевич отчего-то напряг желваки, глядя на страстное танго между Марьей и Мико. Коротенькое оранжевое платьице, полу-распущенная коса, из которой выбились волнистые пряди. И босые ноги. Марья Ивановна двигалась в такт музыки, словно превращаясь в жаркий оранжево-золотой ветер. Манящий ветер. А Мико был подобен ловкому коршуну, который желал этот ветер укротить, несмотря на то, что порывы грозились его снести.

— Видал! — довольно поблескивая золотым зубом, спросил Мико, когда танец закончился тем, что «коршун» поймал «ветер» своими крыльями. То есть Марья в какой-то момент так закружилась, что потеряла ориентацию в пространстве и чуть не упала, но Мико ловко подхватил её за спину, нависнув сверху и обнимая рукой бедро.

Сокол ревниво глотнул. Он не знает, почему. Но Фёдор ещё крепче прижал к себе мишку, внутри которого лейтенант Ильина не знала, куда себя деть от стыда. А почему ей стыдно? Да Бог его знает! Но ей было очень неприятно осознавать, что Фёдор это видел.

— Жаль, что это было всего единожды. — с горечью подметил цыган. — После того она почему-то перестала ходить на танцы. А всё из-за этой работы вашей проклятой! Ну, ничего, женюсь на ней — вовек в казарму вашу не пущу. Пущай дома отдыхает. В шелках, золоте, да с мужем любимым! — радуясь собственным мечтам, просиял брюнет.

— А мне показалось, Ильина на своём месте и довольна этим. Так она сохраняет семейную традицию. — вдруг вклинился Соловьёв. Ведь и в жизни идеального капитана было такое, когда избранница пыталась его переделать «под себя» и увести со службы, которая для него — вся жизнь.

— Так она и будет продолжать семейную традицию! Нашу! За конями ухаживать, детей рожать сильных как она и красивых как я и она. — легко отмахнулся горе-ухажёр. — Жена же к мужу прилепляется, а всё что до того было — положено забыть. Да и что ещё бабе для счастья надо?

— Вообще-то не только жена, но и муж отдаёт за неё свою жизнь, разве не так? Это по-честному, — несколько печально подметил Фёдор Сергеевич, понимая, что Вихров думает только о себе. И за такого Алексей Николаевич сватает дочку лучшего друга?

— А я что делаю? — пожал плечами Мико, совсем не уловив суть мысли Фёдора. — Я и хожу за ней как тень, подарки дарю! Комплиментами осыпаю! Песни посвящаю! — он явно очень гордился своим «великодушием». — Хочешь, спою?

— Не надо. — напряженно отсёк Соловьёв. Да где там этот Колобок с ключами?

— Ну как хочешь. — явно немного оскорбившись отозвался Мико. — Я чего спросить-то хотел, пока ты меня не уболтал…

«Это я его уболотал!?» — уже потихоньку вскипая, думал идеальный капитан, но сдержался.

— Ты где такую красоту взял? — Мико с интересом кивнул на огромную мишку. И блондин напрягся ещё больше, как и Марья Ивановна. — Продай, а я его Ладушке моей подарю, чтоб в постельке одиноко не было до свадьбы нашей!

— А вот шиш тебе! — вдруг не очень тактично отозвался Сокол, отводя руку цыгана, которая потянулась к милому медвежьему хвостику. — Моя она. — Фёдор легонько поправил ношу на своём плече. — Я из самой Москвы из-за неё летел.

— Москвы! — присвистнул цыган.

— Ага! В Москве — как в Греции — всё есть, даже греки и такие вот исполины плюшевые! — вдруг подал голос Адамян, вальяжной походкой приближаясь к «няниной Ладе». — Да простит меня дорогой моему сердцу Сочи.

— Значит, в Москве!.. — по глазам Вихрова было понятно, что он вновь зажегся какой-то страстной идеей.

— Ты чего так долго шёл? — прошипел на напарника Соловьёв, пока Глебушек возился с дверьми авто.

— Да дежурный для кроссворда слово спросил, а там конца-края не видно, простите уж. — пыхтя, оправдывался Круглый.

— А Красу-косу мою видел? Долго она ещё? — не унимался Мико.

Клац! — и заднее кресло доступно.

— Лейтенанта Ильину? — суетно отозвался Глебушек, на всякий случай заграждая обзор цыгана своей тучной фигурой. — Так она полчаса назад ушла через чёрный ход, чтобы её Трубников вопросами по отчётам не доставал.

И Фёдор Сергеевич максимально нежно стаскивает Марью Ивановну с плеча, укладывая на свои руки, чтобы потом переложить на сидение.

— Как?.. Там же… — не поверил своим ушам Вихров, а потом в его взгляде что-то поменялось. Он отошёл от напарников и быстро набрал номер. — Браааатец! А чего не звонишь? Видал невесту мою?.. Как это — нет? Ах ты, плут чернобурый!

Хлоп! — дверь закрылась. Марья поняла: она в безопасности, но от греха подальше продолжала играть свою плюшевую роль.

А круглый и идеальный капитаны быстро запрыгнули на водительское и переднее пассажирское и сперва осторожно отъехали. А, оказавшись на широкой дороге, — дали по газам.

Чтобы им не дала скалкой по загривку истомившаяся от ожидания Карина Адамян.

Подъезжал Глебушек к родным воротам с дикой радостью и тревожной опаской. За воротами уже гремела музыка, и раздавались узнаваемые голоса близких родственников (а у армян любая степень родства — ближняя) и любимых соседей. Родители как будто полгорода собрали отметить приезд любимого старшего, хоть и приёмного, сына и его друзей.

— Ради Дианы ещё немного потаскаешь Мишку Ивановну? — с детским озорством спросил Круглый: уж больно ему хотелось обрадовать сестрёнку, которую он не видел вживую больше месяца.

— Если Марьюшка не против — конечно. — ухмыльнулся Сокол, глядя на вновь натянувшую на себя синтепоновую голову лейтенанта Ильину.

Она была всеми мягкими лапами за, ведь тоже очень любила Диану.

Стоит представить ошеломляюще-восторженную картину в глазах десятилетней девчушки: в свете вечерней иллюминации под самый-самый характерный припев «Вай, мама, кто это» во двор, заполненный прекрасными жгучими брюнетами — кавказцами, входит не менее прекрасный двухметровый блондин с голубыми глазами и обворожительной улыбкой. Среди гордых горных орлов — один-единственный ясный сокол! Да не с пустыми руками — с огромным плюшевым медведем с себя ростом! Да это ж сказка!

Фёдор Сергеевич Соловьёв всё прекрасно про себя понимал и оттого воспринял восхищённо-влюблённую реакцию юной Дианы абсолютно спокойно: с благородной сдержанностью и учтивостью русского офицера.

— Вы прекрасны как луна, Диана Геворговна, рад знакомству, — он едва коснулся губами тоненьких пальчиков протянутой ему детской ручки.

— Взаимно, — девочка тут же пришла в себя и ответила с достоинством армянской царицы Сусанны, сидя на руках старшего брата Глеба как на мягком и надёжном престоле. Да, эта сударыня тоже была с характером.

Круглый и идеальный капитаны заговорщицки переглянулись, Глеб аккуратно поставил на ноги сестрёнку, а Фёдор осторожно снял с себя и усадил на землю всё ещё отыгрывающую роль плюшевую Марью Ивановну. Диана с нежностью принялась тискать мягкую игрушку и восторженно взвизгнула, когда мишка обнял её в ответ.

— Марьюшка! — вне себя от радости заверещала Диана, когда сорвала синтепоновую мишкину голову. — Сколько радости за один вечер, а ведь Рождество ещё не скоро! — смеялась девчушка, крепко-крепко обнимая лейтенанта за шею. — Ты же останешься на ночь со мной и дорасскажешь сказку об Иване Муромце и Колобке? Расскажешь же? — Диана смерила Ильину взглядом, не просто полным надежды, но совершенно не принимающим отказа.

Марья выдохнула, словно её прижали в угол. Хотя, образно говоря, так и было! До чего же настойчивы могут быть дети! Но не выпускающие из объятий «блудного сына» Геворг и Карина Адамян дали понять дочке старого друга, что более чем не против приютить её хоть на целый месяц.

— Хорошо-хорошо, — подняла лапы вверх девушка прежде, чем встать на ноги. — Только мне переодеться надо, больно жарко! Глеб, куда ты дел мой спортивный костюм?

— Вот, — поспешил вернуть Соловьёв, уже успевший запрятать «золотую копию сослуживицы» поглубже в сумку, прикрыв своими форменными рубашками и футболками.

Понимая, что Диана смеряет них обоих каким-то по-особенному заинтересованным и очень заинтригованным взглядом, Ильина лишь коротко кивнула и пошла в знакомую пристройку, успевая попутно поздороваться с Нарэком — вторым сыном семьи Адамян и своим одноклассником — и другими знакомыми — получается, всеми — гостями этого радушного дома.

Диана бросила на Фёдора ещё один озорно-очарованный взгляд и, получив нежный в ответ, поскакала вслед за Марьей, крича ей вдогонку, что негоже красивой девушке на празднике появляться в спортивном.

— Рад знакомству, товарищ капитан! — с добрым видом и тёплым армянским акцентом говорил Геворг, пожимая крепкую уважительную руку Соловьёва. — Глеб говорил о Вас много хорошего, рады, что Вы согласились стать нашим дорогим гостем! Чувствуй себя, как дома, называй нас просто — тётя Карина и дядя Геворг, всегда хвали стряпню моей жены и за собой посуду мой, и разреши нам говорить с тобой на «ты». — по-отечески наставлял Геворг, и Фёдор ощутил, как внутри разливается давно позабытое нежное чувство сыновьей любви. — И девиц с сомнительной репутацией не води! — добавил хозяин дома доверительно-строго.

— Есть чувствовать себя как дома — не забывать, что в гостях! — по-военному отчеканил Фёдор Сергеевич, но неимоверно обаятельно.

— Сынок, помоги нам настроить проигрыватель, мы нашли ту флэшку, о которой ты говорил утром. — ласково говорила тётя Карина, поглаживая Глебушка по округлой спине. — Просто Нарэк не справляется. А ты, Федя, такой высокий, помоги нам экран поставить, чтобы все видеть могли нас молодых и Глебушка ещё с кудрями! Ох, столько воды утекло, Боже мой!

— Так точно! — встрепенулся тут же Сокол, понимая, что у него появилась возможность почти вживую увидеть того, кого он считает главным подозреваемым в деле «Безликих». Но Круглый вновь его попридержал.

— Сейчас сделаем, мамулечка, в лучшем виде! — громко отозвался Адамян, а потом дёрнул на себя Фёдора Сергеевича, чтобы прошептать ему на ухо. — Ты свои инстинкты соколиной охоты поприглуши! Алексея Николаевича допрашивал, Марью разозлил! Да, и вообще! — схлестнул Глеб пухлыми руками. — Не верю я, что дядя Ваня Ильич мог быть одним из этих безмордых!

— «Безликих», — раздражённо-обречённо поправил Соловьев, и Адамяну страсть как захотелось вдарить ему по булочкам. — Это твоё личное отношение не даёт поверить в…

— А тебя гложет самая настоящая одержимость! — перебил друга Круглый. — Я, между прочим, думал свести вас с Марьей! Она тоже не верит, что родители погибли! Всё по архивам да по свидетелям бегает, хочет убедиться, что отец её под прикрытием этих скоморохов крысиных ловит! А ты ей говоришь, что он сам крыса!

Сокол вдохнул-выдохнул и хмуро обдумывал услышанное. Спорить с Адамяном бесполезно, но…

— Знаешь, иногда мы настолько слепы и влюблены в собственные ожидания, так сильно привязаны к кому-то… а на деле оказывается, что это даже не лицемер, а просто кусок… — с горечью подметил, но не договорил Сокол, явно припомнив что-то настолько личное, чего Круглый пока не знал. — Но я обещаю, я буду аккуратен.

— Уж постарайся, Соколик. — хлопнув друга по плечу, поддерживающе-снисходительно попросил Адамян. И оба пошли помогать с экраном.

«Соколик»- мысленно повторил Фёдор Сергеевич с какой-то тоской, понимая что в устах Глебушка это звучит как-то не так. А потом почему-то оно отозвалось где-то из глубин подсознания нежным голосом Марьюшки… «Соколик мой».

Но затем снова — суета на суете!

И к возвращению Марьи Ивановны все гости семьи Адамян уже были бесповоротно покорены прекрасным московским витязем. Девушки, женщины, мужчины, парни, дети — все собрались возле него гуртом, чтобы послушать захватывающие байки его богатой полицейской службы. Разумеется, Фёдор Сергеевич вещал (прямо-таки разливался трелями), не раскрывая тайн следствия и, возможно, где-то приукрашивая. Оттого невозможно было различить, говорит ли Сокол правду или же сочиняет героическую небылицу. Но как убедительно он это делал!

Марья встала где-то поодаль и тоже наблюдала за новым сослуживцем.

Она его узнала: это был тот самый молодой полицейский — выпускник Академии МВД, который проводил у них однажды зачёт по Уголовно-процессуальному праву под камеру. Тогда Фёдор Сергеевич показался ей настоящим идеалом: честным, умным, с идеальной выправкой и приятным чувством юмора. Настоящий офицер. За такого маленькая Марьюшка мечтала выйти замуж, чтобы вместе с ним служить Родине, прямо как в том самом советском фильме. Как тогда она смотрела на него и не могла оторваться — так и сейчас.

— Ты так и будешь лыбиться на него или дорасскажешь: поймал Финист Колобка? — поддела старшую подругу Диана, по-лисьи хитро щурясь.

— Ничего я не лыблюсь! — вспыхнула Ильина от смущения, щёки её стали пунцовыми как молодильные яблоки, и всё лицо вообще — неимоверно смешным.

Но до того лейтенант действительно неосознанно улыбалась! А глаза светились каким-то неосознанным нежным чувством. Слушала его, ловила каждое слово. Сдерживала смех от его не самых удачных острот… Что даже забыла, что говорила своей маленькой слушательнице.

И это так разозлило Ильину! Да что в нём такого? Ничего, кроме рожи холёной! Что она, совсем дура, что ведётся на такого павлина надутого? Который ещё и смеет клевать своим напыщенным клювом доброе имя настоящего Марьюшкиного идеала — её любимого отца Ивана Ильича.

— На чём я там остановилась?

— Богатыри накрыли Колобка щитами, — снисходительно напомнила Диана. — Кстати, если мы договорились, что у Колобка морда лица как у Глебушка, — посмеиваясь, вдруг уточнила девчушка. — То можно я буду представлять, что Финист — это Федя?

— Да… — неосознанно отозвалась Марья.

А потом спохватилась, ведь Финист был её любимым героем в этой сказке! И что ей теперь делать с тем, что теперь она не может не видеть в нём Соловьёва?

— Только у Финиста усы куда красивее… не то, что у товарища капитана… — попыталась отбрехаться от подсознания девушка, попутно вспоминая: как там батя дальше рассказывал. — Эм… Подняли богатыри щиты и видят: нет Колобка окаянного! Он в земле нору глубокую прогрыз и смылся! Смотрят они (как пентюхи) на дыру, а Колобок из дупла сухого дерева выкатывается и с диким хохотом молвит: «Ну что, сбежало тесто? Мвахахах!».

И девчушка заливается весёлым смехом, как когда-то пухленькая и босоногая Марьюшка, а потом — вертлявая и озорная Сонечка. Ради такого смеха Иван и придумывал эти сказочные анекдоты… И ради этого его старшая дочь эти небылицы сейчас, как может, пересказывает.

И всё же косится изредка на своего говорливого Сокола…

«С чего это он мой!?» — разозлилась на свои собственные мысли девушка, стараясь сосредоточиться на сказке.

Но потом Нарэк таки запустил проигрыватель, и на белом экране, прикрепленном к стене беседки, появились ожившие воспоминания. Марья замерла, увидев собственный дом в лучах яркого летнего солнца, сад при дворе, небольшой искусственный пруд с лилиями, который папа сделал для мамы. Вот и длинный стол, что Иван Ильич сколотил ещё для их с Василисой свадьбы, укрытый скатертями, которые Марья и Соня вышивали (так их наказывали за частые ссоры — тихим и кропотливым рукоделием). А на скатертях — разумеется — блюда с яствами, приготовленными Василисой Васильевной. И полным-полно гостей, прям как сейчас, только некоторые были там куда моложе, а некоторые — и вовсе детьми.

— Это ты что ли, Круглый?! — изумленно указывает на умеренно пухлого (не такого как сейчас) паренька лет двадцати пяти с копной кудрявых — мелированных! — волос в окружении самых симпатичных девушек на вечеринке.

— Да, раньше Я был прекрасным блондином — мечтой всех девушек Сочи, — с напускной деловитостью отвечал Глеб. — Сейчас — просто прекрасный, мечта девчонок всей нашей необъятной Родины.

Фёдор Сергеевич хмыкнул. Что есть — то есть.

Соловьёв успел узнать и других. Кого-то из присутствующих, и Алексея Николаевича, и тётю Карину (по милому чересчур большому беременному животу) вместе с дядей Геворгом, некоторых людей, с которыми виделся в отделе, пятнадцатилетнего Нарэка... Но — очевидно — больше прочих Сокола интересовала супружеская пара Ильиных.

«Как я и думал, поведение Ивана тютелька в тютельку укладывается в портрет типичного коррупционера», — напрягая желваки, лихорадочно думал Соловьёв, но пытался не выдавать это.

Потому что идеальный капитан чувствовал тяжкий взгляд Марьи на себе.

Но стоит признать, дядя Ваня Ильич, действительно, имел ряд типичных психологических черт, которые описаны в учебниках по криминологии и психологии.

Во-первых, Иван Ильин был на редкость красноречив и коммуникабелен. С чувством юмора и горазд на выдумку. И с первого взгляда всем своим видом он мог расположить к себе любого, с кем заговорит, какую бы чушь ни нёс. Во-вторых, что на видео, что сейчас — вживую — гости то и дело вспоминают: как он помог им в том или ином деле, очень вовремя дал в долг или за кого-то заступился, кому-то помог определиться в жизни… В трёх словах — человек безупречной репутации. Через чур безупречной. В-третьих, ему явно нравилось окружать себя комфортом, граничащим с роскошью: это было видно и по холёному виду самого Ивана — длинным зачесанными назад волосам, аккуратной бороде, по дорогим часам и недешёвым туфлям, которые он снял, когда принялся готовить шашлык на каком-то фильдиперсово-чумовом гриле. А что уж говорить про частный дом в Сочи или авто последней модели? Сами люди на видео спрашивали его об этом, мол, каким образом скромный мент обрёл такие богатства? А Ваня отвечал назидательно-шутя: «Спешите заводить верных друзей — каждый скинется по рублю, и так наберётся не только на дом!»…

Ну и наконец, Иван был очень азартен, как и его жена.

— Сейчас перемотаю немного, такой момент классный тогда был. — интригующе говорил старший Адамян, подходя к проигрывателю. — Мы все играли в карты, и Василиса, конечно же, всех нас обыграла на желание… И Вано выпросил самое экстремальное.

— Мы его тогда и прозвали Ваней-дурачком за то, что с крыши бани согласился в бассейн прыгнуть. — добавил кто-то. — Хорошо, что Карина этого не видела — точно бы родила!

На экране показался кадр с вечерним небом, не самыми трезвыми людьми, собранными в круг, а подле них — карты и стаканы с вином или чем покрепче. Это явно был уже другой конец двора — с бассейном и высокой баней метрах в двух от него.

«Ещё пара «плюсиков» к портрету» — мысленно съязвил Фёдор.

И вот пьяный Иван в одних плавках залез на плоскую крышу бани (специально такой сделал, чтобы удобней было загорать) и, разбежавшись, под крики «Ваня, стой! Я пошутила!», «Во дурак!» и просто испуганные «Айаах!» орлом прыгнул в воду!

Секунда. Две. Все в шоке. А Иван не всплывает.

И тут на экране мелькает розово-красное пятно — это пятнадцатилетняя Марья среагировала быстрее всех и кинулась за батей прямо в летнем сарафане. Бултых! И вот она уже тащит беспрестанно кашляющего отца на берег. И неимоверно длинная коса тянется по воде за девушкой.

К почти бессознательному папе бежит и юркая шестилетняя черноволосая Соня с нашатырём, ватой и — на всякий случай — эластичными бинтами.

— Во кхах-кхых-кх дочурок воспитали! Одна вытащит, другая — реанимирует! — хвастался сквозь кашель Ильин, обнимая мокрыми руками своих напуганных девочек. — Ничего не страшно теперь, есть на кого дела оставить!

— Вань, какой же ты дурак! — рыдая, Василиса отвесила мужу хороший подзатыльник. — А я дура! Нельзя мне в азартные игры играть! — Она залилась слезами, когда он крепко-крепко обнял её.

Потом их обступили люди, и через минуту драма сменилась комедией: Ивана завернули в полотенца как древнего мудреца, сделав ему платье, мантию и что-то вроде тюрбана, а в руку вложили бокал с вином. И вот зрителям вновь явился красноречивый и очень сентиментальный оратор в подпитии:

— Друзья, позвольте мне поднять тост за своих женщин! Вась, ты всегда вдохновляешь меня на подвиги, ради тебя мне всегда хочется становиться лучше, потому что ты — моя недосягаемая девушка-звезда! Сонечка, я тебя ругаю часто за шалости и погромы в твоей "экспеееррриментальной" деятельности, но! Я верю, что ты, мой милый вечный двигатель, однажды перевернёшь мир каким-нибудь ошеломительным открытием! Надеюсь увидеть твой триумф обеими глазами!

— Обещаю, папань, я изобрету кремлёвскую таблетку! Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! — бойко отвечала Сонечка, широко улыбаясь. Да, улыбка у неё была точно отцовская! Как и амбиции.

— Ну а ты, Марьюшка, я знаю, что ты выбрала стезю…

— Полицейского, б-бать! — говорит дочь, смущённо прячась за его плечом от камеры. — Ну да, я… в Академию МБА, то есть МВД! МВД!

Она посмотрела с видом затравленного зверька в объектив и хотела быстрей уйти из кадра, но Василиса её успокоила.

И Фёдор Сергеевич понимает, что видел эту смущённую девушку, эту косу и этот взгляд раньше! Ещё раньше, чем сегодня утром! Он вглядывается внимательно…

— Эм.. ме… — мямлила Марья бессвязно.

На фоне Соня издевательски хихикала:

— Дурёха, камеры до икоты боится!

— То, что ТЫ станешь хорошим полицейским, я знаю, — продолжал вальяжно Иван. Но потом стал каким-то особо серьёзным. — Но помни, что ты у меня не просто офицер с честью — ты и есть Офицерская честь! И не позволяй никому изменить это в тебе, даже самой себе. Чтобы нести гордое звание «полицейского», чтоб тебя уважали, и на тебя надеялись.

