Последняя игра Хаотики (джен)

Глава 1

Последняя игра Хаотики. Явление Королевы.

* * *

Атан Прайм — небольшая голубая планетка, расположенная в одноименной системе на правом краю рукава Лебедя, что близ ядра галактики Млечный Путь. Вряд ли она и впрямь так называется: планетам класса Миншара, таким, как эта, жизнь свойственна в той же мере, в какой свойственна мне или тебе, дорогой читатель, а жизни, в свою очередь, свойственно куда более претенциозно именовать собственное обиталище. И когда-то эта жизнь здесь была.

Гордые Атаниды, должно быть, слыли славными ребятами. Они произошли, по клятвенным заверениям атанидских учёных, от вида крупных местных приматов, эволюционировавших на протяжении сотен и сотен лет без малейшего внешнего вмешательства. И поначалу всё было плохо. Так плохо, что далеко не каждый способен себе представить — планету раздирали кризис за кризисом, конфликт за конфликтом, война за войной...

Но атаниды были разумными, о да, разумными атанидами! Каждый кризис привносил в копилку вида свежие способы разрешения этих, согласитесь, донельзя противных ситуаций, каждый конфликт в конечном итоге являл собой прецедент мира и единения враждующих сторон, а каждая война дарила поколение благодарных уцелевших и новый виток технологического развития. Путь Атана был тернист, и через тернии эти обагрённая кровью длань цивилизации дотянулась однажды и до небес, и далее, к самым-самым заветным звёздам.

Звёзды многое значили в их культуре. Эти маленькие мушки-светляки в небесном лесу сияли всякую ночь, освещая покой каждого без исключения, неустанно указуя верную дорогу по миру снов и эфемерных мечтаний. Когда повидавший свет атанид наконец растворялся в вечной тьме, или, говоря проще, умирал, звёзды сопровождали бессмертный дух в мистическом загробном путешествии, где цепкими ветвями чёрных деревьев вселенной срывали с него все приземлённые житейские инстинкты, все рудименты низшего существования, обнажая даже в самых закоснелых нестерпимо сияющую Суть новой звезды.

Так, протозвёзды рождались, умирали красные гиганты, уходили и возвращались, всё прибывая в числе. Рождались и умирали и сами атаниды, и популяция их всё росла и росла. У Атана не было космических колоний, считавшихся тяжким прегрешением против Высшего, и потому однажды на перенаселённой родной планете этого замечательного вида стало невозможно существовать. Погибла атмосфера, погибли цветы и травы, погибла жизнь — неразумная и разумная, и лишь звёзды продолжали сиять в некогда изумрудных небесах, ровно и равнодушно, словно им не было до случившегося ни малейшего дела.

Не подумайте об атанидах плохого! Они искренне и добросовестно заботились о мирке, вверенном судьбой в их руки. Ездили на электромобилях, строили ветряки и гигантские солнечные батареи. Голосовали за зелёных и устраивали акции протеста — впрочем, протеста против кого бы? Вся планета трудилась в этом безумном порыве тяги к жизни. Просто так уж случилось. Так вышло.

Прошли сто лет. Тысяча. Миллион. Миллиард. Звёзды сменили свои орбиты. Атан переродился. Всё то же отличное местечко на новый лад — местами модерн, местами фьюжн, и кое-