А потом насмешливая интонация Ильина вернулась:

— Но никогда не становись «ментом», потому что мы — шпана детдомовская — ой как мы этих шкур тряпками!…

Дальше изображение пропало и сменилось уже другими событиями — городским соревнованием по скоростному поеданию хинкалей, в котором участвовал и побеждал моложавый — «пшеничный» как про себя прозвал Соловьёв имидж друга — Глебушек Адамян всё с теми же мелированными кудрями. Рядом за столом сидел и тоже ел хинкали Геворг, страстно желая опередить сына, чтобы он сбрил эти ужасные «белобрысые пакли», ведь таков был их уговор.

Дальше Фёдор Сергеевич смотреть не стал. Его захватило другое желание — найти Марью. Он несколько растерянно оглядел толпу, но нигде не видел рыжую колончу. Но Сокол же чувствовал её взгляд! И где эта пыня, когда так нужна ему? Капитан походил-поискал и, наконец, нашёл на другом конце двора. Ильина сидела на широком деревянном лежаке вместе с хохочущей над её россказнями Дианой.

Фёдор не хотел их прерывать и украдкой наблюдал издали.

— …Потешался над Ваней Финист: «Чего ты мне сделаешь, Ванька Муромец? Вдаришь мне? Давай, только в портки не напруди». Рассердился Ваня, что зря Финист Чуду-Юду — подругу хорошую Муромцеву, не разобравшись, обидел. Подошёл к нему решительно, а Финист посмеивается: знает, что богатырской силушки у Вани нет. Но тут как вдарит Чудо-Юдо своей огромной ложкой по индюку этому напыщенному, что улетел тот за мешки с мукою!

— Вот она! Сила феминизма! — серьёзно изрекла Диана. И сразу же захихикала.

Соловьёв нахмурился, отчего-то ему стало жаль этого сказочного Финиста. Почему бы Марьюшке не рассказать о нём какую-то славную былину, а не выставлять грубым увальнем? Хорошо, что тётя Карина прервала это муже-ненавистническое повествование, твёрдо заявив, что Диане пора спать. Девчушка протестовала, но Марья успокоила, что останется на ночь и завтра проведёт весь день с ней, потому что лейтенанту был положен выходной. И Диана сдалась.

Нарэк унёс девчушку на руках. И Фёдор Сергеевич, вооружившись двумя стаканами яблочного сока, подошел к Марье Ивановне.

— По-Вашему у меня не только с семьёй не всё в порядке, но и с железом в крови? — съязвила лейтенант, кивая на высокий стакан в учтиво протянутой руке.

Сокол хмыкнул.

Да, Марьюшка была не из тех, кто умеет сдерживать своё недовольство. А, значит, говорить с ней можно довольно искренне. И это его почему-то очень обрадовало.

— Хотел предложить выпить на брудершафт и перейти на «ты», как-никак мы давно не виделись, уже-не-курсант Ильина, — легко отозвался Фёдор, прекрасно понимая, отчего она заливисто краснеет. — Но раз уж Вы такая боязливая… — с издевкой подметил он и вдруг бесцеремонно пригубил из её стакана, абсолютно игнорируя вспыхнувший гневом зеленоокий взгляд Марьи. — Хорош сок, должно быть яблочки молодильные!

— Ничего я не боязливая! — вспылила девушка, подскочила на ноги и выхватила стакан из его руки, чудом не разлив. И решительно встала прямо перед Фёдором, с вызовом заглянув в его небесные глаза.

А он опешил сперва, а потом посмотрел на неё с каким-то особым интересом:

— Ну, добро.

Они скрестили руки как положено и осушили свои «кубки» до дна. А потом надо было целоваться. Красная Ильина скоро вытерла губы и, не раздумывая ни о чём, подалась вперёд — к лицу Соловьёва, едва коснувшись своими губами уголка его губ. Он повернул голову, на мгновение задержав поцелуй. А когда захотел продолжить, раздался трезвон мобильника.

— Это мой, — горячее дыхание Марьи обожгло кожу мужчины прежде, чем девушка отстранилась. — Да? — ответила она.

— Солнышко! — услышал Фёдор зычный голос Мико из динамика.

— Сгинь! — выпалила Ильина и тут же сбросила, быстро отправляя номер в чёрный список. — Боже мой, за что мне это? — выдохнула она, устало опускаясь на лежак и совсем не обращая внимания на то, что Сокол садится рядом.

— Вероятно, за то, что ты бегала от зачётов? — посмеялся Фёдор, не обращая внимания на её грозовой вид. Действительно — Ильина! — Если бы я не затащил тебя в аудиторию тогда!..

— Да это всё из-за тебя и было! — огрызнулась Марья. — Журналюги снимали сюжет про Академию МВД, какие у нас бравые выпускники! Как вы знания передаёте, зачёты принимаете у нас — молокососов! А я эти камеры ненавижу! Ненавижу! Поэтому и наговорила тогда всякого!.. — возмущалась девушка, скрестив руки на груди и стараясь смотреть куда-то в небо, чтобы не встречаться с Соловьёвым взглядом.

— А я думал, что это я тебе так понравился, — забавлялся капитан, словно выпил не соку. — Думаешь, я не знаю, как на меня девицы реагируют? — он выразительно изогнул бровь, когда Марьюшка таки — разумеется, злобно — уставилась на него. — Так что же нужно сделать с задержанным после задержания и составления протокола согласно уголовно-просексуальному кодексу, товарищ лейтенант?

Он сидел слишком близко. Не настолько, чтобы нарушать её личное пространство. Но это не мешало девушке ощутить кожей какое-то странное напряжение между ними.

— Согласно уголовно-ПРОЦЕССуальному кодексу… — почти сквозь зубы процедила Марья, нарочито чётко выговаривая каждое слово. — После процедуры задержания и составления протокола, задержанный в статусе подозреваемого доставляется в отдел внутренних дел, товарищ капитан! — А потом добавила. — Больно ты мне нужен, павлин надутый!

— Пятёрка, несмотря на грубость. — посмеялся Фёдор. — Зачем ты обрезала косу? — Вдруг ни с того ни с сего спрашивает он. — Она у тебя была ниже колен… такая красивая. Запоминающаяся…

«Манящая» — подумал про себя Сокол. И испугался своих мыслей. Отстранился. Но не ушёл. И Марья тоже не думала бежать.

Её румяного лица коснулась тень грусти. И Ильина, не сдерживая себя, произнесла неописуемо горько:

— Одна я не смогла ухаживать за этой красотой. После всего… Мне нужно было должным образом позаботиться об одиннадцатилетней сестрёнке, а не своих волосах… — поняв, что у неё текут слёзы (признак непростительной слабости) Ильина поспешила отвернуться от растерянно-сострадающих небесных глаз.

— Марья…

— Ты приехал «Безликих» искать, да? — она выдохнула и как будто взяла себя в руки. — Знаешь, я об этом мечтала. Я же следила за прессой… За твоим расследованием. — Ильина хмыкнула, понимая, что он несколько шокирован этим признанием. — Ты не бойся, я не сталкер, просто… я так хотела в этом разобраться. И в процессе увидела тебя. Я верила, что у тебя получится… Я каждый раз верила. Даже когда журналюги тебя обсмеивали после неудач… — голос Марьи стал надтреснутым, она сцепила руки в замок и напряжённо мяла пальцы. — А ты… ты…

Фёдор Сергеевич глядел на её ссутулившуюся фигуру и такой милый профиль, на играющие желваки, на едва сдерживаемую слезу… Как же ему хотелось коснуться её плеча, сказать: «всё хорошо». Но что было хорошего? Фёдор знал, о чём она думает. И не смел её разубеждать, врать ей. Да, они оба поняли в тот момент: между ними огромная пропасть. И от этого стало неописуемо больно.

«Но ведь можно построить мост! Не лишай себя надежды, Марьюшка» — говорило подсознание нежным голосом.

И девушка робко поворачивается к мужчине. Он смотрит на неё пристально. С каким-то странным чувством, которое не понимал до конца. Но не делал ничего. Ни-че-го. А ведь мост возводят с двух сторон. Но Марья ему — Соколу — никто, и даже больше, чем никто — дочь важного подозреваемого. А мечта раскрыть дело «Безликих» — цель всей жизни.

— Я… — не унимая внутреннего беспокойства, говорит Ильина робко, поднимаясь на ноги. — Пойду Диану уложу, я ей обещала.

И Ильина уходит, как тот самый сон, который Соловьёв видел перед тем, как узнал о переводе.

И вдруг он порывается, встаёт и хочет её догнать!

— Марьюшка! Не обижайся, Марьюшка! — кричит он ей в след, но музыка вечеринки глушит его голос. Девушка его не слышит. Он смотрит только на её крепкую спину, но уже теряет её из виду в толпе и вдруг… Спотыкается на ровном месте!

И Фёдор упал бы, но неожиданно крепкие руки Глебушка ловят его.

— Ты чего, не видишь, куда летишь, Сокол? — немного ошарашено спросил Адамян.

— Марья! Она!.. — озираясь, выдыхает Фёдор, но не находит девушку.

Его вдруг накрыло чувство жгучего разочарования в себе.

А мысли в голове перебивали одна другую: «Я ничего не сделал! Ничего!», «А что я должен был сделать? Мы — чужие друг другу!», «Я мог хотя бы попытаться, но сдался!», «Значит — не судьба, смирись», «Разве не мы сами творим свои судьбы? Разве у меня нет свободы воли?..», «Но это не только от тебя зависит, но и от неё! А она? Что сделала она? Ушла!» И скептические мысли в этом «армреслинге» стали его неумолимо перетягивать: «Женщины — это камень, о который ты спотыкаешься. Ты не умеешь с ними жить, они такие сложные, то ли дело служба — всё понятно: от тебя убегают — ты догоняешь!», «Да и кажется тебе, что Марья смотрит на тебя как-то особенно… Сам видел — есть у неё в кого влюбляться, она просто ломается», «Как будто стоишь ты того, чтобы она на тебя с любовью смотрела? Ты ж её так обидел…», «Любить можно только то, что знаешь, а ты знаешь только одно — работу! Просто вспомни про тех отморозков-бандитов! Разве поймать их — не дело чести для тебя? Неужто позволишь и дальше над собой смеяться? Неужто позволишь какой-то девице сбить себя с толку?»

Нет, Федор Сергеевич Соловьёв по прозвищу «Сокол» не позволит себя сбить никакому урагану. Даже такому ошеломительному как Марья Ивановна Ильина.

А то, что сперва Марьюшка увиделась ему жизненно важным свежим и нежным ветром в крыльях его Соколиной души… Или мысль о том, что он хотел бы её узнать, что он желает её узнать!.. Просто порыв обратиться к Богу, чтобы разобраться в своих переживаниях… Всё это снова растворилось в суете. В нарочито весёлой музыке вечеринки. В руках незнакомых девушек на его плечах, которые уносили его в один танец за другим. В болтовне. Привычных ему «павлиньих песнях». И вновь накативших планах о том, как же ему поймать «Безликих».

Беззвучно рыдать в каком-то безлюдном закутке, ссутулившись и теребя в руке пластиковый василек на резинке, стягивающей косу, — не ново для Марьи Ивановны Ильиной. И быть при этом в полном одиночестве — тоже.

С мальства Марьюшка росла «богатырёнком». Да, именно «богатырёнком» — пухленьким рыженьким сорванцом с деревянной казачьей шашкой наперевес. Длинная (до самых её миленьких «ранеточных» пяточек) коса — вот то единственное, что помогало её различить в толпе мальчишек.

Косу Марья растила сперва, потому что дедушка Илья Иваныч — потомственный казак, настоящая глыба (во всех смыслах), непререкаемый авторитет не только в семье, но и среди односельчан и сослуживцев за выдающиеся моральные качества и мудрость — по христианскому обычаю велел родителям не трогать волосы внучки:

— Девицу Богородица всегда за косу вытащит, — так говорил дедушка, поглаживая свою наследницу по рыжим вихрам, а она млела как цыплёнок.

А потом коса стала для Ильиной символом женственности, которой Марьюшке стало сильно недоставать в подростковом возрасте. Долговязая веснушчатая девочка, не по годам физически развитая, но какая-то неуклюжая и чересчур эмоциональная, часто оказывалась героиней школьных анекдотов, которые становились всё более колкими и даже злыми, когда настала пора «первой любви»…

Первая любовь случилась у всех её сверстников, но не у самой Марьюшки. Мальчишки её просто боялись, а девчонкам нравилось язвить и перемывать кости. Именно тогда Марья Ивановна поняла, что хороших друзей у неё вовсе нет. И что она катастрофически одинока, а, значит, делиться своими переживаниями с кем-либо было просто глупо.

И хоть сама Марья понимала, что её нежное сердечко вовсе и не собирается трепетать при виде окружающих её будущих мужчин… Всё равно было ужасно обидно и больно. За «комплементы» вроде: ты как баба на чайнике в этом платье. За едкие прозвища «Кобыла семижильная» или «Курица глупая». За то, что на школьных дискотеках никто не приглашал её танцевать. Но вот физрук, когда ему нужны были «ребята покрепче» всегда выпрашивал именно Марью.

Но, несмотря ни на что, Марьюшка не озлобилась. Да, обидно было, но она умела легко и почти мгновенно прощать и забывать. Ведь великодушие и милосердие были вложены в Марьюшкино сердечко самим Господом Богом, как говорил дедушка.

И на страже этого благодатного сердца всегда была неимоверно дружная семья — папа, мама и даже непослушная и острая на язык с малолетства Софьюшка. Именно семья научила её бескорыстно любить и верить, быть храброй и справедливой для ближних, верной долгу и Родине.

Семья — вот настоящее сокровище для Марьи Ивановны. Сокровище бесценное и вечное, которое необходимо защищать всей душой.

И желание это только усилилось, когда Марья с каждым годом отчётливей и отчётливей начала осознавать, что чёрные тучи заговоров, зависти и ненависти сгущаются над гнездом Ильиных.

Слишком уж хороши были в своём деле супруги Ильины. Слишком многим не давали вершить «тёмные делишки». И оттого их всеми силами пытались устранить. Клеветой через прессу. Мол, коррупционеры и «оборотни в погонах». Заговорами в высоких кабинетах. Были и среди сослуживцев те, кому успех Ивана и Василисы был поперёк горла. И покушениями. Марья прекрасно помнила огромные ожоги на спине и руках отца, оставшиеся после того как его хотели сжечь заживо в какой-то избушке. Или пулевые ранения в спине у мамы, после которых она долго восстанавливалась, просидев год с лишним в инвалидном кресле.

А ещё попытки украсть Софью или подставить саму Марью…

А тот день, когда её — ещё офицера — следственный комитет вызвал на место треклятой аварии, она не то что запомнила, но до сих пор продолжает видеть в кошмарах почти каждую ночь. Как и Софья, которую Марья тогда в каком-то беспамятстве, забрав из школы, не отвезла домой, сразу помчавшись на место трагедии.

Как же Марья себя потом корила за это, понимая, насколько сильно посттравматическое расстройство изменило Софью! Которая из беззаботной и улыбчивой девочки превратилась в жуткую бунтарку и даже несколько циничную особу, спасающуюся от внутренней тревоги и злости желанием реализовать свои амбиции, в которые верил только один человек — Иван.

Но именно Софья помогла Марье не сойти с ума. Протестные настроения младшей сестры и её бесконечные хулиганские выходки, из-за которых даже случались конфликты с органами опеки, всегда держали Марью в тонусе. Ради того, чтобы сохранить то немногое, что осталось от счастливых времён, старшая Ильина трудилась в три — а то и в десять раз! — больше кого бы то ни было.

Ведь именно в старшей сестре Соня видела наследие своего отца. Марья тогда поняла: если она сломается и бросит службу в полиции, на которую пришла только-только после окончания Академии МВД, или если будет отпихиваться от друзей семьи, которые наперебой извинялись перед девушкой за то, что что-то вовремя не сделали, или если выбросит в помойку форму и уголовный кодекс — она покажет Софье, что мир рухнул окончательно.

И идеалы родителей — и всего их благородного казачьего рода Ильиных — оказались ложью. А, значит, офицерское служение Ивана и Василисы и... Их конечная жертва — сущая бессмыслица, доказывающая, что в жизни смысла нет вовсе. Нет справедливости. Нет Правды.

Но ведь это не так! Как бы ни было плохо — это не так!

А потом Марья увидела статьи о том, как Фёдор Сергеевич расследует дело «Безликих». Упорно, даже отчаянно.

Он всегда вдохновлял её своим благородством, силой духа и рвением! Вдохновил и тогда…

И молодая оперативница начала (как примерная ученица и последовательница) копошиться в материалах дела… В архивах.

Чтобы что-то понять. Чтобы прекратить всевозможные «желтушные» пересуды. Чтобы разобраться: с чем и кем на самом деле боролись подполковник и капитан Ильины. Кто виноват в аварии. И действительно ли исход этой аварии был трагическим. И, в конце концов, девушка пришла к выводу: родители живы, а всё произошедшее — спектакль, чтобы отвести угрозу от своих беззащитных дочерей и продолжить «охоту» на бандитов подпольно.

Да, другим это казалось невероятным, но вот сёстры Ильины ухватились за эту версию как за последнюю надежду и спасительную соломинку, вернувшую их к жизни. Софья снова начала улыбаться и озорничать и даже искренне влюбилась в хорошего паренька-ровесника — художника Дениса Данилова из Москвы, с которым познакомилась на летнем фестивале для творческой молодёжи. А Марья немного успокоилась и даже смогла снова спать ночью с открытым окном и без шокера под подушкой.

Но потом пришло понимание, что бандиты всё же могут продолжить покушаться на них с сестрой.

И именно поэтому, как только появилась возможность отправить Соню подальше от Сочи и полицейских дел — в Москву, Марья даже не стала возражать, настояв только на том, чтобы вместе с Софьей полетела и их проверенная и пробивная тётушка-нянюшка Светлана Тихоновна Зерцалова.

Именно на её машине сёстры Ильины, безбожно проспав (что удивительно при их-то хронической бессоннице!) примчались в аэропорт растрепанными, взвинченными и едва-едва понимающими, куда вообще надо бежать, чтобы попасть и прилететь куда планировали…

Марья шмыгает носом и смеётся, вспоминая неимоверно потешные нянюшкины ахи-охи-вздохи, под которые та практически катилась по терминалу, обвешенная сумками со всем, что только можно было взять из дома. Марья вытирает свои слёзы, вспоминая, как ласково стирала мокрые дорожки с румяных от бега щёк Сони, которая вдруг поняла, как ей тяжело расставаться с действительно любимой старшей сестрой. Марья встаёт на ноги, испытывая практически то же чувство опустошения, как тогда, когда она видела, как самолёт отрывается от земли…

— Всё нормально? — спрашивает подвыпивший Нарэк, пришедший в укромную подсобку только для того, чтобы выудить припрятанную отцом бутылку коньяка из всеми забытого шкафчика. Но Ильина к тому времени уже взяла себя в руки. — Ты чего тут прячешься? От цыгана? — говорит он это с явной усмешкой.

Но девушка знает, что при всём сарказме Нарэк не будет глумиться над ней по-настоящему. Всё-таки они вместе выросли и были друг другу как родные.

— Или от москвича? — вдруг говорит он многозначительно. И Марья напрягается. — Просто вы вдруг начали целоваться, а Диана мне такая: «Я так и знала! Женская интуиция не подводит!»

— Ты чего хотел, Адамян? — устало-раздражённо говорит девушка, совсем не в силах спорить.

Нарэк подходит к ней, немного пошатываясь, и совершенно по-приятельски говорит:

— Ты же послезавтра дежуришь? Можешь мне ключи от своей хаты дать по-братски? Я с одной курортницей из Москвы познакомился, ты б её видела! Во — видишь? — указывает он рассеяно в окно. — Тигрица белая. Жанетта.

— Вон та губолицая? — повернув голову в сторону очередного псевдолюбовного интереса одноклассника, фыркает Марья. — Нет. — решительно отсекает она. — Мой дом тебе — не гнездо разврата.

— Ай, говоришь как мой отец! — машет рукой Нарэк, а потом приближается к однокласснице совсем близко, заглядывая своим пьяными щенячьим глазищами в её — трезвые травянисто-зелёные. — Ну, Маррриам! — и практически падает на неё, не удержавшись на ногах, но девушка ловко его подхватывает.

— Нэт! — с деланным кавказским акцентом повторяет она. — К тому же, вряд ли твоя пиявица — любительница паркура.

— В смысле?

— У меня на входной двери замок сломался. — выдыхает Марья. — Бабуленция так странно дом строила — одна-единственная входная дверь, а окна на первом этаже не открываются. Мы уже две недели с Соней выходим и входим через окно в моей спальне, оттуда — на крышу бани, а уж с неё по лесенке… И наоборот. — говорит она, недовольно кивая на свою затянутую фиксатором ногу. — Видишь, я голеностоп потянула сегодня.

— Фига ты супер-ниндзя! — поджимая губы, с насмешливым восхищением отзывается Нарэк, всё ещё как бы приобнимая Марью за плечи. — Тогда, может, в баню пустишь? — с новой надеждой предполагает он.

— Ага, — почти обречённо кивает Ильина. — Иди в баню, Адамян! Не парь меня!

И она аккуратно отстраняет расстроенного одноклассника от себя и стремительно выходит из подсобки. Поворачивает в сторону кухни. И врезается в крепкую грудь Фёдора Сергеевича.

Марья чувствует, как его тёплые руки осторожно держат её предплечья. И его пульс под её ладонями. Лейтенант и капитан замерли и смотрят в глаза друг другу пристально, как-то осторожно-ошеломлённо, как-то…

— Я… — Соловьёв отчего-то мягко-снисходительно ей улыбается. — Я посуду отнёс на кухню.

— Хорошо, — неловко кивает Марья и, высвободившись из его объятий, убегает, не забыв мельком взглянуть на мужчину-идеал ещё разок. — Я вымою.

И она действительно перемыла все имеющиеся чашки-плошки-ложки. Причём очень старательно, натирая блюдца почти до зеркального блеска. Но, заглядывая в это «зеркало», она видела не себя, а небесные очи своего Сокола…

«Ничего он не мой!» — снова спорит с подсознанием Марьюшка, жутко злясь на саму себя.

И тут зажужжал мобильный. Это Диана прислала фото «примирительного (и очень целомудренного, кстати!) поцелуя» между товарищем капитаном и красной как солнце товарищем лейтенантом. Но со стороны тот поцелуй, действительно, выглядел будто вот-вот… Вот-вот перерастёт во что-то очень чувственное. Получается, хорошо, что Мико прервал их звонком? Получается… Тогда почему же Марье так паршиво, словно её бессовестно обокрали?

Девушка робко касается мокрыми пальцами своих немного пересохших губ, вспоминая то мимолетное касание губ тёплых. Губ капитана Соловьёва. Этого надутого павлина. Кичливого увальня. Страуса ощипанного… Финиста. Ясного Сокола.

А кто она? Это Марья Ивановна прекрасно знала… И за весь день ей успели неоднократно напомнить. Даже Фёдор Сергеевич.

«Мужик в юбке, а не девица» — почему-то очень больно отозвался голос товарища капитана в подсознании.

Она хотела бы успокоиться, но в груди, наоборот, начал закручиваться самая настоящая эмоциональная снежная буря, словно разгоняемая какими-то недобрыми незримыми силами. Как по Гоголю, честное слово!..

В воображении всплывали и перебивали друг друга воспоминания. Как борющиеся меж собой «за» и «против». Какие бережные и надёжные у него руки, всегда готовые её поддержать! Но какой недоверчивый, полный обидного до невозможности (и абсолютно незаслуженного!) подозрения, взгляд… Какой же у него приятный мягкий то размеренный, то по-мальчишьи воодушевленный голос, заставляющий её замереть и покорно слушать, и быть счастливой только оттого! Но какие же непростительные помыслы он не решается озвучить, однако Марья прекрасно о них знает и потому не может не чувствовать, как разбивается её душа: «Твой отец — двуликий предатель, обманщик, вор и, весьма вероятно, убийца… А ты сама или курица недогадливая или шпионка подосланная!»

Его губы… Губы, которые так ей улыбаются и так её!.. Но потом предательски — именно так! — смыкаются, чтобы не говорить ничего. Потому что ему нечего сказать или есть, но он не посчитал нужным.

А значит, и ждать чего-то Марье не стоит. Совершенно точно не стоит. Но сколько раз уже говорила это себе Ильина? Кажется, бесконечно много за этот один-единственный день. И ровно столько же ей было нестерпимо больно, невыносимо жаль. Хотя, с чего бы? Он — чужой, вольный Сокол! Но девичья душа… Почему она так протестует, словно от неё насильно отрывают что-то священное?.. Что-то доверенное ей самим Богом, как сказал бы дедушка.

«Глупости!», — испугавшись собственных мыслей, одёргивает себя Марья, понимая, что это разыгралась её никчемная романтическая натура. Та самая, которая в детстве заставляла Марьюшку постоянно мечтать о большой и сказочной любви, о которой ей рассказывал отец в своих на первый взгляд комичных небылицах.

Поплыла, дура! Ишь какая нежная!

Снова Ильина краснеет от гнева, потому набирает полные ладони обжигающей ледяной воды и агрессивно умывается. Вроде, полегчало.

Недоразумение… Нужно просто забыть…

И отравленное обидой подсознание поддакивало: «К тому же, это ты предательница, а не Фёдор. Ведь это же великое преступление с твоей стороны, Марья: желать того, кто всей душой желает очернить твоего горячо любимого отца — твой непогрешимый идеал, твой идол?!»

Нет уж! Марья Ивановна Ильина не позволит себе такой слабости! Никогда!

А завтра будет новый день. А этот пусть просто исчезнет. Как и все надуманные глупости.

«Не было ничего» — скажет себе Ильина завтра утром и успокоится. И с Фёдором Сергеевичем она будет на «Вы», потому что ничего не было и быть не могло! Да! Так и будет!

Но вдруг Марья вспоминает про фото. Блин. Это улика. Доказательство её преступления. Девушка решительно хватается за телефон, чтобы удалить фото из чата, но потом понимает, что ещё нужно удалить файл у Дианы.

Лейтенант решительно развязала фартук и вышла из кухни, чтобы по тёмному коридору добраться до знакомой детской спаленки, забитой игрушками и книжками. Но на пути встречает непреодолимое препятствие — тётю Карину.

— Ты чего? Я её только-только уложила! — строго, но беззлобно говорит мама Адамян. — Завтра наговоритесь, Мариам. К тому же ты и сама такая уставшая, поздно уже, иди — спать ложись, милая!

Марья покорно кивает.

Действительно, девушка успела хорошенько измотать себя за этот день и этот вечер. И вдруг понимает, что провалится в сон, как только коснётся головой подушки. Но сперва ей нужно избавиться от улик!

— Ты куда? — запротестовала тётя Карина.

— Лягу на Дианин диванчик, — пожимает плечами Ильина. — Я тихо хожу, не разбужу её.

— Ты что! Диванчик-то на то и «диванчик», что крошечный! Ты же не будешь спать сидя или скукожившись! Как кошка!

— Да я и на камне усну сейчас, если честно…

— Ну, уж нет! Ты хочешь оскорбить моё гостеприимство, Солнышко? — возмущённым шёпотом говорила хозяйка дома, уперев руки в боки. — Чтобы я гостя как кошку ободранную привечала? Ни за что! Шуруй живо в гостевой дом! Знаешь, что там да как… — женщина непреклонно и повелительно указала на выход, в ту сторону, где стоял упомянутый дом, в котором Марья с Нарэком всё детство проводили за играми, пока родители что-то по-кавказски праздновали.

Но Марья смутилась:

— Погодите, там же Фёдор Сергеевич…

— Твой Федя… — начала, было, тётя Карина, но Ильина её оборвала смущённым шёпотом:

— Чего это он мой?!

— А что, мой что ли? — лукаво улыбнувшись, поддела старшая Адамян, а потом продолжила, не давая девушке возразить. — Короче, иди! А Федю мы предупредим и в комнате Нарэка постелем ему. А сам Нарэк с Глебушком пусть…

Спорить с тётей Кариной — так же бесполезно, как доказывать Глебу, что к сдаче служебных нормативов надо готовиться в спортзале, а не в кафе, обольщая изголодавшуюся по мужскому вниманию мадаму из оценочной комиссии, выбивая справку для себя, а заодно и для Трубникова с Ионовым…

Поэтому Марья соглашается.

Она незаметно проходит мимо танцующей толпы. И на миг замирает. Видит улыбающегося Соловьёва. Улыбающегося какой-то девице. Которую Ильина сперва принимает за ту самую «пиявицу» Нарэка, но, присмотревшись, понимает: нет, это другая. Но похожи они как две капли воды. Москвички — одним словом. Вероятно, Фёдор Сергеевич к таким и привык. Это его «столичный уровень»…

Марья сжимает кулаки. И стремительней идёт к гостевому домику. Поднимается по лестнице. Заходит в спальню, а там… Гирлянда из бумажных букв «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, СОКОЛИК ЯСНЫЙ». Марья вздыхает, но если тётя Карина сказала, что Фёдор здесь не появится, значит, так оно и будет. Но ложиться под этой радушной надписью (как ну очень гостеприимная вишенка на этом курортном торте) на уже фактически «занятый лежак» Ильиной не хотелось.

Она знала, что за дверью слева — ванная, а справа — ещё одна комната вроде коморки-кабинета. И там есть вполне просторный диван. И Марья идёт направо — за счастьем, то есть долгожданным отдыхом. На всякий случай запирает дверь на шпингалет. Наглухо закрывает окно с видом на сад. На всякий случай, потому что слишком привыкла быть осторожной. Устало плетётся до дивана, садится. Лениво расплетает косу. Ложится прямо в платье, укрывается тонким пледом и мигом проваливается в сон.

И снятся ей горные хребты. Белые-белые. И голубое-голубое бескрайнее небо. Она идёт по каменистой дороге. Скользкой ото мха и осевшей росы. Она оглядывается на зелёные холмы, на каких-то спутников… И не замечает как наступает на неверный камень, её нога едет в сторону... Девушка теряет равновесие и, чтобы не упасть, хватается за крепкую спину впереди неё идущего витязя. Он оборачивается и смотрит на неё ошеломлённо. Словно видит в первый раз. Но есть в этом взгляде ещё что-то. Она не отпускает его плечо, а он не сводит своих чистых небесных глаз.

Марья не слышит ничего. Только голос её собственный внутри отзывается его именем: «Финист…» И река журчит. Или не река? Дождь. Марья смущается: откуда здесь взяться дождю? На небе — ни облачка! Но шелест воды не прекращается и становится всё отчётливей. Девушка с напряжением поднимает голову и смотрит в небеса…

И просыпается.

Она не сразу вспоминает, где находится. И лишь спустя несколько мгновений догадывается, что приглушённый шелест воды — на самом деле душ. Но когда она окончательно понимает всё, сон слетает с неё, как пляжные шлёпки при стремительном беге.

Лицо искажает эмоция неописуемой неловкости, смущения и жажды куда-то себя деть. При всём желании встать легко и бесшумно девушка практически сваливается с дивана, по-клоунски запутавшись в собственных ногах и пледе, стянув за собой подушки дивана, которые приглушили грохот падения.

Марья сжимает зубы, гнёт губы и с опаской косится на запертую шпингалетом дверь. Всё ещё слышно воду.

Там Фёдор Сергеевич. Там!!!

Марья тяжело дышит от волнения и сдувает с глаз непослушные рыжие пряди, застившие ей обзор. Стараясь не шуметь, она неуклюже выпутывается из пледа и осторожно — прямо как настоящая львица! — на четвереньках подкрадывается к двери, садится возле неё и суетно находит маленькую дырочку. Это когда-то давно Глеб перед очередным курортным сезоном взялся учить Нарэка сверлить. А на её наивный вопрос «зачем портить дверь, если можно взять ненужную деревяшку» отвечал многозначительной фразой «вырастишь — узнаешь».

Ну вот она и повзрослела… Спасибо, Круглый. Удружил. Теперь Марья, действительно, чувствует себя сталкером.

Она видит кровать товарища капитана, аккуратно — как в армии — застеленную. Сменную одежду, сложенную на стуле возле прикроватной тумбочки. Уже облюбленный, устланный какими-то папками и тетрадками письменный стол. И стену напротив стола. У Ильиной перехватывает дыхание, когда она узнаёт по фотографиям, картам, стрелочкам и ниточкам «доску расследования». Как в детективных фильмах!

Марья поджимает губы, напрягается. Это оно! Дело «Безликих»! Соловьёв столько сил вкладывает в это расследование… Что он успел разузнать? Есть ли там что-то о родителях? О подозреваемых? Марья должна узнать! Но как?

Девушка прислушивается. Фёдор Сергеевич всё ещё плещется как пингвин в океанариуме, напевая что-то народное. Девушка невольно улыбается. Но тут же встряхивает головой.

Нет!

Марья пытается унять дрожь в руках, настраивая телефон в беззвучный режим. Максимально тихо отодвигает шпингалет и осторожно открывает дверь. Она осторожно входит в комнату (как вор) и, не успевая ничего оценить, хочет быстренько всё сфотографировать, отчаянно молясь, чтобы фокус камеры настроился как следует и как можно быстрей.

И тут предательски звонит мобильный на рабочем столе. Его мобильный. Разливается соловьиными трелями. Ильина пугливо сжимается, но не может побороть любопытство и заглядывает в экран. И замирает от шока. Потому что видит фотографию полковника Добрынина и подпись к номеру — «Батя».

Стих душ. Щёлкнул замок двери ванной комнаты.

Фёдор Сергеевич выходит свежий, бодрый, замотанный в полотенце. Абсолютно точно в хорошем расположении духа. И с явным самодовольством напевая: «На речке, на том бережёчке, мыла Марьюшечка белые ножки…»

«Он что, издевается!?» — возмущённо-смущённо думает, прижимаясь к дверному косяку, Марья, успевшая-таки вернуться в своё укрытие и снова запереться от греха подальше на шпингалет.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — несколько дежурно отозвался Фёдор Сергеевич, отвечая на видео-звонок. Как уважаемому человеку, но не как отцу.

— Какие новости, Соколик? Как тебя приняли в отделе? Попович, небось, напоил тебя своей любимой брагой! — как-то насмешливо вопрошал Добрынин своим гулким басом, в котором тоже слышались чёткие солдатские интонации. — Знаю я этого лукавого пьяницу… Его даже я перепить не мог в молодости!

— Да нет, бать, — отмахивается Фёдор уже по-человечески. — Ничего кроме настойки и то, когда я отказался, он на кофе сам перешёл. Адамян говорит, что это жена его — Алёна Петровна — в оборот взяла в последние года три. Даже бегать его заставляет и шпинат свежевыжатый пить.

— Ого! Страшный народ — эти женщины, даже Поповича переломить могут! — цокая языком, с каким-то насмешливым осуждением подметил полковник. — Хорошо, что от меня это зло Бог отвёл.

— Да уж, — многозначительно и несколько задумчиво отзывается Сокол, и это не скрылось от внимания отца и Марьи.

Ильина была уверена, что женщин в жизни Соловьёва было предостаточно, но почему-то не могла не приписать сие тяжкое «да уж» себе. И закатила глаза.

Когда лейтенант снова решается посмотреть в отверстие, видит капитана уже одетым в спортивные штаны, но всё ещё с голым торсом. Мужчина стоит к ней спиной, и она понимает, что ниже лопаток на этой крепкой спине «красуются» два длинных неровных шрама… И невольно вспоминает жуткие ожоги своего отца…

Вспоминает об Иване и Добрынин.

— А что по Ильиным? Ты писал, что успел многое о них узнать за один-то вечер… — с явным сомнением спрашивает полковник, и Марья уже хотевшая кинуться к окну, чтобы выбраться наружу, снова прилипает к двери, чтобы видеть напряженную фигуру идеального капитана и ловить каждое слово.

— Ты же работал с ними в молодости, сам знаешь. — хмыкнув, ответил Сокол. — А я таких рулад о них наслушался вчера… Словно они не люди вовсе, а Иван-Царевич и Василиса Премудрая, — говорит капитан, и Марья слышит в интонации явную издёвку. И как же её оттого обжигает обида!

— Ну, Василиса, положим, действительно была хороша собой, да ещё и с мозгами, — протянул Добрынин задумчиво, на что Фёдор понимающе хмыкнул, а Марья стиснула зубы от ревности. — Но, может, хорошо, что у меня с ней в своё время не вышло… Кто знает, может, сейчас сам был бы на Ванькином месте.

— Тоже считаешь, что её увлечение азартными играми сыграло тут не последнюю роль?

— А как же! Ты знаешь, что она однажды разорила казино, когда они были ещё легальными? — говорил полковник с явным восхищением. — Они-то думали, что к ним миловидная идиотка зашла в «дурака» сыграть, а вышло «очко». Сжатое у крупье… Хах, да. — закончил он многозначительно.

А потом добавил строго:

— Была бы моя воля, я бы этих голубков ещё десять лет назад за решётку посадил, но эта слепая народная любовь… — в голосе его звучало приглушённое раздражение и напряжение. — Ты же понимаешь, что будет не просто, раз их до сих пор буквально обожают?

— Понимаю, — кивает Соловьёв и добавляет отвлечённо, бубня себе под нос, но батя его всё равно расслышал. — Особенно с Марьей Ивановной.

— Доложи подробней.

Фёдор Сергеевич поджимает губы: он знает этот тон — отбрехаться не получится.

Насторожилась и Марья, максимально напрягая слух. Неужто эта холёная московская рожа сейчас будет её обсуждать с той напыщенной двуликой рожей? И что же он скажет? Кем назовёт?

— Сослуживица… — старается он говорить легко. — Лейтенант Ильина. Старшая дочь Ивана. Попович говорит, что на ней весь отдел держится.

— Во как! — присвистнул Добрынин. — Ей, должно быть, лет двадцать пять! И уже титан отечественной полиции? Недурно! — отметил он с насмешкой и каким-то недоверием. — Интересно, как ей удалось…

«Потом и кровью, показушник тщеславный! Услужливая скотина! Шкура завистливая! Оборотень в погонах! Гнида сребролюбивая, предатель! В отличие от тебя я всё делаю честно!» — Ильина едва сдержалась, чтобы со всей дури не ударить кулаком в дверь и не снести её с крепежей, попутно вспоминая самые цензурные эпитеты, которыми описывал Иван бывшего напарника каждый раз, когда видел его в каких-либо федеральных новостных репортажах.

Так ещё совсем крошкой Марья Ивановна впитала: дядя с носом-картошкой, глубоким «медвежьим» голосом и статью по фамилии «Добрынин» вовсе не добрый, а совсем наоборот! И если она его когда-либо встретит, нужно будет вести себя должным образом — как с диким медведем, а иначе он разорвёт не только её, но и папу, и маму!

— Похожа на мать?.. — как-то лукаво вдруг поинтересовался полковник. И девушка знает, что вопрос этот означает: такая же ли она красавица, как и Василиса, по которой сходили с ума все мужчины вокруг?

Ох, как же Марья не любила этот вопрос! Потому что все (как один!) отвечали:

— Нет. Она плоть от плоти — Иван. На первый взгляд — прямо мальчишка!

И Фёдор Сергеевич не стал исключением. Но именно от него слышать такое было Марьюшке почему-то особенно горько. Но потом он говорит то, что эту горькую правду неожиданно подсластило:

— Даже не знаю, как её описать. Она… Незаурядная. — произносит Сокол задумчиво, а как это «незаурядная» расшифровать — поди разбери! Но сердце Ильиной отчего-то затрепетало. — Но уж очень болезненно реагирует, когда речь заходит о родителях, но… Она точно не крот. Не с её прямодушием им быть. — вдруг почти полностью уверенно утверждает Сокол.

И пламень святой надежды вновь зажигается в девушке. Но его тут же накрывают колпаком и гасят насмешливые слова Добрынина:

— Значит, простушка. — заключает недобрый-дядька-медведь. — Что ж, дерзай. Хотя бы ради доступа к архивам и дому Ильиных. Авось, отроешь там что-то интересное из иванова наследия, о чём эта дурочка даже не догадывается.

— В смысле?

— Ну, не притворяйся невинным мальчиком, ну! Обаяй её, разговори, сам знаешь, что девчонки от тебя тают и… Короче, сам знаешь! Ради правого дела нужно быть готовым на всё!

«Правого! Хах!» — ошеломлённо-саркастично повторяет Марья, задыхаясь от возмущения.

— Бать! — Фёдор даже несколько стушевался. Значит ли это, что даже понарошку изображать интерес к ней Соколу противно?

Красная от стыда за собственные мысли Марья Ивановна как от огня отпрянула от двери, к счастью не подняв жуткий шум. О чём она думает? О том, что неинтересна как женщина какому-то холёному усатому капитану? Да плевать ей на всех! На всех! Но Сокол… Он же не «все».

Но кровь так клокотала в венах девушки, а сердце так стучало от гнева, обиды и смущения, что Марьюшка не слышала ничего. Даже собственную несчастную душу.

— Всё с тобой ясно. — выдыхает Ильина жарким шёпотом, лёжа на полу.

Про кого это она? Про Соловьёва или себя? Вероятно, про обоих…

Марья отталкивается от пола руками, встает на ноги и на каком-то диком адреналине в два лёгких широких шага — может себе позволить! — подлетает к окну и, открыв его, перепрыгивает на растущую возле яблоню, а с неё — на землю. Как настоящая дикая кошка. Не помня себя от нахлынувших чувств, она стремительно идёт туда, где ей точно будут рады — к непоседе Диане.

— Если кто спросит, ты же скажешь, что я спала у тебя? — с несколько вороватым видом просит Ильина у маленькой подружки и та лукаво-озорно щурится.

Ну что эта милая армянская лисичка себе там опять придумала?! Ай, без разницы!

— Из женской солидарности? — тянет Ильина за ниточку «феминистических» настроений младшей Адамян.

— О чём ты говоришь, — с каким-то недетским пониманием кивает девчушка, сложив по-деловому руки на груди. — Более того, я сама тебя сюда затащила, и мы спали на полу в обнимку вон с тем красавцем! — и она повелительно (как на раба) указывает на огромного белого плюшевого кролика.

Марья прыснула. Кроли её преследовали. Только кролик Мико был чёрным, толстым и не настолько великанским.

— С этим? — с намёком кивает она на игрушку, которая будто подмигивает одним своим слюдяным голубым глазом. — Вдвоём? — девушка тоже использует какую-то псевдо-очень-взрослую интонацию. — И ты не ревнуешь?

— С ним. Вдвоём. — абсолютно спокойно и уверенно подтверждает Диана. — В конце концов, каждая из нас останется при своём.

Марья сперва стушевалась, не поняв совсем смысла сказанного. А потом залилась жгучим ярко-красным румянцем от дикого смущения. Потому что увидела и поняла: в её рыжих вьющихся прядях запутался цвет и пара листочков яблони. А яблоня растёт только возле гостевого домика.

Марья смерила Диану настороженно-неловким взглядом.

— Пожалуйста, не выдумывай, это нехорошо… — говорит девушка строго, но и как-то доверительно.

— А был повод? Ты же весь вечер и ночь тусовалась со мной. — стараясь приглушить смущающее старшую подругу озорство, отзывается девчушка. И Марья обречённо выдыхает. И всё же улыбается. — А что было в гостевом домике, там и остаётся — так Глебушек говорит. Не понимаю, правда, до конца почему…

Ильина хмыкает. Пусть так. Спорить с этим ребёнком бесполезно, поэтому обещания молчать вполне достаточно.

— Так что там дальше в сказке? — тактично и бойко переводит тему девчушка.

— В двух словах — полный трындец. — разводя руками, говорит Ильина, а про себя добавляет: «как, собственно и у меня» — Как насчёт того, чтобы дослушать за тренировкой? К тому же, и в Белогорье как раз богатырский турнир намечается.

— Обеими руками «за»! — воскликнула Диана. — Многозадачность — это наше женское всё!

Так они вышли на улицу и начали нарезать круги вокруг дома. Вернее, бегала Марья, а Диана сидела у неё на загорбках, как очень милый и тёплый утяжелитель. Временами девушка чувствовала, как перенапрягается травмированная нога, и делала перерыв, продолжая «сказывать».

В один из таких моментов закончивший с утренним фитнесом Фёдор Сергеевич отвлёкся от созерцания себя в зеркале и со всем вниманием глядел в окно. Он прекрасно слышал и звучный голос Ильиной, и заливистый смех Дианы.

Соловьёв тоже невольно прислушался к рассказу, в котором богатыри проходили полосу препятствий — почти что ниндзя-трассу с характерными для сказки усложнителями вроде Водяного, Змея-Горыныча и Чудо-Юды.

Но на сей раз, отметил Сокол, его сказочному тёзке везло больше, что не могло не радовать.

— Устоял Ясный Сокол и перед струёй Водяного — сильной как из брандспойта, и по бревну ловко прошёл, от Горыныча-мухи назойливой отбился рукой могучей! И вот добрался до стены высокой из брёвен крепких. — Марьюшка встала на носочки, подняла руки, задрала голову, чтобы показать грандиозный масштаб той стены и… Встретилась с внимательным взглядом товарища капитана, который даже часы на запястье перестал застёгивать.

И видимо настолько самодовольным было лицо у мужчины-идеала (как будто это она про него самого сладким голосом былину складывает!), что Ильиной страсть как захотелось эту спесь сбить. И она продолжила, отвернувшись от Соловьёва, но чувствовала его пристальный, становящийся недовольным, взгляд:

— Но, видать, ноженьки богатырские устали, али солнце припекло, али не так хорош Соколик, как говорит всем… Да только, прыгнув, не сумел за край ухватиться и вниз по стене полетел…

У маленькой Дианы перехватило дыхание — так сильно она переживала за Финиста, хоть он был далёк от идей феминизма. Но нравился он ей, просто нравился! Тем более, если воображать его с лицом и статью Фёдора Сергеевича.

— Но не стушевался витязь! — напевным и громким голосом перебил Соловьёв Марью Ивановну, что та аж подскочила. — Вдарил одним кулаком по дереву, вдарил другим, что щепки полетели! — товарищ капитан, высунулся из окна, легко перепрыгнул на яблоню, но не прекращал разливаться песней. — Ухватился Соколик крепко за эти выбоины, ножку подставил, и так он бил и бил, по выемкам вверх карабкаясь! — также легко Фёдор спрыгнул на землю и встал в победной позе прямо напротив недовольной Марьюшки.

«Смотри-ка ему тоже любо по яблоням лазать, вы явно родственные души» — прочла Ильина в озорном взгляде Дианы к ней, перед тем как Соловьёв схватил девчушку и усадил на свою крепкую руку, а другой отцепил от рубашки облетевший цветок яблони, чтобы вручить маленькой царевне.

— А потом силушкой своей богатырской поднял Чудин-Юдин помост, проскочил под ним рыбкой и был таков! Ничто нипочём добру молодцу! — продолжал капитан, наслаждаясь восхищенной реакцией младшей Адамян. И делая вид, что не замечает подбоченившуюся сослуживицу, у которой украл сказку.

— Да запамятовал витязь про клетку с Колобком-разбойником! — окликнула Ильина.

— Меня кто-то звал? — подал голос Глебушек, неожиданно высунувшись своей круглой головой из окна спальни Соловьёва. — Сокол, я тебе перегнал контакты ребят из отдела, но предупреждаю: фотки к ним самые угарные из моей галереи, так что будь готов, что Трубникову ты первое время без смеха отвечать не сможешь! — предупредил Адамян с гоготом. — Или вообще не сможешь отвечать! Что ещё лучше!

— Благодарствую! — весело отозвался Фёдор и повернулся лицом к Марье Ивановне. — Как видите, сударыня, с Колобком у Сокола тоже всё схвачено!

— Значит, бой будет договорным? — мигом поддела Ильина, что капитан опешил.

— Да, действительно! — поддержала Диана, ратующая за справедливость. — У всех других богатырей поединок был! Неважно, что они проиграли, но будет честно, чтобы Финист прошёл трассу до конца.

— Да разве против Финист? — задумчиво, но не теряя повествовательного тона, отозвался капитан. — Да только где сыскать Ясному Соколу соперника достойного? Нет ему равных ни по силушке, ни по ловкости!..

— Ни по скромности… — с дружеской издёвкой закончил Глебушек, жуя протеиновый батончик, выуженный из закромов москвича.

— Да, но есть ещё Иван Муромец! — воодушевлённо вспомнила Диана, с надеждой глядя на Ильину. — Куда он подевался с мечом-кладенцом?

— Да, куда? — вдруг тоже отозвался Фёдор, как-то выпытывающе глядя на несколько растерянное лицо сказочницы.

— Он…

Ильина опешила, поняла: Фёдор Сергеевич догадался, о ком эта история. И потому попыталась отшутиться:

— В Москву отправился за удобными кроссовками! А когда вернулся, уже ведьма на дымном волке прилетела!

И тут тётя Карина как нельзя вовремя позвала всех к завтраку. А «когда я ем — я глух и нем», как говорится. И это было на руку.

Полицейский триумвират и Диана расположились в беседке и покорно доедали то, что осталось со вчерашнего застолья.

А Марья нет-нет, но косилась на Фёдора Сергеевича, который, вероятно, так наелся, что позабыл о вспыхнувшем в нём интересе к сказке авторства Ивана Ильина. Ну и хорошо. Можно с облегчением выдохнуть.

Казалось бы, что за глупость и мелочь? Но тот пытливый взгляд товарища капитана так впечатлил девушку, что она поняла: этот сокол готов лететь даже по самому призрачному следу лишь бы нагнать добычу. И Марью действительно напугала перспектива, что Фёдор может «приколоть» это абсолютно сказочное и чисто развлекательное повествование к своей доске расследования, выискивая там какие-то шифры и аллегории. Так что о доброй Бабе Яге и трагичном Кощее этому воспалённому уму со склонностями к теориям заговора лучше не знать. А о Добрыне-предателе-злодее — тем более.

«Боже, пусть он не точит свои когти на моё беззаботное детство! Всё и так слишком сложно» — мысленно молилась Марья и, кажется, была услышана. Больше Соловьёв на тему сказки не заговаривал.

Как и Диана. Расправившись со своей порцией плова, она взялась за телефон и принялась фотографировать себя, Глеба и, конечно же, Фёдора. Марья фотографироваться не любила, оттого и думать не хотела о том, чтобы поднять взор от тарелки.

— Ну, Маааарьюшка, — мило заканючила Диана. — Ну, пожалуйста, позволь тебя сфотографировать!

— Я не фотогеничная. — отсекла Ильина, игнорируя сдавленный смешок Соловьёва. Он, определённо, вспомнил тот самый её зачёт под кинокамеру более подробно.

— А вот и фотогенична! И гигиенична! И практична! И симпатична! — по-ребячески дразнилась девчушка.

— Звучит как строка из новой «песни» Супер-Жорика… — как-то неловко посмеялся Сокол, и Ильина не поверила своим ушам:

— Вы слушаете Супер-Жорика, Фёдор Сергеевич?! — и ей страсть как захотелось расхохотаться, что теперь настала пора товарища капитана заливисто краснеть.

Щёлк. Диана таки поймала этот неимоверно живой и озорной взгляд и беззаботную улыбку Марьюшки к Соколу.

— Это всё из-за него! — вдруг начал оправдываться мужчина-идеал, указывая вилкой на Адамяна. — Он мне эту «Вай маму» на звонок к его номеру поставил и звонил каждые полтора часа!

— Не делай вид, что тебе не нравится! — гогоча, отозвался Глебушек. — Взял моду! На людях рожу кривит, а сам наедине с собой кайфуешь от этой шикарной золотой женщины! — Адамян комично жестикулировал и, так вышло, что на словосочетании «золотая женщина» указал на Марью.

И это тут же пробудило воспоминания о цыганском подарке. И чувство жгучей ярости-смущения, захлестнувшее лейтенанта.

— Мариам, я не то имел в виду! — поспешил успокоить круглый капитан. — Просто к слову пришлось!

— Вы куда ЭТУ дели? — спросила Ильина тоном, не обещающим ничего хорошего.

— Вероятно, она осталась в отделе. — сквозь неловкий кашель выдавил Фёдор, стараясь казаться равнодушным.

— Значит, мне нужно в отдел.

И Соловьёв с Адамяном настороженно переглянулись.

«Нам трындец» — читалось в круглых (как он сам) глазах Адамяна.

«Мне трындец» — уточнил не знающий куда себя деть взгляд Соловьёва.

Ведь позолоченная статуэтка обнажённой Афродиты с лицом лейтенанта, прикрывающейся длинными волнистыми волосами, стояла у него — идеального капитана — в спальне! Просто потому что Глеб вчера запихнул её в его сумку! Только поэтому!

Надеяться оставалось только на Диану, которая запротестовала с новой силой:

— А как же наш совместный выходной, Марьюшка!?

И тут Сокол выпалил:

— А давайте с нами, Ваше Величество! — отозвался идеальный капитан, а сам подумал: «До чего меня доводит эта поперешница! Я прикрываюсь ребёнком!» — Как Екатерина Великая осмотрите гусарский эскадрон, охраняющий Вас!

— Пфф, это Трубников и Ионов гусары-то? — прыснула девчушка. — Раз так, измельчал мой полк и количеством и качеством…

— Год неурожайный был, видать, — пошутил Глебушек, с трудом проглатывая хлебушек с колбасой под тяжким взглядом сослуживицы. — Поэтому и нужно чтобы лейтенант Ильина и капитан Соловьёв тоже там были, ну и я как вишенка на торте! — подметил он с комичным самодовольством. — Очень сочная вишенка!

— К тому же, мне шеф пишет, — настороженно-удивлённо добавила Марья, показывая Диане свежее сообщение от товарища подполковника. — Просит всех явиться. И срочно!

— Вай, как интересно! Я с вами! С вами! — девчушка тут же подорвалась и побежала к воротам.

А Фёдор Сергеевич и Марья Ивановна переглянулись.

«Неужто оно?» — подумали они одновременно, но потом осадили себя. Нет, им не может так повезти. Тем более что везения не существует.

Везения не существует, а вот невезение — вполне себе живое и явное существо. Ну, как «существо»?.. Человек. По фамилии Ионов. Ведь именно из-за его вчерашней оплошности с пранкерами в городском банке и полицейской облавой у подполковника Поповича добавилось седых волос, и, кажется, вновь открылась язва.

— Итак, орёлики, — сжимаясь как тяжёлый баян, чтобы сесть в родное кресло, грозно выдыхал Алексей Николаевич и соответственно оглядывал своих подчиненных, выстроенных в две строгие линии. — Смотрите ли вы телевизор? Видели вчера репортаж по местному каналу? Нет?

Шеф буквально пронзал своим лукавым взглядом мрачного как тень Ионова и донельзя сморщенного Трубникова.

— А я видел! И весь край видел фары наших старлеев как у поезда! Позор!!! — взорвался Попович, подскочив на ноги и ударив кулаками о стол, что тот аж затрещал. — Позор всей полиции Краснодарского края! Кубани! Всей нашей Российской, мать моя мормышка, Федерации!

— Но у них стволы!.. — попытался оправдаться Трубников.

— Пластиковые, с… Сволочь! Пластиковые! Второй шутник даже присоску из дула не вытащил! Позор!!! — продолжал бушевать шеф. — А как они выглядели! Разве бандиты так наряжаются?! Да у клоуна в местном цирке наряд скромнее!

«Боже мой, куда я попал…» — читалось на обречённом лице московского капитана.

«Милости просим», — комично раскланиваясь, беззвучно ответил ему Круглый, стоящий напротив.

— Мне коллеги из других отделов!.. Да что там отделов! Других субъектов звонили, прожаривали меня не хуже комеди клуба вашего поганого! Позорище!.. — как бы сдуваясь и выпуская гневный жар, подытожил подполковник, хватаясь за сердце. — Ох, довели, пид… Аспиды! Тихо-тихо. Тихооо… — Успокаивал шеф сам себя.

— Алексей Николаевич, не нервничайте! У Вас давление! — встревоженно предупредила Ильина.

— Давление… Давление! Ещё какое! Ты даже не представляешь, Марьяшка, кто на меня давит!

— Атмосфера, шеф? — попытался пошутить Глебушек.

— Сфера это ты, Адамян! И ты тоже на моей шее сидишь! Но совесть офицерская куда тяжелее! Вы хоть представляете, как себя народ будет чувствовать, когда поймёт, какие клоуны их охраняют?! — начал снова, как самовар, вскипать товарищ подполковник, что Адамян, Трубников и Ионов аж съёжились, словно их сейчас окатят крутым кипятком.

Но тут, как луна на чернильно-чёрном небосводе глухой безнадежной ночи, в кабинет входит маленькая Диана.

— Товарищ подполковник, — начала девочка тактично, что шеф сразу же поспешил переменить свой страшный вид на наиболее дружелюбный, ведь солдат ребёнка не обидит. — Не то что бы я подслушивала… Я просто не могла не услышать... В общем и целом, я, кажется, знаю как решить эту проблему!

— Когда кажется, креститься надо, деточка! — смотря на девчушку сверху вниз с наидобрейшим выражением лица, отозвался Попович. — Да и зачем тебе эта головная боль сдалась, золотце?

— Как «зачем»? Я — патриотка! — бойко отозвалась младшая Адамян, что Фёдор Сергеевич едва удержался от улыбки. — И не могу позволить, чтобы кто-то смеялся над нашей родной полицией! Поэтому хочу предложить помощь!

— Какую, красавица? — не очень-то серьёзно отозвался Алексей Николаевич, но вот Диана была весьма настойчива.

— Помните ли Вы тот репортаж, когда Марья остановила коня?

«Так это правда!» — шокировано понял идеальный капитан, смерив напарницу соответствующим взглядом, и немного стушевался от того, что Трубников и Ионов начали гаденько хихикать.

-Так вот, та репортёрша — Лиза — моя подружка, я же в газете детскую колонку веду… — продолжила девчушка. — Я ей фоточки Феди и Марьюшки скинула, и она в шоке, что у нас в отделе имеется такая фактурная красота! Прямо-таки богатырская пара!..

Идея у Дианы, действительно, была грандиозная. И шеф даже одобрил этот неимоверно авантюрный план, тем более, что и Глеб пообещал напрячь свои связи с девочками из редакции и местным недо-криминалом. Но вот Марья…

— Я не хочу в этом участвовать. — с неимоверно напряжённым видом отсекла Ильина, когда вышла в коридор, и Попович не мог её слышать.

— Назвался груздем — полезай в кузов. — отозвался Соловьёв не так пасмурно, но смиренно. — Думаешь, мне так хочется разыгрывать этот спектакль с постановочным ограблением? Какой дурак, кстати, на это подпишется: отхватить от нас с Марьюшкой? — обратился капитан к круглому напарнику.

— Янчик и дядя Сева. Весело точно будет! — отозвался Адамян со смешком.

— Ага, не сомневаюсь… — мрачно сказала Марья, и Фёдор Сергеевич даже ей посочувствовал и попробовал приободрить:

— Да брось ты, Марья. Это просто камера, а не Змей Горыныч! И душу из славян она не высасывает!

Но вышло плохо.

— Я, по-вашему мнению, такая дремучая?! Всё я знаю! Но ничего не могу поделать с тем, что язык костенеет! — сквозь зубы процедила девушка. — Это Вы у нас красавец первый! Вам не привыкать перья павлиньи распускать! Перед народом, студентками глупыми! А я… Я!..

Она залилась краской и, сгорбившись, быстрым шагом практически побежала вперёд — к родному кабинету.

— Марьюшка! — попытался придержать её за локоть Фёдор, но она сбросила его руку. — Всё равно сниматься придётся, чтобы Алексея Николаевича не подвести! Репортёрша запала на наш дуэт, сама слышала! — крикнул он Ильиной вослед. — Ну что за спесивый характер!

— А мне думается, что Боженька вас специально друг для друга лепил, — со смешком подметил Адамян. Но немного поперхнулся жуёмым бутербродом от тяжкого и несколько обескураженного взгляда напарника.

И Глебушек поспешил несколько увести тему:

— Мне парни тот репортаж с Марьей перекинули… — пискнул Адамян, словно был потрёпанным футбольным мячиком и чуял, что его хотят хорошенько пнуть. — Оказывается, эти сволочи с неё уже целый месяц ржут!

— Да было у меня такое видео… — пробубнил себе под нос Соловьёв, и, кажется, его никто не услышал. И добавил громче:

— Скинь мне.

— Зачем? Любоваться будешь? С чего такой интерес?

— Педагогический интерес, — отозвался мужчина-идеал, чувствуя, что подсознательно о чём-то умолчал. — Будем думать, как её вылечить, чтобы грядущий цирк не растянулся надолго.

А Марья огненной птицей пролетела по коридору, красным растрёпанным пламенем ворвавшись в кабинет, где уже кто-то хозяйничал. Ильина испуганно замерла, увидев чёрный кожаный плащ с золотыми вставками и длинные вьющиеся волосы. Но облегчённо выдохнула, когда незваный гость ей приветливо-снисходительно улыбнулся, и она не увидела в ряду неровных зубов поблёскивающего золотого. Это был Жико.

— Доброго дня, ясноглазая, я тут зашёл подарки забрать. Брату сказали — не любы они тебе, оттого ты и неласковая такая. — говорил цыган, закидывая походный рюкзак, из которого высовывалась чёрная ушастая голова плюшевого кроля, видимо придавившего собой прочую всячину, совсем товарищу лейтенанту ненужную. — Только вот ковёр велел оставить, чтобы ножкам твоим тепло было!

— А… — опешила и онемела Ильина. — А сам Мико где?

— Скучаешь уже? — усмехнулся Жико. — В Москву умчался! Сказал, что что-то такое привезёт, что ты от него точно не убежишь!

В воображении Ильиной сразу всплыло что-то... Не то, чтобы очень неприличное. Но что-то про верёвки, наручники и цепи там было. А что ещё могло бы её удержать? Приворотное зелье? Феромоны? Короче, ей стало страшнее, чем до того… Оставалось только надеяться, что в Москве Мико наткнётся на какую-нибудь девицу, на которую переключит своё ветреное внимание. Хотя! Как же жаль будет эту девицу!

— Эй! Жико! И ковёр забери! — окликнула Марья, очнувшись от шокирующих размышлений, но цыган уже был далеко и не слышал её. — Ну, хотя бы срамоту эту античную убрал… — снова выдохнула девушка, но чувство облегчения с ней оставалось недолго.

На неё надвигался другой ураган — Фёдор Сергеевич. Вслед за ним шёл Глебушек в своей любимой цитрусовой гавайке. А впереди прыгала Диана в милом оранжевом летнем сарафане. Прямо как два притянутых мощным ветром апельсина.

— Марьюшечка! — нараспев произнесла Диана, хватая подружку за руки и утаскивая в кабинет. — Мы с Глебом придумали, как избавить тебя от боязни камеры!

И лейтенант посмотрела на напарников настолько скептически, что это даже оскорбило их.

— Будем снимать твои зажимы! — объявил Соловьёв непреклонно.

— Не надо ничего с меня снимать! — как-то неуклюже отозвалась девушка, а потом поняла двоякость сказанного. — Вы!.. — попыталась она оправдаться, заметив искорки веселья в глазах идеального сослуживца. — Вы думаете, я не пробовала справиться с этим?! Ну, ничего не помогало! Ни упражнения эти идиотские актёрские, ни скороговорки — ничего!

— А анекдоты? — хмыкнув, вдруг спросил Сокол.

Марья опешила и села на край стола. Стола Фёдора Сергеевича.

— Какие ещё анекдоты?

— Мы будем рассказывать, а Диана — снимать тебя. — начал объяснять Глебушек растерянной девушке. — На камеру снимать! Твою реакцию! — поспешил уточнить он, оборонительно выставив руки.

Ильина подумала-подумала и… Пусть недоверчиво, но всё же согласилась. Делать было нечего.

Фёдор выкатил своё кресло, чтобы Диана уселась в него поудобнее и, закинув ногу на ногу, навела камеру его телефона на милый профиль Марьи Ивановны.

— Кхм! В общем, слушай, — начал Глеб привычным ему комичным тоном.

Так он вспоминал один анекдот за другим, и Марья даже приглушённо хихикала, но всё равно оставалась напряжённой.

И тут вдруг Фёдор Сергеевич решил вклиниться. А Марья слушала и слушала. И, как бы это ни было удивительно, с каждой остротой ей было всё труднее сдерживать смех. Потому что её идеальный сослуживец, кажется, знал анекдоты только о милиции, Штирлице и Василии Иваныче, о поручике Ржевском на войне с Наполеоном или о бойких красноармейцах на Великой Отечественной.

Смешно было только от этого!

Прямо-таки явная профдеформация и гиперфиксация на службе! Причем их — капитана Соловьёва и лейтенанта Ильиной — общая!

Потому что Глеб и Диана чаще всего переглядывались либо не понимая, над чем надо смеяться, либо им было неинтересно, потому что… Ну уж слишком длинные были у тех шуток бороды.

Но вот Марья! Она улыбалась, прыскала сдавленным смехом и хохотала в голос совершенно искренне! И от её весёлого голоса и лучистого вида сам Соловьёв всё сильнее ощущал какой-то неимоверный кураж! Азарт! Радость!

Никто никогда так внимательно его не слушал, ловя каждое слово! И уж тем более не смеялся так живо! Казалось, Фёдор Сергеевич ощутил впервые, что его поняли! И что его россказни действительно интересны и даже могут сделать кого-то счастливее! Сделать счастливой эту милую рыжую пыню.

— Посадили как-то Гену и Чебурашку в тюрьму!... — вдруг снова начал Фёдор, и старший Адамян закатил глаза. И тут менты!

— Ну, это уже притянуто за уши! — вдруг возразила девчушка, уставшая от однообразия. — Их-то за что?

— За незаконное предпринимательство! — тут же нашлась Марьюшка, отвечая за опешившего Сокола. — Систематически торговали апельсинами без разрешения! И без сертификатов соответствия!

— Ну и что с того? — со скучающим видом отозвалась Диана.

— Ну как же, Ваше Высочество! — вполне серьёзно возразил Фёдор. — А если апельсины были некачественные? Вот откуда эти морды звериные взяли товар? Может, у Шапокляк? А у неё, между прочим, крыса, да и вообще, репутация неблагонадёжная!

— Нда уж, эта старуха тот ещё поставщик! — профессионально поддержал Глеб. — Поставщик проблем! Кто знает, может, она эти апель-чины накачала слабительным?!

— Как это? — недоумевала, оживившись, его сестрёнка.

— Как-как? Так! — отводя взгляд, отозвался Адамян.

И Соловьёв понял, что в этом есть что-то личное, оттого поджал губы, чтобы не расхохотаться. И Ильина сделала то же самое.

— Через шприц! Проколола тоненькой иглой кожуру — и готово! А какой-нибудь голодный Колобок и вглядываться не будет… Проглотит и покатится! А, когда почует беду… — продолжал Глебушек сконфужено и с явной обидой. — Встретит лягушку, спросит: как дойти до уборной? А она ему: пройдёте один ква-ква-ква-квартал, потом повернёте — там другой ква-ква-ква-квартал, затем ещё ква-ква-ква-к!.. Хорошо, что Колобок был по папиной линии немного волшебным клубком — сам все маршруты в Сочи знал как навигатор! И катился быстро!

— Такое реально было? — спросил осторожным шёпотом идеальный капитан, оказавшись к лейтенанту совсем близко.

— Как-то попал под экспериментальный запал моей Сонечки! Она тогда как раз загорелась медиком стать! — в тон ответила девушка, по-доброму хмыкая. — Дианы тогда ещё не было.

— Короче, Сокол! Что там с Чебургеном? — несколько нервно одёргивая свою гавайку, поспешил соскочить с щекотливой темы Адамян. — Такой вот принципиальный дядя Стёпа вроде тебя посадил спекулянтов за решётку!..

— Кха-ха-аха, да… — пряча хохот в кашле, отозвался Соловьёв.

Он открыл рот, но… Вдруг понял, что не может вспомнить и слова. Потому что слишком засмотрелся в лучащиеся озорством чистые глаза Марьи. А она мягко улыбнулась и «подставила ему плечо», совсем позабыв о том, что её снимают, но неотрывно глядя на сидящего совсем рядом Фёдора:

— Эм… Ну, значит, сидят они, значит, в камере, и Чебурашка спрашивает: «Ген, а, Ген! А в тюрьме животных тоже налысо стригут?», а Гена отвечает: «Не знаю, Чебурашка!»

— «Вон, крыса в углу сидит. Давай её спросим!», — подхватил Соловьёв, словно очнувшись и немного отстранившись от лица девушки. — Подходят, спрашивают: «Крыса, а, Крыса! А в тюрьме животных тоже налысо стригут?», а крыса им отвечает хмуро: «Я не крыса, я — Ёжик»

Пауза. Тишина.

Марья поджимает губы, ежится и прикрывает рот рукой, и, согнувшись, начинает содрогаться от беззвучного хохота. Накреняется и упирается лбом в крепкое плечо товарища идеального капитана. Ей хочется смеяться очень громко, но это просто неприлично. И она чувствует, как дрожит его плечо. Фёдор Сергеевич тоже беззвучно смеётся.

Но тут дверь недовольно и агрессивно открывается чуть ли не с грохотом. От этого Ильина вздрагивает и крепко хватается за Соловьёва, а он инстинктивно обнимает её в защитном жесте.

— Диана!!! Вот ты где!!! Ты что, совсем забыла про наш театральный кружок!!!

И Фёдор с Марьей тут же отпряли друг от друга в неловком смущении, поняв, что угрозы никакой нет.

— Ой, Сережа! — Диана мигом выключила запись, передала телефон Фёдору и соскочила с насиженного места к Серёже.

За Сережей в дверном проёме показались ещё трое — две девочки и мальчик. Все они были одноклассниками младшей Адамян и её соратниками по творческим авантюрам.

— Здарова, акселераты! — напомнил о себе Глебушек.

— Привет, Хлебушек! — отозвалась ребятня хором.

«Всё-таки не соврал Круглый, что дома его любят от мала до велика… Причём совершенно искренне! А ведь он далеко не красавец и не отличник» — подумал с восхищением и белой завистью прекрасный Сокол, которого приучили с детства, что он должен быть первым во всём, чтобы, во-первых, оправдать свои физиологические «дары» и, во-вторых, чтобы его ценили.

— Глеб просто душа. Смесь любви, простоты и юмора. Его любят, потому что он просто кайфовый, добрый, лёгкий на подъём. — шепнула Ильина, видя эмоцию Фёдора.

— Видимо, оттого и набирает килограммы, чтобы не улететь совсем, — добродушно поддел капитан. И лейтенант снова искренне улыбнулась. Ей, действительно, нравились даже самые дурацкие соколиные шутки, а это уже серьёзно!

А Адамян продолжал заступаться за немного растерянную сестрёнку:

— Вы чего до принцесски моей докопались? Что, у человека выходного не может быть?

— Но у нас через три недели конкурс! — отозвались девочки.

— А мы даже не знаем, что будем ставить! Диана сама сказала, что сегодня предложит лучший вариант! — поддержал рыжий веснушчатый мальчишка.

— А сама не явилась в клуб! А я (как дурак!) встал ни свет ни заря, чтобы тебе доску, маркеры подготовить и стул доколотить, на который ты встаёшь, чтобы тебе удобно было! — раскрасннелся от смущения и возмущения белобрысый — тонкий как журавль — Серёжа.

— И ничего ты не дурак! Я всю ночь сказку выбирала! Знаешь, сколько я перечитала!? — возразила Диана, которая вовсе не планировала сознаваться, что напрочь забыла об общем деле из-за того, что непростые отношения Марьи и Феди с головой увлекли её. Но терять лицо перед «коллегами» ей тоже не хотелось. Поэтому Диана молилась, чтобы нужная мысль пришла как можно скорее. Сейчас!

Четверо юных театралов выжидающе смотрели на своего режиссёра и давили на неё этим «ну, давай, удиви нас» видом. А Диана изо всех сил старалась не потерять самообладание, демонстративно скрестила руки на груди, гордо задрала голову и медленно перевела строгий и ищущий взгляд в сторону — на «богатырскую пару», наблюдающую за маленькой подружкой с интересом и сочувствием.

Боже, вот оно!

— Мы поставим сказку «Перышко Финиста Ясного Сокола»! — непреклонно и царственно объявила Диана, выталкивая друзей в коридор. — Сказка не такая популярная, поэтому другие её точно не возьмут, но из неё столько всего можно выжать! Одна только Марьюшка-богатырка чего стоит!

— Я эту сказку знаю… Но с чего ты взяла, что героиня — богатырка? — слышало полицейское трио звонкие детские голоса.

— А откуда у неё железные колпаки, сапоги и посохи? Это ж доспехи и копья! — жарко отстаивала свою точку зрения Диана ещё громче, как будто для того, чтобы Федор Сергеевич и Марья Ивановна её тоже слышали. — Марьюшка — сильная и независимая девушка, которая сама спасает своего мужа в беде! Да все эти диснеевские принцессы нервно курят в сторонке от зависти к такой активной отечественной героине!

Весь оставшийся рабочий день был монотонным и просто пустым. Да, заходил кто-то из местных бабулечек, чтобы пожаловаться на шумных соседей-курортников. Но обаятельный Адамян взял это на себя и сам покатился на место происшествия, чтобы всё уладить доверительной беседой.

И чтобы оставить Сокола и Марьюшку наедине.

Потому что сам товарищ подполковник попросил капитана Соловьёва поднатаскать лейтенанта Ильину перед предстоящим репортажем, а посему этих двоих никто не должен отвлекать по пустякам.

Они сидели за одним столом — его. И, от нечего делать, заучивали уголовно-процессуальный кодекс. Чтобы от зубов отскакивало. Марья даже делала какие-то заметки в рабочей тетради.

— От вас двоих зависит честь всего отдела, так что не подведите, птенцы! — говорит вошедший в кабинет Попович вкрадчиво, но так, что невозможно было спорить. — А чтобы вы не вздумали соскочить, прошу вас принести присягу.

С этими словами он вытащил из-за спины толстую невысокую книжечку в твёрдом красно-золотом переплёте. С узорчатым крестом на обложке.

— Вы серьёзно, Алексей Николаевич?! — смутилась Марья. — Хотите, чтобы мы клялись на Евангелии?!

— Потому что знаю, что так ты точно выполнишь свой долг перед малой Родиной, — лукаво косясь на дочку друга, резонно подметил шеф. — А этот отдел тебя взрастил, выкормил и на ноги поставил, Марьяшка. Ты за него должна как за отчий дом стоять!

Сие выбило Марью из колеи: да это же неимоверно ответственно! Дед всегда ограждал домашних: «Не мелите языком попусту: черти драть будут, как Степана Петровича жена его за то, что тот к Авдотье Алексеевне захаживал, хоть и обещал, что ни ногой!» А Степан Петрович был дедовым соседом и деревенским кузнецом — мужиком не маленьким… Но как же он выл от воспитательных мер своей ревнивой жёнушки, которая и ногой, и рукой, и кочергой!.. И вопли эти, разносившиеся на всю улицу, навсегда врезались в память внучек Ильи Иваныча, оберегая их от напрасных обещаний.

А тут Святая книга!

Но ещё страшнее для Марьи было выказать при Фёдоре Сергеевиче свою нерешительность, которую он может принять за трусость!

— Я-то клятву выполню, а что насчёт него?! — возразила Марья, указывая на Соловьёва. — А Москвичу-то что! Он в церкви-то хоть был, чтобы для него Евангелие хоть что-то значило?

— Да я русский офицер! — решительно и резко отозвался Фёдор. — Да я крещён в честь Михаила Архангела! Да я сам крёстный!

Теперь Марья растерялась ещё сильнее.

Ей стало вмиг неимоверно стыдно. И довольно кошачьи интонации в словах Алексея Николаевича это чувство только усилили:

— Куда же русскому офицеру без Бога-то, сама подумай?

А потом шеф добавил всё с тем же снисходительно-озорным взглядом и по-отечески добродушной улыбкой:

— Без Него тяжко: вот на меня взгляните — иначе давно бы всех в отделе переубивал за ваши выходки… А Трубникова вообще бы на ворота повесил!

— А Адамяна с Ионовым что?.. — ошеломлённо спросил Фёдор, понимая, что в шутке начальника никакой шутки нет.

— Адамян своей тушей ворота уронит, а Ионов ветром сорвётся и носиться будет по округе, как драный целлофановый пакет… Некрасиво выйдет. Вид испортит, — несколько капризно, но вместе с тем без зазрения совести поморщился подполковник, явно представляя описанное. — Хорошо, что я такой смиренный, потому и начальствую.

А потом Алексей Николаевич снова расплылся в добродушной и не терпящей возражений улыбке, кладя на стол подчинённого Евангелие.

— Так что, с Богом, птенчики.

Соловьёв и Ильина переглянулись с неким напряжением: как бы комично ни выглядела ситуация, такая клятва — дело крайне серьёзное.

— А я в долгу не останусь, — продолжил Попович лукаво. — Повешу вас на доску почёта, богатыри вы мои ненаглядные.

— Наши фотографии?.. Или головы?.. — осторожно попыталась уточнить Марья, на что шеф ответил по-военному коротко:

— Это уже от вас (и как дело выгорит) зависит.

Делать нечего.

Перекрестившись, первой руку на книгу положила Марья, пообещав, что не сбежит и постарается изо всех сил выглядеть достойно. Потом так же поступил Фёдор, зарекаясь, что не опорочит чести мундира.

Попович на это тяжко и вместе с тем облегчённо вздохнул (как складывающийся после долгой и шумной свадьбы баян). Размашисто благословил своих «птенцов» и вышел из кабинета, оставив Евангелие на столе Соловьёва как назидание.

Капитан и лейтенант же снова остались вдвоём, придавленные ещё большим грузом ответственности. А ведь всё началось с какой-то глупости и мелочи! Да чтоб этого Ионова с тем болваном Трубниковым! Ай, как хорошо, что Федянин перевёлся! Иначе бы они, как три кита, держали бы на своих плечах вечный профессиональный трындец. И никакие Глебушкино обаяние, терпение шефа, рвение Ильиной или профессионализм Соколова этот бы трындец не вывезли.

Пока Марья размышляла об этом, Фёдор Сергеевич листал свою галерею.

— Ну, посмотри, лейтенант, какая ты хорошенькая, — звучным голосом говорил Фёдор, показывая сослуживице видео, на котором она очаровательно и заливисто смеётся.

— Петрушка… — хмуро отзывается девушка, отмахиваясь от телефона. — Удалите это!

— А вот и Диана фотки прислала с завтрака, — эгоистично пропустив просьбу Ильиной мимо ушей, отозвался Фёдор. — Поставлю вот эту на твой контакт! Хоть где-то будешь смотреть на меня приветливо. — Он продемонстрировал Марье фото, где она с распущенными волосами и запутавшимися в них белыми лепестками цвета яблони озорно улыбается, обратив свой зеленоокий взгляд к нему — Соколу.

— А обычно я как на Вас смотрю? — спросила Марья хмуро, осознавая, что внутри неё идёт настоящая борьба.

Она догадывалась, что это затишье — лишь временное явление, и совсем скоро клин в виде дела «Безликих» снова окажется между ними.

А ещё Марья гадала: «Он сейчас такой приветливый, потому что действительно хочет помочь? Или втирается в доверие? Вероятно. А раз так… Боже, лучше б он бросил все эти игры и не давал мне даже надежды на надежды! Нужно самой это прекратить… Но как же это сделать, чтобы не вывернуться перед ним наизнанку и не выставить себя дурой?!»

— А мы снова на «Вы»? — вдруг как-то настороженно подметил капитан только сейчас.

И в его голосе было что-то вроде… огорчения?

— А вчерашнее?..

— Вы — капитан, я — лейтенант. Субординация. — Уткнувшись в тетрадь, ответила Марья. — А вчера… Разве что-то было? Я не помню.

— Врёшь.

— А ты не врёшь? — не выдержала Ильина, оторвавшись от конспектов и глянув на Фёдора с вызовом. — Чего ты от меня хочешь? Информации? Доступ к бумагам, да? — она осекла себя, понимая, что слишком жмёт, заставляя Соловьёва напрячься и чувствовать неловкость.

Как будто он не хотел произвести такого впечатления, но извинялся, что всё же произвёл.

— Я уже устала от этого… — вдруг призналась со вздохом девушка, снова отводя взгляд и больше рассуждая сама с собой, чем с ним. — Меня вряд ли переведут. Значит, будем работать вместе. А врага я в тебе видеть не хочу…

— Я не враг тебе, — отвечает Сокол твёрдо.

— А моей семье?! Ивану Ильину?! Василисе Ильиной?!

— Если я кому и враг, то только «Безликим» и прочим отморозкам, бандитам, преступникам! И это справедливо: желать посадить всех, кто причастен к этой гнили!

— Мои! Не! Причастны!

— Раз так — не о чем беспокоиться! Я Сокол, а не стервятник! — утверждает Фёдор, указывая на Евангелие. — Неужто не веришь? Если так — я клянусь!

И он решительно кладёт ладонь на позолоченный узорчатый крест на обложке, и Марья аккуратно накрывает его ладонь своей тёплой, нежной и трепещущей. А он неосознанно, но ласково поглаживает основание её большого пальца своим.

— В том-то и дело, что верю. И не хочу обмануться, — отзывается она робко надтреснутым голосом.

Марья старается не выдать своего смятения, своей борьбы...

— Я… — начинает она, потупив взгляд и глотая ком в горле. — Я помогу Вам скорее получить разрешения для архива. И поделюсь тем, что сама нашла.

— Пока что я убеждён лишь в своей версии и не собираюсь от неё отступать, — честно признаётся Фёдор и чувствует, что Ильина желает вонзить в его кожу свои острые ногти. Но сдерживается.

Она — тоже благородный русский офицер.

— Раз так — пойдём разными дорогами, — подминая под профессиональную строгость свои уязвлённые призрачные надежды, отозвалась лейтенант. — Не будем мешать друг другу и… Посмотрим, кто из нас прав.

— Марья, я!.. — выслушав её вердикт в каком-то неестественном для себя смятении, хочет начать Соловьёв, но Ильина его твёрдо прерывает:

— Но Вы НЕ правы, товарищ Капитан!

— Какая же ты пыня! — хмыкая, изрекает он, когда она убирает свою руку, снова берётся за ручку и утыкается в конспект. — Он — свидетель, — кивая на Евангелие, говорит Фёдор как будто бы только себе.

И снова обращает внимание на свой телефон, чтобы пролистать те фото, которые прислала Диана. И сглатывает ком в горле, видя фото их с Марьей «примирительного поцелуя». С осторожностью косится на Ильину. И убирает телефон в карман — от греха подальше.

Его спесивой напарнице лучше об этом не знать.

Как и о золотой статуэтке, которую Сокол зачем-то поставил на свой рабочий стол в гостевом домике. Просто оказалось, что на неё страсть как удобно ставить планшет, чтобы тот не падал. Только поэтому! Потому что она — надёжная! А то, что «золотая сослуживица» прикрыта лишь длинными волосами… Так Федя же (как честный мужчина) обвязал её своей любимой банданой!

А ещё Марье лучше не знать о том, что тот злосчастный репортаж с зачётом, оказывается, сохранился в облаке у Соловьёва. И он, отыскав видео только сегодня утром, уже успел получить порцию утреннего (во всех смыслах дозволительного!) эндорфина после не самого приятного разговора с отцом…

— Что ж, вернёмся к уголовно-ПРОЦЕССуальному кодексу, — придавая голосу привычный холёный тон, берётся за книгу капитан.

Так они и просидели ещё часа два, пока не вернулся Адамян с целым букетом увлекательных историй, которые высыпались на него в первый же рабочий день после возвращения из Москвы. В основном Глебушек, конечно же, делал упор на свои успехи во флирте с курортницами.

— И потом дядя Рафик такой выходит из-за угла и говорит ей!.. — с возмущением и разочарованием рассказывает Глеб о том, почему длинноногая загорелая красавица отказалась идти с ним вечером в кафе, но вдруг осекается, как-то смущенно отводя взгляд. — Вот почему бы ему не вспомнить, как я однажды ему жизнь спас, когда он в спальном мешке со скалы в реку свалился? Нет! Надо обязательно рассказать, как у меня на физре штаны порвались! Или как… Короче, не важно!

— Да ладно тебе, Глебушек, — успокаивает Марья, прикатившись к его рабочему столу на офисном кресле. — Вот я как-то раз на масленицу сдуру разбила огромную бочку с квасом!

По раздувающему щёки смеху Адамяна Фёдор Сергеевич понял, что и это правда. Удивительная девица!

— Это когда тебе мальчишки то «самоварное» платье подпалили? — вспомнил Адамян.

— Ага. Тогда же как раз вся эта мода пошла на «смешные» видео… — подтвердила Марья, криво усмехнувшись. И Сокол с шоком понял, откуда взялась фобия камер.

Но представив тринадцатилетнюю девчушку в огромном платье с подожжённым длинным рукавом, бегущую сломя голову к огромной бочке с квасом, чтобы потушить себя, он не смог сдержать краткого какого-то истерического смешка.

— Да-да, — уставившись в потолок, почти без эмоций отозвалась Ильина. — Аффтар жжот.

И тут уж два капитана не смогли удержаться от взрывного истерического хохота, согнувшего их пополам.

Лейтенант напрягла желваки, терпеливо ожидая, пока сослуживцы успокоятся. Но они всё не прекращали. И это так обожгло Марью, что она вмиг преисполнилась решимости больше никогда не становиться анекдотом!

Она встала, стремительно вышла из кабинета, хлопнув дверью, так что напарники даже поперхнулись смехом. Вернулась Марья уже с держателем для телефона, который немедленно прикрутила к краю своего стола.

— Дерзайте, товарищ преподаватель, принимайте у меня зачёт! — говорит она, настраивая видеосъёмку.

Но Фёдор Сергеевич не успел произнести и слова, потому что на экране телефона Ильиной всплыло сообщение.

Читая его, она постепенно становится мрачнее самой страшной грозовой тучи.

— Всё хорошо? — осторожно спрашивает Адамян.

И Марья зачем-то отвечает ему:

— Варвара Ильинична, директриса московская… Спрашивает, знаю ли я, почему Сони и Дениса сегодня не было в школе, — а потом она зло бьёт кулаком по столу. — Ну что эта свербигузая опять учудила! И Дениску подбила!

А учудить прехитрая Софьюшка могла что угодно. Но конкретно вчера было вот что…

Нет, день начинался и шёл просто замечательно, а сама Соня всеми силами старалась вести себя как гостья столицы ну очень (и очень!) примерно, чтобы нянюшка и сестра разрешили остаться у её друга и нежного ухажёра — Дениса Данилова и его бабушки Зои Семёновны с ночёвкой.

И в итоге разрешили, кстати!

Благо, что бабушка была самая-пресамая понимающая и доверяющая своему единственному внуку и его умению соблюдать границы. По крайней мере, до совершеннолетия.

Поэтому даже с хамоватыми одноклассниками-москвичами, не привыкшая лезть за словом в карман, Сонечка старалась вести себя максимально терпимо, а с учителями — крайне дружелюбно.

А уж со строгой и педантичной во всём директрисой школы имени Васнецова — Варварой Ильиничной Совушкиной — младшая Ильина и вовсе держалась как с барыней-кормилицей или княжной. Но всё же, как и все, про себя сразу стала называть директрису «Совой» за какую-то природную похожесть — прямой изящный нос, бриллиантового типа маленькое лицо и огромные льдистые глаза на этом очень красивом величественном лице.

Но вот вечером…

Зная, что её творческий молодой человек — очарованный Толкинист: читающий «Властелина Колец» в оригинале, рисующий одних только хоббитов, эльфов и Средиземье, и даже выучивший эльфийский язык, любознательная и открытая новым знаниям младшая Ильина охотно согласилась сходить с Денисом в книжный клуб.

Там собравшиеся как раз хотели пообсуждать эти культовые книги и почувствовать свою «абсолютную нормальность» в общении с такими же «ненормальными»…

И вышло очень даже интересно! Хоть местами не до конца понятно…

Однако то, что случилось после — куда интереснее. По крайней мере, динамичнее. А случилась самая настоящая драка.

Нет, не с фанатами «Звёздных войн» или Кира Булычёва и Айзека Азимова, а с обычными типа-гопниками-ровесниками из соседнего района. Ведь для этих «пацанчиков» погонять по улице, чего уж скрывать, тщедушных ботаников было сродни еженедельному фитнесу.

Но в тот вечер всё пошло не по привычному сценарию. Ведь среди робких ботаников затесалась бесстрашная роза с метровыми шипами, поэтому…

Гордо сидя напротив заполняющего протокол дежурного в местном отделении полиции, Софья без зазрения совести объясняла, почему она безоговорочно права, ведь это ей не впервой:

— Товарищ офицер! Откуда ж я знала, что у московской молодёжи такой низкий уровень культуры и интуитивного понимания русского языка, что мои «тюрюхайло» или «лободырок» они примут за неизвестный им вид мата? Они сами спровоцировали собственную агрессию своим бескультурьем!

— Не заговаривайте мне зубы, гражданка Ильина! Они вот говорят, что это Данилов начал драку, вынув перочинный нож!

— Но ножа у меня не было, — терпеливо парировал Денис. — Они его вытряхнули из моего рюкзака метров на пять в самом начале! Единственное, чем я отбивался от них, — это мой полый тубус из лёгкого пластика.

— Денис защитил меня как нормальный парень, когда тот ушастый схватил меня за воротник! Не его вина, что жбан у этого гопника оказался хрупким, как сахарная голова! — поддержала с гордостью своего молодого человека Ильина. — Мы, между прочим, тоже покоцанные! У меня губа разбита, у Дениса — фингал, а у нашего друга вообще очки разбиты и палец сломан! — продолжала наступать Софья. — А что у ваших гопников? Подумаешь, паровозы красные у их заводилы побежали из носа! А мы после первой крови и не били больше! Гемоглобин пусть проверит, прежде чем к честным людям с кулаками лезть!

Молодому офицеру было трудно спорить с бойкой провинциальной девицей, но по сравнению со своей нянечкой она была нежнейшей ромашкой. Да и к тому же оказалось, что Светлана Зерцалова знакома с авторитетной бабушкой успевшего растеряться офицера через троюродную тётку деверя невестки её лучшей подруги.

— В общем и целом, кумовство решает почти всё в общении с такими мелкими сошками, — со всезнающим видом подытожила нянюшка, выводя гуськом из кабинета обескураженных Толкинистов, Дениса и Софьюшку. — А если не решает, то есть «Хабаровск», — посмеялась нянюшка и быстро побежала в туалет, прихватив свою «воспитанницу». — Не то снова чё-то учудишь!

В уборной Светлана Тихоновна со своей воспитанницей пробыли достаточно долго.

«Должно быть, Соне устроили настоящую головомойку. Интересно, терпению Ба тоже придёт конец, когда она увидит эти художества на моём лице?» — разумно рассуждал Денис, сидя на железном стуле в коридоре в полном одиночестве, потому что друзья разъехались по-тихому по домам, сговорившись, что будут врать родителям про слишком жёсткую игру в пионербол на физкультуре.

Наверное, и Данилову тоже стоит соврать. Но Ба же не дура. Но так не хочется её расстраивать!

А потом парень увидел, что на тубусе остались следы крови «недруга», которые он принялся оттирать носовым платком. Нет, рассказать придётся. И будь что будет.

Но Денис переживал и о том, что его разлучат с Соней — чуть ли не официально носящей гордое звание «магнита для проблем». Девочкой, которая так внезапно ворвалась в его жизнь и… Вырвала мечтательного юношу из мира грёз в непреклонную реальность, от которой он так упёрто убегал, не находя в ней ничего стоящего, кроме бабушки, конечно… Или же он сам не считал себя кем-то стоящим в этой реальности? Вот это уже было больше похоже на правду.

Но ради Сони Денису действительно захотелось стать мудрее, сильнее, ловчее, в конце концов, мужественнее. Но как же это сделать? Снова замечтавшись, юноша сперва подумал о волшебном зелье, которое «прокачало его на несколько уровней вперёд», но тут же осадил себя. Какой же он болван!

Денис думал об этом, хмуро просматривая свои рисунки. Талантливые, выразительные, уникальные. Но все какие-то… Не от мира сего? Эльфы, гоблины, тролли…

И вдруг некто, спорящий с кем-то по телефону гулким армейским басом, стремительно прошёл мимо и выбил из рук парня лёгкие и большие листы, и те с шелестом рассыпались по полу.

— Ох, прости, сынку, — цокнув языком, отозвался мужчина и присел на корточки рядом с Даниловым, чтобы помочь собрать его художества. — Так меня разозлили эти олухи из архива!

Денис поднял взгляд и оценивающе — с профессиональным чувством — оглядел крепкого высокого мужчину с зачёсанными назад тёмными густыми волосами, выразительными бровями и аккуратной бородой. Статный, крепкий, большой — настоящий русский медведь. В полицейской форме.

— Толкинутый, значит, да? — со смешком подметил мужчина, разглядывая ушастых существ на рисунках. — Знаем таких. В девяностых часто приходилось со всякими ролевиками общаться, что по лесам шастали… Держи свою принцессу-девицу-озорницу!

Это он говорил про Соню, нарисованную рукой очарованного художника. Да, она тоже выглядела особенно сказочно, хотя Денис старался передать достоверно каждую её чёрточку.

И таким же неземным вышел карандашный набросок портрета другой реальной женщины, на которой «дядя медведь» почему-то особенно заострил внимание.

— А это Галадриэль? — спросил он с каким-то настороженным очарованием.

— Нет, — с улыбкой отозвался Денис. — Это Варвара Ильинична. Директор нашей школы.

— Врун ты, — отозвался мужчина, усмехнувшись. — Таких красивых женщин не бывает! Уж тем более — директрис.

Денис пожал плечами, а затем отчего-то со сдержанным вызовом произнёс:

— Ну, прежде, чем обвинять кого-то, нужно проверить факты. — Денис даже чересчур смело глядит на полицейского, который смотрит на него с испытывающим интересом. И как будто вовсе не желает возвращать автору один из лучших его рисунков. — А Вы приходите к нам на день открытых дверей послезавтра, и увидите её своими глазами! Художественная школа имени Васнецова, должно быть, слышали.

— А я приду. — изогнув бровь, вдруг отозвался мужчина. — А это себе оставлю для сравнительного анализа. Не против?

Денис по-доброму хмыкает, наблюдая как полицейский аккуратно сворачивает лист формата А3.

— Как я могу быть против, товарищ…

— Полковник Добрынин Михаил Никитич. — добродушным басом отчеканил он, протягивая свою огромную ладонь для рукопожатия.

— Данилов Денис. Гик.

И парень по-мужски жмёт крепкую ладонь.

— И я обещаю, что не расскажу твоей директрисе, как мы познакомились, — вкрадчиво продолжил Добрынин, давая понять, что догадался, что подросток тут делает. — Ответь только, Дениска…

Но парень вдруг зачем-то выпаливает, не давая договорить товарищу полковнику:

— Она не замужем. И фанатка «Гарри Поттера».

Добрынин опешил сперва. А потом гулко рассмеялся, что стены как будто затряслись.

Договорились.

— Знаешь что, — говорит ему напоследок Михаил Никитич, прежде, чем пропасть в одном из кабинетов. — А ты приходи, сынку, к нам в отдел криминальным художником, а то наш специалист… Судя по его работам, у нас из подозреваемых — только куклы-маппеты.

Денис вежливо кивнул в ответ, а про себя подумал: «Какой фактурный дядька! Мне уж точно таким не быть. Прям титан, такой уж точно добьётся своего».

Он продолжал об этом думать и по дороге домой. И, видимо, выглядел настолько озабоченным, что даже от Софьи это не скрылось.

— Ты чего? — спрашивает она и кладёт свою прохладную ладонь на его лоб, что он тут же оживает. — Голова болит, кружится? Не тошнит? — говорит она как-то встревоженно, вероятно, подозревая сотрясение мозга.

На что Денис поджимает губы и как-то пасмурно отвечает:

— Нет, не тошнит. И на солёненькое тоже не тянет.

— Тебя? Разве не меня должно тянуть? — язвительно похихикала младшая Ивановна на его недоумённое лицо. — Ну, лет через пять-шесть, — но тут же посерьёзнела, когда парень аккуратно отвёл её руку. — Да что с тобой?

Денис молчит.

— Да что ты молчишь как пень?! — тыкнула его в бок девушка. Она не была (под стать своему ухажёру) деликатной.

— В том то и дело, что пень! — в тон отозвался юноша, что Софья даже опешила. — И пользы от меня столько же! А в тот раз так вообще!..

— «В тот раз»? Когда на нас «ярыч» напал?..

— Да. Тот гариллообразный футбольный фанат. — честно и непривычно резко признался Данилов, глядя в недоумевающие глаза Ильиной. — Когда я должен был драться за тебя, но в итоге застыл как… Как болван! Я ничем тебе не помог!

— Да как так?! — возмутилась Софья, немного нервно посмеявшись. — Ты не помнишь? Ты же меня так крепко схватил! Собой закрыл! — юноша со скепсисом посмотрел на младшую Ивановну: он-то понимал, как должны выглядеть и вести себя герои, о которых он столько прочитал. Но Софья продолжала:

— Ты мог бы убежать! Но выбрал меня!.. Как папа когда-то с мамой…

Денис всё ещё недоверчиво глядел на подругу, но она, пожимая плечами (с видом «а что такого?»), говорила:

— Он тогда первый раз в жизни в настоящей облаве участвовал. На настоящих бандитов, которые черепушек успели разбить столько, сколько яиц на пасху. Отморозки, короче… Ну и батя перес… струсил. Убежать хотел. В суматохе он незаметно улизнул, хотел угнать служебную машину. Но потом увидел как какой-то громила схватил маму за горло.

— И что же Иван Ильич сделал? Сбил его?

— Рацию бросил. — давя смех, отозвалась девушка. — Хотел ему по затылку попасть, а угодил прямо маме в нос, когда она уже от этого бугая отбилась…

Данилов зажимает рот рукой, чтобы не расхохотаться на весь автобус, представляя Василису Васильевну в этой ситуации.

— Я же знаю, что ты парень перспективный и башковитый, — вдруг снова хитро улыбается Софья, легонько щёлкая опешившего друга по лбу. — Поэтому береги голову, Дениска! — а потом быстро добавляет, будто надеясь, что он не расслышит. — За это я тебя и люблю.

Но Данилов расслышал.

«Значит, лет через пять-шесть» — нежно подумал он.

И отвернулся, чтобы девушка не видела его смущённую улыбку. И глаза, искрящиеся решимостью её веру в него оправдать, подтвердить и преумножить. Все силы готов вложить в это!

А ещё он готов взять на себя ответственность. Так он и сказал Ба:

— В общем и целом, это я не подумал. Эти… кхм, — он замялся, подбирая литературные определения.

— Негодники, — подсказала мягким голосом Зоя Семёновна без какого-либо укора.

— Да, они самые… — кивнул юноша неловко. — Я же знал, что они припрутся, опять начнут выделываться. Я должен был догадаться, что они докопаются до Сони, потому что она красивая! — выпалил юноша, не обращая внимания на непривычно смущённую улыбку подруги и нежную (и немного лукавую) улыбку бабушки. — Я должен был подумать о её безопасности, как гостьи и… Ба, я знаю, что драться нехорошо, но!..

Но Зоя Семёновна не дала ему договорить:

— Ты поступил правильно. — спокойно говорит бабушка, что подростки впадают в ступор. — По крайней мере, дед твой Коля так же сделал бы. — она потупила взгляд, как самая-пресамая примерная скромница, но в её аккуратной, похожей на изогнувшийся нежный лепесток, улыбке было столько кокетства!

— Зоя Семёновна! — с восхищением мурлыкает Софья, озорно сверкнув зелёно-карими очами. — Ради Вас устраивали дуэли? И много их было?

И кокетливая улыбка пожилой дамы стала какой-то меланхоличной, а смотрящий куда-то вверх взгляд по-девичьи влюблённым. Ах, эта юность! Ах, эти обьятия её любимого Коленьки, прижимающие её крепко-крепко к себе, когда они вдвоём, оступившись, покатились кубарем с высокого холма.

— Давно пора было щёлкнуть тех задир по носу: если нападаешь, будь готов, что тебе дадут отпор. — мудро заключила Зоя Семёновна, а потом добавила:

— Со школой мы уладим со Светланой Тихоновной. Скажем… Вы оба отравились местной шаурмой, прогуливаясь по городу. И вам надо отлежаться дня два.

— А синяк? — растерянно спросил Денис. Он, конечно, знал, что Боженька подарил ему понимающую бабулю. Но чтоб настолько! — И губа у Сони?

— Ты споткнулся и налетел на дверной косяк. Что неудивительно при бардаке в твоей комнате. — разведя руками, легко ответила Ба. — А Соня…

— Просто пережила свой обычный вторник, — отмахнулась девушка, потому что подобное было для неё более чем привычно.

Привычны для Софьи были и нотации Марьи. Действительно справедливые. И даже весёлые, ведь злилась старшая сестрица очень и очень смешно! Но по итогу — бесполезно. Марья долбила Софью как отбойный молоток, но та была подобна стальному — даже титановому! — монолиту. Тем более все эти нравоучения были бесполезны по телефону. Младшая Ивановна просто отстраняла от уха мобильный, пока старшая не проорётся вдоволь.

Но вечером следующего дня после драки случилось что-то удивительное, чего сестрица-озорница не могла проигнорировать.

— Ты настоящая или дипфейк? — шокировано глядя на недовольно играющую желваками Марью на экране смартфона, спрашивает Софья, позабыв о корректоре в левой руке, который неминуемо вылила почти весь на страницу тетради. Замазала аккуратно ошибки, называется!

— Это я тебя должна спросить, — грозно говорит старшая Ильина, нисколечко не запинаясь. — Я что, шутка для тебя? Пустое место? А!?

— Ну что ты, Марьюшка…- всё ещё растерянно отзывается Софья, незаметно ущипнув себя где-то сбоку. Больно. Не сон.

Во сне так не орут. И уши так в трубочку не сворачиваются. Младшая Ивановна уже смерилась с приговором — быть прибитой хоть не кулаком, так неимоверно сильной звуковой волной, но тут дали о себе знать заступники рода человеческого. То есть сослуживцы сестры.

— Это не смешно, товарищ капитан! — огрызается Марья Ивановна на кого-то, кто едва сдерживает свой заливистый хохот. — И ты, Адамян! — строго предупреждает она, очевидно, Глеба.

— Я просто привет хотел передать! — спешно оправдывается Круглый. — Привет тебе, девочка из колодца!

— Ты мне этот колодец всю жизнь вспоминать будешь? — очнувшись, отзывается Сонечка. — Подумаешь, засмотрелась на звёзды и провалилась!

— «Подумаешь»?! — с новой силой бушует Марья, но уже не так громко. — Да я тогда чуть не рехнулась, разыскивая тебя! А сейчас что?! Что ты натворила, изволь ответить!

— Марья, не вини Софью, это я!.. — хотел, было, заступиться за подругу Денис, но тут Зоя Семёновна аккуратно выхватывает телефон из руки девушки:

— Здравствуйте, Марьюшка, — говорит она очень мягко, нежно, приветливо и при этом с какой-то еле заметной хитрецой. Ведь Зоя Семёновна уже прекрасно знает, как сильно в семье Ильиных почитают старших.

И действительно, Марья мгновенно потухла, затихла и как-то виновато потупила глаза, прося прощения за свою несдержанность. И только играющие желваки выдавали её злость. Ну как так!? И дня не продержалась!

— А она обещала, Зоя Семёновна! Выходит, грош цена её словам? Как я могу доверять ей в большом, когда она даже такую мелочь не может соблюсти?! — слышат Софья и Денис, прильнув как можно плотнее ухом к двери, за которой скрылась Ба. — Опять мне краснеть за Софьюшкину свербигузость! Варвара Ильинична требует, чтобы я вышла на видео-звонок и дала ей понять, что даже на расстоянии у меня — как у опекуна! — всё под контролем!

— Ничего-ничего, Марьюшка, — отвечала Зоя Семёновна. — Меня тоже вызвали, так что будем краснеть вместе: вместе не так страшно.

Бабуля спокойно и неимоверно терпеливо разъяснила старшей Ивановне ситуацию и попросила не рубить с плеча. И прочее-прочее. А ещё она сказала то, о чём Денис давно догадывался, но боялся подтверждения того:

— Вы поймите, Марьюшка, — говорила Ба и как будто стыдилась своих слов. — Я же грешным делом подумала, что мой Дениска — трус последний. Он же постоянно раньше отхватывал от этих хулиганов и даже не пытался дать сдачи.

И юноша не смог сдержать эмоцию откровенной досады, но её мигом заслонил интерес, когда он услышал ещё какой-то третий голос. Мужской. Кажется, это и был тот давящийся сдерживаемым хохотом товарищ капитан.

— Ну, иногда отступить — тоже богатырский поступок. Что бы дала эта драка? Сломанные руки у Вашего художника?

— Как-то слишком мудро для Вас, Фёдор Сергеевич, — послышался сдержанный подкол Марьи.

— Да... Стоп! Чего?!

— Фёдор Соловьич? — как-то озабочено переспросила Софья, чуя, что с сестрой происходит что-то… Что-то!

И с какого всезнающего корня этот Фёдор лезет в откровенно семейный разговор?!

— Сергеевич, — терпеливо подсказал Денис. — Но явно не Бондарчук, судя по голосу. Но голос у него… Статный. Прямо как у того полковника, что на Варвару Ильинишну краш словил.

— Какого ещё полковника?! — ещё больше недоумевала Соня громким шёпотом. Но Денис не успел ответить, потому что снова заговорила Ба уже с нежной гордостью:

— Да, так и было. Денис берег себя для конкурса. Но сегодня... У меня камень с души свалился, понимаете? Я увидела, я поняла, что он готов защищать дорогих ему людей. Что он мужчина, понимаешь?

— Понимаю, — немного помедлив, ответила Марьюшка со вздохом. — Дениска не трус, он у Вас замечательный. Крепкий малец! Мне бы не хотелось, чтобы Вы думали, что это моя Соня так дурно на него влияет.

— Ох, она замечательно на него влияет, — с добрым смешком отозвалась Зоя Семёновна. — Он очень повзрослел!

— Ну да, ну да… С нашей Софьюшкой — год за три идёт, — посмеялась старшая Ивановна, на что младшая обиженно хмыкнула.

И вовсе не такая она катастрофа, какой её все видят!

— Поздравляю, ты теперь любимый зятёк, — съязвила Софья, поднимаясь, на ноги. — А в меня, как всегда, никто не верит!

— Да погоди ты, Сонь!.. — хотел, было, утешить подругу юноша, подорвался за ней и…

Споткнувшись об оставленный на полу этюдник, полетел вперёд.

Бабах!

С каким-то чересчур громогласным грохотом Данилов рухнул вниз, ненароком зацепив и одноклассницу. Благо, что он успел как-то вывернуться в воздухе, чтобы не придавить девушку собой.

Младшая Ивановна нерешительно подняла голову с его груди, завозилась в его объятиях.

— Я же велела тебе голову беречь, рыцарь, — произнесла она обескуражено.

Но как же крепко он её обнимал! И как ей было приятно прилечь на него, как на мягкую и теплую подушку безопасности.

— Что, треснулся? А я говорила, что так будет, — прозвучал позади вздыхающий голос Ба. Не злой. Не нравоучительный. Но подростки в какой-то неловкости боялись даже пошевелиться. — Как належитесь, приберитесь тут и — спать. Иначе я сама этим займусь!

— Нет, Ба! — Поспешил привстать Денис, немного отодвинув Софью. — Я же тогда ничего не найду потом!

— То-то и оно, — кивнула Зоя Семёновна многозначительно, привычно мягко улыбнулась и аккуратно прикрыла дверь.

А Денис и Софья продолжали — как пни — сидеть на полу и пялиться в дверной проём.

Потом они медленно поворачивают головы друг к другу. Смотрят на пунцовые щёки друг друга и какой-то… Волшебный блеск в глазах. А потом… Они прыскают, давятся смехом. И, в конце концов, просто заливаются хохотом, снова рухнув на пол и корчась от смеха. Так близко друг к другу, что их лбы соприкасаются.

— А ведь правда, — успокоившись, выдыхает Софья Данилову прямо в лицо и глядит на него так пристально. — Боишься состариться со мной? Я же, действительно, могу вымотать не хуже каменоломни.

— Не боюсь, — твёрдо отвечает Денис. — Я об этом мечтаю. Лет через шестьдесят. — он улыбается так же мягко-лукаво, как и Зоя Семёновна, когда Ильина заливается краской. — А каменоломню я не боюсь. Я же Данилов.

— «Мастер», — хмыкнула девушка.

— Я очень хочу им стать. Ради тебя тоже, потому что ты в меня веришь, потому что ты удивительная. И я знаю, что у тебя всё получится.

От этих слов Софье сделалось ещё теплее. То, что другие хлопчики в неё влюблялись за милую мордашку, за то, что она такая тонкая да звонкая, девушка давным-давно привыкла. Но Денис был первым, кто разглядел и полюбил в ней не только хорошенькую внешность, но и мозги в её буйной головушке. Всю Софью полюбил. Чисто полюбил.

Да и сама прагматичная и даже местами циничная младшая Ильина с каждым днём чувствовала всё отчётливей разгорающийся в ней ответный свет. Словно луна, отражающая сияние солнца. И всё яснее понимала, что без этого света ей уже не быть собой… Собой настоящей.

И так приободрённые друг другом Денис и Софья почувствовали, что готовы разгрести не то что многолетний творческий беспорядок, но и!..

Как оказалось, школу прямо в тот самый день открытых дверей.

Да, директриса Варвара Ильинична не стала «песочить» своих студентов, однако, смерив их еле зажившие ссадины и синяки оценивающим и крайне скептическим взглядом, стальным тоном поручила прогульщикам смыть все «художества» на стенах в коридорах и некоторых классах.

— Мы с тобой как две золушки, которых злая мачеха не пустила на бал, — съязвила Соня, остервенело оттирая замысловатые граффити со стены в кабинете химии.

И кто вообще додумался до такого и в таких масштабах?! В родной сочинской школе завуч Вазген Николаевич давно бы оторвал бы руки таким малевальщикам!

— Да, только голуби нам вряд ли помогут, — поддержал подругу Денис ответным смешком. — А вот один реагент — вполне. Погоди, я сейчас принесу…

Хорошо, думала Софья, хоть не в подземелье отправила. То есть в подвал. Но очень быстро пожалела об этом. Лучше уж в подвал! Потому что туда уж точно не сунулись бы придурковатые одноклассники Дениса со своими тупыми подколами, издёвками и пересудами. Пересудами о ней.

Софья замерла возле двери в коридор, удобнее перехватив ведро с уже мутной водой, но тут замерла, услышав:

— Вертихвостка твоя фея! Ты об этом знал, эльф доморощенный?

-Думаешь, на том фестивале она к тебе клеилась из-за того, что ей твоя мазня понравилась? Хах! Да чтоб ты знал, она всем парням глазки строила, чтобы те проголосовали за её ущербный проект!

— И вышло! Поступила же! С Виком в аквапарк «Мермэй» обещала сходить! И всем что-то! А бригаде нашей и самому Нику вообще поцелуй торчит!

— Не мели чепуху, — непривычно для себя твёрдо отозвался Денис.

Младшая Ильина приоткрыла дверь и в узкую щёлочку наблюдала: какое у Данилова лицо. Абсолютно равнодушное. Он не верил им. И Софья оценила это. Но и напряглась, когда самый рослый из задир перехватил Дениса как безвольное тряпичное пугало и встряхнул так, что солома бы полетела…

— Погоди-погоди, бро! Мы же тебе как пацаны пацану хотим глаза открыть. — тут долговязый достал из кармана телефон и, обнимая Дениса «как бы по-свойски» за шею, хоть Данилов отчаянно брыкался, буквально заставил его смотреть.

Девушка напрягла желваки, услышав собственный насмешливый голос. Она тогда не знала, что её снимают!

— Я — София Ивановна Ильина! Торжественно клянусь: за то, что если вы, мальчики, проголосуете за меня, я… Подарю поцелуй каждому из вас!

Тут Ильина отмерла и вылетела в коридор, бойко растолкав толпу мальчишек, обступивших несколько потерянного Дениса, и отпихнула от друга двухметрового задиру.

— Заткнись, балабол, пока я тебя в железного дровосека не превратила! — огрызнулась позеленевшая от злости Ильина, погрозив ведром в руках.

— А что, скажешь не так?! — не отступал долговязый. — Признайся своему дружку!

— А знаешь, почему она от тебя до сих пор не отлипла? — подзуживал Дениску ещё кто-то. — Потому что у тебя дружбан в «Битве Магов» работает, а она давно в этот цирк рвётся! Мы не поленились — связались с её одноклассниками из Сочи! Сонечка у них тоже ой как много крови выпила!

Девушка настороженно обернулась к Данилову, чтобы увидеть его смятение.

— А я разве вам должна? — старалась не потерять лицо Соня. И у неё это получилось. Но глаза так шало блестели! — Мы же ещё в Сочи рассчитались, разве нет? Или у вас склероз?

Хулиганы, было, подготовили губы, чтобы «взыскать положенное». Но от этих слов выстроившиеся чуть ли не гуськом перед девушкой (как перед корытом с водой в жару) и Денис растерянно переглянулись. О чём это она? А Софья лишь самодовольно ухмыльнулась: настал её черёд предъявлять доказательства.

— Сейчас-сейчас! — деловито осадила она пылких юнцов, быстро пролистывая галерею. — Во! Нашла! — она развернула экран к недоумевающим зрителям.

— Ну и что? Да, помню, ты провела нас на ту голубятню… Но при чём тут?!..

— А ты глаза разуй! — перебила нахально Соня, суя Нику телефон прямо под нос. — А это что?!

— Ну, голубки у нас изо рта пьют! — ответили чуть ли не хором мальчишки.

И Денис едва сдержал смех. Да, он всё понял.

— Чмок-чмок, пташка! — послышался нежный голосок самого Ника на видео.

— Я же не обещала лобзать каждого лично. Чай не Пасха! — гаденько захихикала Софья, как она всегда делала, подначивая старшую сестрицу, зная, что она уж точно ей ничего не сделает. — И Вику передайте, что мы забились сходить в «Мермэй», да его, вот же незадача, переименовали месяц назад в «Царство Водяного» — это же совсем другое дело!

И «коллекторы», ни солоно хлебавши, отступили, кажется, не до конца осознав как круто их одурачили.

А Данилов с Ильиной остались наедине. Софья непривычно несмело подняла взгляд на друга. Денис смотрел на неё так, как никогда не смотрел…

— Вот, — отводя взор в сторону, Денис достаёт из кармана пузырёк с растворителем. — Капни на тряпку, только сначала перчатки надень. А я пойду соседний класс мыть.

И вот он уже развернулся к ней спиной. Прошёл метра два. Такой… Гордый. Далёкий. Софья сперва привычно подумала: «Ну, значит, так тому и быть. Забуду, как всегда... Идём дальше», но…

Уже приоткрыв дверь в кабинет химии, младшая Ильина вдруг… Подрывается!

Она обнимает парня со спины и сжимает так сильно, словно хочет, чтобы он буквально выплюнул застрявшую в горле обиду, как попавшую не в то горло вишнёвую косточку. И, кажется, впервые в своей жизни произносит:

— Прости меня.

Денис даже начинает кашлять от неожиданности и того, что Соня стиснула его уж очень крепко.

— Я… Я… — хочет начать Ильина, но не может. Прямо как Марья при виде камеры.

— Схитрила. Я понял, — отзывается Денис. Ему очень хочется накрыть её холодные ладони своими тёплыми. Ощутить и подавить мелкое дрожание в них. Но юноша сдерживается.

— Выходит, помогли голуби, — отзывается девушка со смешком, шмыгая носом.

Но все прочие слова, как назло, будто связываются в её глотке в тугой комок, который она не может ни проглотить, ни выплюнуть. Чувствуя, что ещё немного, и она — вот стыдобень-то! — расплачется, девушка требовательно выпаливает:

— Ну, обними же меня, остолбень! Ты же видишь, как мне не просто!

— А мне показалось, ты хотела извиниться, — тяжко вздохнул юноша.

И, мягко расцепив стиснувшее его кольцо рук, он медленно поворачивается лицом к девушке, но смотрит поверх неё, боясь встретиться с ней взглядами. Иначе точно растает. Денис осторожно обнимает её за плечи, кладёт подбородок на её макушку. И нежно гладит по спине.

Софье так много хочется сказать Денису. Что она не обманывала. Его не обманывала. Что она никогда не встречала мальчика, похожего на него. И умного, и доброго, и понимающего. И храброго! Ей, правда, интересно с ним и ей, правда…

— Нравятся твои картины, — хриплым голосом произносит девушка совершенно искренне. — Мне всё твоё нравится. Просто потому что это твоё.

— Может быть, я мазохист, но с тобой у меня та же фигня, — говорит он всё ещё сдержанно. Вернее, пытается всеми силами таким казаться. И радуется, что у него нет хвоста, который мог бы радостно вилять от ласковых прикосновений и слов подруги.

Она робко отстраняется от него, поднимает взгляд. Денис берёт её за руку, осторожно осматривается по сторонам: не наблюдает ли кто за ними, чтобы потом хорошенько почесать языками.

И уводит в класс, плотно прикрыв за собой дверь.

— Так что там с «Битвой магов»? — спрашивает Данилов серьёзно, скрестив руки на груди. — Я думал тебе Марья и Светлана Тихоновна запрещают такое смотреть. "Это же грех", разве нет?

— Ты точно сперва это хочешь узнать? — попыталась, было, отвертеться Софья, но тщетно:

— Сонь. — обрывает её Денис со вздохом. — Если я, правда, не твой болванчик, а парень — будь со мной честной! Не юли!

Софья опешила на миг: она не привыкла быть полностью честной даже с самыми близкими. Ведь если бы они знали обо всех её проделках… Ой, что бы тут было! Домашний арест лет до тридцати — точно! Или монастырь! Хотя нет. Мама пожалела бы монахинь, у которых и без взбалмошной Софьюшки искушений предостаточно.

Но Денис и так мирился со многим, с чем не обязан.

И он точно заслужил награды за свою стойкость.

Поэтому младшая Ильина вдруг лукаво поджимает губы, что Данилов как-то теряется, отступает назад — к открытому окну, когда она наступает прямо к нему. Но быстро берёт себя в руки. И Софью тоже, когда она, сложив губы трубочкой, потянулась к его губам.

— Стой-стой-стой! — поспешил осадить её юноша. — Ты, между прочим, сейчас опять торгуешься! Не выйдет! Говорю же: давай по-честному!

— И ничего я не торгуюсь! — отозвалась Соня, хотя признавала, что Денис зрит в корень. — Я просто хочу тебя поблагодарить!

— Да не уже ли? Не надо меня этим ни благодарить, ни подкупать! — возразил пылкий художник.

— Я не пойму, я что, тебе не нравлюсь?! — уже по-настоящему возмущается девушка. Да другой бы уже!..

Но Денис непреклонно и смущённо выпаливает:

— Да ты не представляешь: насколько ты мне нравишься! Вот настолько, что я себе на горло наступаю сейчас: я тоже не каменный! Но правильно — целовать, когда просто хочешь целовать! А не как какой-то бонус послушному щенку!

И Софья вновь поджимает губы. С досадой.

Ладно. Она расскажет. Как есть.

Она цокает языком. Поправляет растрепавшиеся распущенные волосы за раскрасневшиеся уши. И снова достаёт телефон. Садится на подоконник, а Денис — рядом с ней. Ильина быстро пролистывает галерею, но Данилов успевает разглядеть среди множества фото одно повторяющееся лицо. Мужское.

Нет, парень не ревнует. Но напрягается. Что она опять удумала?

Соня находит и включает видео. Фрагмент одного из выпусков «Битвы магов». Пока шло интро и предисловие от ведущего, девушка объясняла:

— Я во всю эту чушню не верю, ты не подумай.

Денис кивнул, ведь он тоже не верил, а его друг просто был стилистом на шоу: создавал «конкурсантам» соответствующие и притягивающие к экрану зрителей образы. Ведь всякая ерунда всё же должна быть привлекательной, чтоб её покупали, заключил Денис.

— Просто как-то у подружки на ночёвке включили, чтобы поржать, а тут…

— Встречайте!

Девушка скоро пихнула парня в бок, когда послышался зычный голос комментатора.

— Наш следующий участник — победитель пятого сезона «Битвы магов» и, возможно, финалист десятой — Белый маг Светозар!

Лицо этого Светозара засветилось под лучом софита крупным планом. Данилов опешил снова, недоумённо сморщившись.

— Ага, — подтверждает его догадку Софья, выразительно блеснув глазами. — Скажи, похож?

Художник поставил видео на паузу и аккуратно забрал телефон из рук девушки, чтобы получше рассмотреть. Он достал свой мобильный и стал пролистывать свои фотографии: те, которые делал летом в Сочи. Когда был в гостях в доме Ильиных, и Марья вытаскивала пухлый семейный альбом, чтобы «познакомить» юношу с их родителями. И показать, как Соня похожа на молодую маму, а она сама — на отца. Фото двадцатилетней давности были немного пожелтевшие, но не засвеченные, поэтому лица на них были видны очень чётко.

— Точь-в-точь. — шокировано выдохнул Данилов. — Даже очками это не скрыть. Н-но… Что с того? — попытался он рассуждать логично. — Мало ли похожих людей? Посмотри на актёров в некоторых сериалах… К тому же, твоему отцу полтинник, а этому — не больше тридцати!

— А ты послушай дальше! — не унималась Софья. — Да он же в интервью своих папанькино детство описывает! И детдом, и мамашу-кукушку! Даже ту историю, когда его старшаки в шкафу заперли, а он их потом к матрасам ночью пришил!

— Да с кем в то время такого не бывало! — справедливо парировал юноша.

— А история как он чуть дом на колесах у приёмной бабки-хипповки чуть не сжёг? А как он по лесам с отшельником прятался и выживал, когда убежал от мамки? Это батя только нам рассказывал! Только жене и дочерям! Журналюги это раскопать не могли.

— Но должно же быть этому разумное объяснение, — вглядываясь в экран, отозвался Денис.

— Вот и я о том же! — активно закивала Софьюшка. — Хочу лично с ним встретиться и разузнать: почему у этого моложавого хлыща папанькина морда лица и откуда у него эта инфа!

— А почему ты Марье об этом не сказала?

Девушка лишь цокнула языком:

— Думалось мне, она бы и не дослушала, а портупеей отцовской, как грозилась, отчихвостила. Знаешь, как её от этих экстра-олухов триггерит? У нас же бабуленция деда оттого и бросила, что ей там кто-то что-то нагадал, и она в ту языческую секту убежала!

— Это когда Илья Иваныч по службе с места на место переезжал, Галина Калиновна с ними сошлась? Как их там? «Священный народ»? — припомнил Денис. — И дядю Ваню тогда ещё маленького увела с собой. Так, вроде, Светлана Тихоновна рассказывала. И что Илья Иваныч искал их по всей стране, а в итоге нашёл сына в детдоме.

— Ну, да-да! А от бабуленции след простыл! Видать, на волке в лес ускакала! — отозвалась Софья с раздражением и сарказмом. — К «священному» ветру, солнышку, травушке-муравушке, русалкам, лешим и прочей чушне… Ну, ты знаешь!

— Вообще-то, я толкинист, а не придурок. Да и в самом Средиземье!..

— Да знаю я! — прервала Софья «ой всё»-жестом намечающуюся лекцию. — Я об этом три дня назад слушала два с лишним часа! — она по-доброму рассмеялась, вспоминая словесные баталии «ботаников». — Так что, проводишь ли меня в Мордор, о храбрый хоббит?

— Раз такова моя миссия, — с улыбкой отозвался юноша и всё же решился аккуратно приобнять младшую Ильину. А она и не против. Она мягко улыбается ему, безмолвно благодаря за поддержку, и наклоняет голову, чтобы положить её на его плечо.

Но вдруг они оба вздрогнули — даже чуть не свалились с подоконника! — от дикого окрика с улицы и обернулись:

— Варвара Ильинична!!! Вас тут какой-то полковник Добрынин спрашивает!!! С цветами!!!

Директриса стояла прямо под окном. По-праздничному элегантная и строгая в своём «парадном» серо-серебристом брючном костюме, расшитом узором, похожим на птичье оперение. Действительно, сова. Однако, ни прозвище, ни подчеркивающий его наряд, совсем не делали Варвару Ильиничну комичной, как это бывает с другими. Она всё равно оставалась «леди-совершенством» отечественного разлива. С длинной льняной косой так изящно заплетённой, что глаз отвести нельзя.

Но сейчас Соня смотрела не на красоту директрисы, а на того, кто уверенно к ней приближался, вооружившись большим букетом нежной сирени.

— Откуда вылез этот медведь?! — сквозь зубы процедила Ильина. — Только не говори, что это и есть тот самый «статный дядька»!

— Он самый, — изумился реакции подруги Денис, узнав в госте Михаила Никитича. — А ты откуда его знаешь?

В ответ Софья сверкнула на юношу своими тёмно-зелёными очами и соскочила с подоконника, вылетела из класса словно пуля. Данилову только и оставалось, что со всех ног бежать за ней. Опять.

— Ты опять ничего не объясняешь! — подхватив девушку под локоть, шикнул на неё Денис несколько раздражённо. — Так нельзя!

Младшая Ильина оскалилась, но не на него, а на свои воспоминания. О том, как отец отзывался об этом полковнике Добрынине.

— Дениска, этот человек — интриган и гордец! Полковник-уголовник! — прошипела девушка, выдернув свою руку из хватки парня. — Это из-за него слух пошёл, что родители — коррупционеры и «оборотни»! Хотя у самого рыло в пушку! Да что там — в пушку! В де!.. — но договорить она не успела, потому что Денис зажал ей рот. Потому что Соня практически перешла на крик.

— Допустим! — не стал перечить юноша, хотя первое впечатление о полковнике не давало поверить услышанному до конца. — А сейчас ты что хочешь сделать?

— Говоришь, он в Варвару Ильиничну вкрашился? — шало усмехнувшись, отозвалась Ильина. — Так я ей расскажу: какой он «герой»!

И с этими словами она вновь кинулась бежать! А ещё Марью называла импульсивной дурындой! Денису только и оставалось догонять. Он такими темпами спринтером станет! Да что там спринт! В пятиборье сможет участвовать с такой-то тренировкой!

А Софья бежит и бежит, расталкивая локтями мальчишек в костюмах скоморохов.

Её буквально гнала паника! И злость! И паника!

Вот спина директрисы прямо перед ней! Нужно отвлечь Совушкину от этого мужика с сиренью! И!..

Тут — как в старой-доброй комедии — случается «домино».

Мчащийся за младшей Ивановной Денис (привычно) спотыкается, летит вперед — врезается ей в спину и валится вместе с ней, попутно роняя и директрису, а та — подошедшего к ней и не успевшего и слова вымолвить Михаила Никитича. А Добрынин плюхается на спину (в новой кожаной куртке) прямо на асфальт, раскрашенный, как оказалось, не до конца засохшим граффити. Но зато приобнимая (разумеется, чисто инстинктивно!) так удобно лежащую на его широкой груди прекрасную женщину. С неземными серо-небесными глазами так по-девичьи растерянно и удивлённо — ещё бы! — глядящих на него.

Михаил Никитич приподнимает голову, чтобы поверх головы Варвары Ильиничны посмотреть на того, из-за кого ему так свезло. И видит знакомое лицо — своего «свата-художника».

Варвара Ильинична тоже как будто приходит в себя и мрачнеет, её очи становятся похожи на серое грозовое небо, сверкающее молниями. Она приподнимается и хочет обернуться, но:

— Ай-яй!!! — вскрикивает полковник и как будто бы машинально вновь крепко прижимает директрису к своей груди, накрывая её голову душистой сиренью, что женщина чётко слышит его учащённое сердцебиение. Такое знакомое.

И этого мгновения хватает, чтобы Данилов на удивление ловко подскочил на ноги и, подхватив свою растрёпанную (занавешенную длинными чёрными волосами) подругу, убежал прочь, растворяясь в нарядно разодетой толпе школьников и взрослых.

-Что такое?! Где болит? Ребро? — спрашивает директриса встревоженно, боясь пошевелиться, чтобы не причинить полковнику ещё больший дискомфорт, а он сквозь кряхтение усмехается и отвечает:

— Да тут… Твоё колено…

— Ах, прости! — смущённо сообразив, отзывается женщина и убирает свою ногу с больного мужского места.

Она аккуратно встаёт, не отрывая взволнованный взгляд от его как будто слишком довольной физиономии. А он ещё мгновение смотрит на неё снизу вверх, любуясь. Её стройными ножками, лебединым станом и царственным лицом, обрамленным выбившимися из косы волнистыми льняными прядями. Ещё и солнце так подсветило эту женщину, что она как будто засияла неземным — звёздным — свечением.

И Михаил Никитич зачем-то говорит Варваре Ильиничне об этом, на что она отвечает уже ровно, но с какой-то лукавой едва заметной улыбкой:

— Это Вы головой треснулись, вот у Вас перед глазами пятна и плывут.

— Как же ты холодна, жёнушка, — тихо усмехается Добрынин, что его вряд ли кто слышал. Но Варвара с осторожностью озирается, чтобы убедиться в этом.

Совушкина хочет помочь ему — ему! Двухметровому и почти стокилограммовому дяденьке! — подняться. Но Добрынин принимает её руку лишь для того, чтобы ощутить: какая она нежная и тёплая. И для того, чтобы убедиться, что на безымянном пальце есть обручальное кольцо. Есть.

То самое. Которое сам Добрынин подарил ещё двадцатилетней Варварушке. Двадцать с лишним лет назад. На их фиктивную свадьбу.

— Это Вам, Варварушка, — приятным баритоном достаточно ласково произносит полковник, протягивая директрисе, пожалуй, чудом не смявшийся букет. — Я ведь правильно помню, Вам нравится сирень?

— Не слишком ли Вы фамильярны, товарищ полковник? — отозвалась директриса отстранённо, но цветы приняла.

А ещё отметила оставшуюся при Михаиле Никитиче с давних пор интересную особенность его голоса и его органики: на удивление, он не звучал нахально и вёл себя очень даже тактично и сдержано. Но в каких-то мелочах нет-нет, да промелькнёт какая-то претенциозность. Но претенциозность достойная. Достойная настоящего мужчины.

— Уж простите мне это, — отвечает он с мягкой усмешкой. — Просто я тут давеча голову зашиб. Счастье, знаете, свалилось на меня такое, что опомниться не могу.

Варвара Ильинична смотрит на него снизу вверх своими глазищами. Было в них что-то таинственное и даже угрожающее. Мол, не стоит переходить черту.

Добрынин хмыкает, вспоминая, их первую встречу и ровно такой же взгляд. И надо ли говорить, что тогда никто не зашёл за рамки дозволенного? Они даже не целовались. Да и виделись всего раза три-четыре. И разумеется, не смогли узнать друг друга получше. Просто в итоге каждый получил, что хотел. Варенька сбежала из-под опеки авторитарной (и даже жестокой) приёмной матери, вооружившись свидетельством о браке и статусом «замужней» женщины (хотя, настоящей женщиной она тогда ещё стать не успела). А Михаил Никитич смог без лишней головной боли скоро усыновить осиротевшего десятилетнего Федю.

Но сейчас Варвара Ильинична недоумевала: почему этот уже полковник снова пришёл к ней. И оттого инстинктивно напряглась. Как птица, чувствующая нутром, что её хотят подстрелить.

Но нужно сохранить лицо. Лицо беспристрастной и держащей всё под контролем директрисы. С которой можно разговаривать только на «Вы» (или лучше на «Ваше Величество», но времена не те, как ни жаль).

Ах, точно. Она же директриса школы. Вот оно что.

— Так чего вы хотели? Ребёнка пристроить? Обычно этим жёны занимаются.

Но Михаил Никитич твёрдо отсекает, и Варвара на мгновение почему-то чувствует облегчение:

— Я не женат. Да и мой оболтус уже переросток. — добавляет он с добрым смешком.

— Тогда зачем? — спрашивает с ещё большим подозрением Варвара Ильинична. И полковник это понимает и принимает, даже поддерживает.

И отвечает по-армейски чётко:

— Я узнал, что у вас тут учится дочка моих давних друзей. Ильина Софья Ивановна.

И в доказательство выуживает из внутреннего кармана куртки фотографию. Пожелтевшую, местами подклеенную скотчем. На фото моложавый Михаил Никитич. Да, это точно он. Варвара помнит его таким. Одной рукой Добрынин прижимает к себе гитару, а другой — по-братски приобнимает такого же молодого Ивана Ильича, а над ними, встав на лавку позади, высится тоненькая Василиса. «Рожки» ставит. И Василиса эта — точь-в-точь своя младшая дочь.

— Это та, которая сирота, — говорит Варвара с едва заметной трещиной в голосе, читая надпись на обороте, выведенную явно мужской рукой: «Моему названному брату на долгую память, 1 мая 1997 года»

— Да, знаю. Такова уж наша судьба служивая. — пожимает Михаил Никитич плечами. В каждом движении читается сдержанная досада. Кажется, ему действительно жаль. — Вот, зашёл узнать: как она поживает. Может, помощь нужна.

— Это из-за недавней драки?

Добрынин даже несколько опешил:

— Так Вы в курсе.

— Конечно. — ровно отвечает она, но вместе с тем задумчиво отводит взгляд. — Что я, побои от падения не отличу.

Снова прозвучала эта неутешительная трещина в голосе. Другой бы не обратил на неё никакого внимания. Но Добрынин же на то и полицейский, чтобы примечать не самое очевидное.

Полковник словно читал её как открытую книгу, и Варвара это осознавала. Но почему-то не могла понять, почему её это не раздражает.

— Вы ещё и испачкались, — вдруг деловито замечает директриса, косясь на цветные пятна на широкой спине чёрной кожаной куртки. — Нужно скорее стереть полиуретановую краску, пока она окончательно не высохла. Пойдёмте, в художественном классе есть нужный реагент.

Добрынин кивает и уже готов последовать за Варварой Ильиничной хоть куда. Но ещё он помнит о младшей Ильиной. Женщина считывает его немой вопрос и, высмотрев в толпе одну из самых бойких учениц, подзывает к себе:

— Настасья! Подойди!

— Да, м… мадам! — отзывается смешливая шестнадцатилетняя девчушка с ясными глазами и двумя длинными светлыми косичками.

Михаил Никитич смерил ту профессиональным взглядом и понял, что эта Настасья ну очень похожа на свою директрису.

— Будь добра, найди Ильину. Скажи, что друг семьи пришёл её навестить. Мы будем ждать в мастерской.

— «Мы»? — изогнув чёрную бровь, с улыбкой переспросил Добрынин. На что девчушка коротко хихикнула, поджимая губы, а Совушкина отозвалась достаточно холодно и даже самодовольно:

— Конечно. Вряд ли Вы разбираетесь в растворителях, только материал испортите.

— Так что Вам без Варвары Ильинишны никуда теперь, — не удержалась Настасья, давя улыбку. В ответ на это полковник по-дружески подмигнул девчушке, а директриса строго-гневно зыркнула, словно метнула молнию, но Настасья уже убежала прочь — искать непутёвую одноклассницу.

До мастерской мужчина и женщина шли стремительно и молча. Но при этом Михаил Никитич, косясь на Варварушку, не мог не отметить, как она аккуратно прижимает к себе сирень. И прячет в нежные гроздья сдержанную улыбку. Одними уголками губ. Возможно, другой эту улыбку даже не заметит.

В коридорах полным-полно учеников, которым не особо-то хочется участвовать в праздничной кутерьме. Но под полярным взором директрисы, они, как правило, приходили в движение и бежали искать себе хоть какое-то дело. Попутно (не совсем по-детски) шушукаясь за спинами полковника и директрисы.

— Пришли, проходите, — объявляет Варвара Ильинична, подходя к нужному кабинету. Они вдвоём входят, и женщина прикрывает дверь. — Раздевайся, — по-деловому велит она, и даже не тушуется, заметив какой-то чересчур озорной блеск в глазах полковника. — То есть куртку снимай.

— Я так и понял, — легко отзывается Добрынин, выполняя повеление.

Он даже повернулся к женщине спиной, чтобы не смущать, но с её стороны послышался только тяжкий вздох (с таким обычно ещё и глаза закатывают) и цоканье языком.

— Рубашка.

Добрынин выпускает полы рубашки и, сняв и её, видит нехилое розовое пятно в нижней части.

А Совушкина глядит на его обнажённую спину и глаз не может оторвать. Огромный цветной Змей-Горыныч пронзёный золотым крестообразным копьём и оплетающий извивающимися головами чернильно-окровавленное древко, ужасно знаком ей!

— Прикольный дракон. Где набивали?

От неожиданности Варвара и Добрынин оборачиваются как-то слишком резко. И видят в дверном проёме добродушно улыбающегося Дениса, а за ним несколько смущённую Софью.

— А, да это так, — отзывается Михаил Никитич с осторожностью: как бы не сказать ребёнку лишнего. Тем более при таком строгом педагоге, который прожигает полковника испытывающим взглядом. — Бурная молодость следы оставила.

А Варвара, посчитав, что тушуется ученица от полуобнажённого вида полковника, поспешила вытащить из шкафа рабочий художественный фартук — хорошо, что нашёлся такой, что был полковнику в пору. Михаил Никитич благодарно кивнул, отдал Варваре рубашку и поспешил одеться хоть во что-то.

А Софья всё это время глядела потупившимся взглядом куда-то в сторону. На копию статуи Давида. И сама чувствовала себя отчасти юным Давидом перед лицом, должно быть, великана Голиафа. И как бы Денис не убеждал подругу, что Добрынин больше похож на былинного богатыря, чем на воплощение гордыни и тщеславия, младшая Ильина оставалась при своём.

И стоящий на соседнем столике горшок с геранью так и соблазнял Софьюшку, словно безмолвно прямо-таки умолял: «я хочу летеееть! Лететь прямо в эту лживую мооордууу-уу! Помоги же мне!». И у девушки страсть как руки чесались помочь этой несчастной герани, уж так её воспитал папанька! Однако Денис держал эту страстную «руку помощи» в своей очень крепко.

Вообще, если бы не Денис, Соня бы ни в жизнь не явилась сюда.

Но он её каким-то образом убедил. Пока она жадно глотала воду, осушив чуть ли не половину кулера.

Юноша перегородил ей дорогу, чтобы она снова не убежала, и вполне резонно говорил:

— Допустим, он пришёл из-за тебя тоже, я не спорю. Но тогда тем более надо показаться! Как говорится, сам Бог велел!

— Ты сдурел?! Да я, если увижу этого медведя!.. — и Ильина злобно отвешивает подзатыльник кулеру, который отчего-то пожадничал налить ей ещё воды, хотя мог бы! — Дай циркуль! Пырну его! — говорит она с таким шалым взглядом, что Денису становится не по себе, но он по-мужски держится:

— Спокойно, Сонь, просто ты не на те кнопки жмёшь.

— Тоже мне, знаток кулеров. — язвит девушка, не зная куда деть распекающую её злость, глядя на то как спокойно Денис справляется с этим «Али Гусейном — человеком бассейном» недорезанным.

— Допустим, так, — продолжал не спорить Данилов, протягивая подруге полный пластиковый стаканчик. — Но ты попробуй успокоиться и подумай сама. Просто пей тихонько и думай. Говоришь, он давно ищет доказательства того, что Ильины живы?

Софья медленно пьёт, нервно сминая пластиковый стаканчик, и утвердительно кивает.

— Тогда, вполне вероятно, Добрынин пришёл на тебя посмотреть и убедиться в верности этой теории.

Софья посмотрела на него с удивлением, а потом с озарением. А ведь правда!

— Может быть, он тоже в курсе про «Мордор» и Светозара или знает ещё что-то, чего вы с Марьей не знаете? В конце концов, он московский полковник и… — рассуждает Данилов, а Ильина, понявшая ход его мысли продолжила:

— «Высоко сидит, далеко глядит». Тогда… Если я притворюсь несчастной сироткой-дурочкой, а он, возможно, захочет приблизить меня к себе, чтобы «выманить» родителей…

— Может быть, тогда дело сдвинется с мёртвой точки. — поддержал Денис. — Только вести такую игру очень рискованно.

— На жучки всё время придётся проверяться, — пробубнила, кивнув, девушка, но по лихорадочно блестящим глазам юноша понял, что она уже приняла решение и видит грядущую выгоду. — Ты же мне поможешь?

— С жучками? — неловко пытается пошутить Денис, но, видя, что ей совсем не до смеха, ласково гладит большим пальцем тыльную сторону её ладони в своей руке. — Я буду рядом.

И пока Варвара Ильинична и Денис подбирали подходящий и не столь убийственный реагент, «бедная сиротка» с МХАТовским запалом рыдала на плече полковника.

Наблюдавшая со стороны директриса даже распереживалась: не нужно ли звать медсестру с успокоительным: так натурально ученица надрывалась! Но сдержала себя. Не всем же быть нетающими айсбергами вроде самой Варвары Ильиничны.

А Михаил Никитич действительно ласково гладил девушку по волосам, пока она не выплакала всю выпитую от стресса воду.

Затем Добрынин принялся вспоминать разные забавные случаи из совместной с её родителями — тогда ещё милицейской — молодости.

И Софья заливисто смеялась над ними! Начала, конечно, скромно и наигранно, но чем дальше, тем искреннее. Надо же! Держи себя в руках, Сонечка, не смей поддаваться обаянию этого квадратного увальня!

Какие-то истории она слышала, какие-то нет, но не поверить в них не могла: так достоверно полковник передавал поведение Василисы и Ивана!

И про то, как Иван, сдавая нормы ГТО после бурной ночи-вечеринки с богатым южным застольем, набил шишек, пожалуй, столько же, сколько давеча выпил рюмок (а выпил он немало)! И про то, как Василиса однажды скрутила банду преступников одним лишь крепким рушником! И про то, как они втроём — не очень трезвые — горланили песни под окнами начальника отдела, когда тот почти уволил их за слишком свободную манеру ведения дел. Мягко говоря.

— Думается, князю Владимиру таких рулад не пели, как мы тогда Петровичу. Ничего его не брало! И тут Ивану это надоело, и он начал вместо дифирамб петь не-совсем-лексически-потребные частушки про то, как шеф жене изменяет с дояркой на сеновале. Точно вся округа слышала, потому-то Петрович и пере… Ой!.. — осёкся мужчина, словив на себе тяжёлый взор своей «Совушки». — Какие я непедагогичные вещи рассказываю… А ведь я сам преподаватель!

— Да? — явно скептически отзывается Варвара, изогнув изящную светлую бровь.

— Да. — пожимая плечами, просто отвечает Добрынин. — Занесло. Дурной пример заразителен, знаете ли. Да и мой творческий склад ума, а вместе с тем природный талант к языкам и обаятельная натура как-то вклинили меня в эту стезю. Мне не очень-то хотелось, но как-то попривык.

— Вы ещё забыли упомянуть свою чрезмерную скромность, — саркастично добавила Софья, сощурившись.

— Так на то она и скромность, — резонно подметил Михаил Никитич, стараясь не выдавать своего веселья. — А у тебя ещё и язык острый как у Ваньки, Софьюшка. — сказал он, задумчиво хмыкнув.

— Смотрите, не порежьтесь, — не сдерживается девчушка. Но Денис взглядом осаждает её: будь осторожна! — Тоже хотите сказать, что этот язык меня до добра не доведёт? Скорее, я окажусь там, где папанька сейчас? На дне морском.

Варвара Ильинична насторожилась, чувствуя, что разговор ушёл куда-то не туда. А ещё она прекрасно видит, как пальцы её ученицы бьёт мелкая дрожь. Вполне себе настоящая.

— Зачем же? — немного прокашлявшись, говорит полковник, отводя взгляд и задумчиво приглаживая усы. — Соображалка у тебя тоже, видать, Ванькина. С такой из любой беды выпутаешься.

Софья и Денис поняли: вот оно. Прощупывание.

Сейчас главное — быть максимально убедительной, а, значит, искренней. Поэтому младшая Ивановна выбирает, пожалуй, самую свою любимую и наиболее эффективную стратегию: «одна ложь и две правды».

— Только никакая хитрость ему не помогла в тот раз… В таких авариях не выживают, я же своими глазами видела… — отозвалась девушка, проглатывая так кстати подкативший ком в горле. А потом горько хмыкнула, понимая, о чём ещё хочет спросить, но не может к тому подвести, мужчина. — Мне тогда было одиннадцать. И сестрица моя, конечно, пыталась накормить меня сказками, что родители, возможно, живы. Мне кажется, она сама в это поверила, но ведь нет никаких доказательств! Да и родители… Они бы подали знак. Они же не сволочи.

— А вдруг сестра права? — достаточно доверительно, но вкрадчиво, как-то по-медвежьи, произносит Михаил Никитич. — Вдруг Ваня с Василисушкой спаслись… Каким-то чудом.

Софья бескомпромиссно отрицательно покачала головой. Мол, нет. Не может быть. И всеми силами пыталась подавить раздражение. Да и ещё фикус в красивом и очень увесистом горшке так соблазнительно стоял прямо у девушки под рукой.

Ещё сильнее напряглась и Варвара, кажется, окончательно понявшая, для чего на самом деле пришёл этот полицейский.

— Михаил Никитич!.. — не громко, но весьма повелительно окликнула она Добрынина. — Ваша куртка в норме. Ни пятнышка. — с этими словами она легко бросила ему вещь, а он ловко поймал. — А вот рубашке уже ничто не поможет, — добавляет она без капли сожаления.

Добрынин посмотрел на Совушкину многозначительно, изогнув бровь.

— Хорошо, застегнусь плотнее, по самое горлышко, — хмыкает он. — Как Вы, Варварушка.

Директриса метает в него холодный и колючий — как наикрепчайший сибирский мороз — взгляд. По-настоящему царственный.

Но и сам Добрынин был не лыком шит.

Он накинул на себя куртку, выудил из-под неё фартук и, как обещал, застегнулся.

— Я Вас провожу, дядь Миш, — очень дружелюбно, что Денис даже опешил (да она же брешит — как дышит!), говорит Соня, соскакивая с подоконника. Нужно же доиграть роль.

И полковник благодарно кивает.

Уже у ворот школы, Добрынин вдруг говорит то, от чего Софья напрягается:

— Погоди, я хочу тебе кое-что вернуть.

Младшая Ивановна не понимает, но пытается сохранить своё глуповато-кукольное выражение лица. А полковник с какой-то горькой ухмылкой смотрит на массивный серебряный перстень на своей руке. И снимает его, протягивая Соне.

Ильина смотрит на перстень в своей ладони с изображением солнца и луны с некой… опаской? А вдруг там жучок? Как проверить? Вот был отдать эту штуку дяде Игорю — лучшему часовщику в Сочи и настоящему волшебнику по части любых механизмов и устройств!

А Добрынин снова достаёт старую фотографию и показывает девушке:

— Видишь? Вот он, на моей руке. Этот перстень твой дед подарил. Мне и твоему отцу такой же. Мы с Ванькой эти перстни носили в знак нашей братской клятвы... Ты знаешь, что я крёстный твоей старшей сестры? Как она, кстати?

Софья насторожилась. Но как же её распирало любопытство! Хорошо, что она не кошка…

— Дядь Миш, скажите мне, — вдруг спрашивает Ильина, прежде, чем может это осознать. И с интересом смотрит на полковника, пытаясь разгадать, насколько он искренен. — А почему Вы тогда с родителями двадцать лет не общались?

Добрынин как будто споткнулся. Что ответить?

— Михаил Никитич!

Окрик Варвары Ильиничны оказался для полковника по-настоящему спасительным.

Директриса совсем скоро оказалась рядом с мужчиной. Запыхавшаяся. И такая милая от разгорячённого румянца. И никакая напускная «студёность» не может скрыть этой действительно женственной живости. И всё-таки явного интереса к нему в её глазах. А своего интереса Добрынин никогда не скрывал от неё.

Однако сама Варвара оправдывала себя только любопытством. К татуировке.

— Вы удостоверение забыли. — говорит Совушкина, протягивая пропажу владельцу.

— Ох, благодарствую! — похлопав по карманам, спохватился мужчина. — Я без него как Кощей без яйца!.. То есть… — он осёкся, поперхнувшись неловким смехом. — Хах, в смысле, в этой корочке моя жизнь и смерть. Спасибо, Варвара Ильинична. Вы меня словно от расстрела спасли! Ой, как наш шеф не любит таких вот лободырков!

А младшая Ивановна поспешила воспользоваться заминкой, чтобы беспалевно сбежать «с авансцены», бросив напоследок полковнику театрально-напевно:

— Пока, дядь Миш! Мне ещё Денису с уборкой помочь надо-о-о-о!

— Пока, Софьюшка-аа! — отзывается он ей вслед гулким басом.

Младшая Ильина слышит его раскатистый голос, когда заворачивает за угол и, запыхавшись, словно действительно убегала от медведя, прижимается к стене. Чуть-чуть выглядывая, чтобы увидеть, как полковник ещё о чем-то говорит с директрисой.

— Вот ты где! — слышит Соня и вздрагивает, когда чужая рука касается её плеча.

— Тьфу! Напугал! — говорит она, обернувшись к Денису. И Настасье, которая с непривычно серьёзным лицом обошла их и тоже украдкой выглянула из-за угла.

— Чего это она? — с хмурым непониманием кивает на одноклассницу Ильина, принимая из рук Данилова тару с минералкой.

— А ты? — со сдержанным беспокойством спрашивает Денис.

Софья всё ещё тяжело дышит. И с видом «а хрен его знает» пожимает плечами, прежде чем пригубить газировку и поморщиться от ядрёных пузырьков и донёсшееся до её ушей через гомон толпы задорное Добрынинское:

— Вот же егоза! Даже поцеловать себя в макушку не дала на прощание!

Да, Софья была плоть от плоти — Иван, хоть наружностью вылитая Василиса. Но улыбка-то белозубая — точно Ванькина! Да и нрав…

Хах, оказывается, Михаил Никитич скучал…

И да, он не разузнал того, за чем пришёл, но доволен и тем, что получил. Случившимся разговором. И, кажется, дружеским контактом. А ещё…

Мужчина несколько лукаво косится на директрису.

— Вы хотели что-то спросить, Варварушка? — произносит он с мягким кошачьим мурчанием.

А она почему-то говорит, то о чём думает, совсем позабыв про внутреннюю самоцензуру и даже, отчасти, приличия:

— Так где Вы набивали Ваше хтоническое чудище?

Вопрос был столь неожиданным, что глаза Добрынина на миг расширились в изумлении. Варвара же не могла не удержаться от едва заметной усмешки. Да, она явно перешла черту, но… Отступать почему-то не хотелось.

— Обычно такие тату обозначают борьбу с внутренними страстями, а у Вас он ещё и пронзённый. — она тоже лукаво щурится, наслаждаясь своим учёным тоном и тем, что Михаил Никитич смотрит на неё с ещё большим интересом и совсем не перебивает. Не ставит барьер перед ней. Хотя, мог бы. — Что же стало Вашим копьём?

— Хотите знать? Зачем? — вкрадчиво отзывается Михаил Никитич.

— Может быть, мне тоже нужно такое? — загадочно отводит взгляд Варвара Ильинична. Чтобы тут же его вернуть. Словно пустить стрелу, летящую и попавшую прямо в цель. — А ещё Вы мне должны как автору рисунка.

И Добрынин усмехается мягко в свои роскошные тёмные усы. Сражён.

— Чем примите расчёт? Как насчёт кофе? За ним-то попутно обсудим и наши страсти.

— Тогда Вам придётся подождать. У меня очень плотный график. И дочь.

— Ничего, я терпеливый. — отвечает Добрынин мягко. — Не зря же Настасьюшка сказала, что я без Вас, Варварушка, уже никуда. Передавайте ей мой привет.

— Передам.

На том и порешили. В конце концов, они два взрослых человека. Два красивых человека. Два одиноких человека. Испытывающие странный — почти мистический — взаимный интерес.

Вот что случилось в Москве за всего-то три-четыре дня. Но что же в Сочи?

А в Сочи шли дожди.

А в душе молодого идеального капитана метали молнии. Он вернулся в уже обжитый им гостевой домик весь облитый небесной водой. И отчуждением своей спесивой сослуживицы.

— Не пойму, что не так, — сдёргивая с себя вымокшую до нитки куртку, бубнил себе под нос Фёдор Сергеевич.

— Просто ты душнила, брат, вот Мариам тебя и избегает. Ей по сердцу такие беззаботные чуваки как я! — посмеивался вкатившийся вслед за другом Адамян. — Смирись, что не на всех девушек действуют твои рельефы, есть и те, кто предпочитает добрую-сдобную харизму!

Соловьёв хмыкнул.

Марья Ивановна не смотрела на Сокола волком. Не огрызалась. И не язвила. Она просто его избегала.

Стеллаж с книгами поставила, отгородившись от Фёдора Сергеевича (и от Адамяна тоже, но ведь она именно Фёдора видеть не хочет!). Да и в кабинете долго не задерживается: то на вызов убежит, то к начальству, то Трубникову с Ионовым помочь.

Конечно, и Соколу с Круглым приходилось бегать по городу, раскрывая дела. Ловить мартышку-клептоманку, раскрывать аферу со съёмными квартирами, искать пропавших курортниц по подпольным казино… Много что ещё.

Но и у Марьи дел было выше крыши, а от предложений Соловьёва помочь она всё равно отнекивалась. Поспешно убегая от него, как от какого-то чудовища. Как от Мико. Какая-то сконфуженная. Задумчивая. Смущённая отчего-то.

И начались эти побеги, между прочим, после того самого постановочного репортажа с ограблением! Вроде бы не случилось ничего особенного: всё прошло штатно, по заранее обговорённому сценарию. Старшая Ильина даже не стушевалась перед объективом камеры!

Но…

Что-то всё-таки произошло. Сокол не мог понять что именно, сколько бы ни пытался. Но с того дня в глазах Марьи он видел немой вопрос. К нему. Который она никак не решалась задать.

Всё это страсть как напрягало. И больше всего — это её выражение лица. Отведённые в сторону глаза, поджатые губы. И это её постоянное: «Нет, нет! Я сама! Вы мне не нужны»

«Вы мне не нужны» Как, на удивление, обидно звучало!

И это после всех тех нежных взглядов, которые она на него бросала, когда была курсантом академии МВД! Да-да! Сокол вспомнил и это тоже!

И один вечер, когда Фёдор, донельзя усталый, обняв плечи руками, буквально уснул за столом в аудитории.

В тот вечер он как ответственный преподаватель остался после занятий, чтобы получше подготовить конспекты грядущих лекций.

Фёдор Сергеевич помнит мягкие шаги своей тогда ещё студентки.

Марья пришла, потому что забыла свой рюкзак на скамье.

Она аккуратно касалась его плеча и пыталась разбудить преподавателя. Но Соловьёву так не хотелось открывать глаза и куда-то идти. Поэтому девушка накрыла его своим тёплым и чрезмерно большим оранжевым джемпером, поправляя вязанную ткань. Погладила усталую спину. И легко, думая, что Фёдор Сергеевич не запомнит, не почувствует сквозь сон, она поцеловала его пальцы. И убежала.

А на самом Фёдоре ещё долго оставался аромат кофе, которым был практически пропитан джемпер.

И как Сокол мог это забыть? Всё из-за суеты.

Вот и сейчас он суетится, раздеваясь.

Как-то так вышло, что, снимая футболку, он задел застёжку на наручных часах. Они расстегнулись и, соскользнув с руки, пролетели полметра и упали на пол. Прямо напротив двери в коморку. Фёдор Сергеевич цокнул языком, устало подошёл, наклонился, чтобы подобрать. И вдруг увидел маленькую дырочку в двери.

Идеальный капитан напрягся. Выпрямился. Обернулся на Глебушка.

— Вот Нарэк жук! — картинно раздулся от возмущения Круглый. Как будто он не в курсе и ни при чём. — За девочками в прошлом году подглядывал!

Фёдор дёрнул за ручку. Не открывается.

— Может, он через окно с улицы залезал? — пожал плечами Глеб. — С этого извращуги постпубертатного станется.

И Сокол, нутром чувствуя что-то неладное, кинулся на улицу. Забрался на яблоню. Залез в приоткрытое окно. Посветил телефоном и увидел взъерошенный диван. Валяющиеся на полу подушки и скомканный плед. Фёдор Сергеевич поспешил найти выключатель, зажёг свет и принялся вглядываться. Вроде бы, ничего подозрительного.

Значит, действительно — Нарэк?

Ох уж эти Адамяны, подумал с иронией Фёдор Сергеевич. И ведомый армейской привычкой к идеальному порядку принялся разгребать те самые диванные подушки.

И вот мужчина поднимает плед, чтобы свернуть его. И тут из мягких складок вываливается что-то маленькое, упругое и поблёскивающее. Резинка для волос. С небольшим пластиковым украшением в виде василька.

Сокол подбирает эту резинку. Рассматривает. И узнаёт сразу. Именно этой резинкой Марья Ивановна подвязала косу в тот самый первый вечер у Адамянов.

Капитан напрягает желваки. Внутри него явно идёт борьба.

Но в итоге Фёдор что-то решает для себя и прячет находку в карман брюк.

Подходит к двери, щёлкает затворённым шпингалетом. Входит в свою комнату. И просит Глеба принести замазку. И больше ничего не говорит.

Но шальная мысль о том, что теперь он имеет право отплатить Ильиной той же монетой, отныне его не отпускала.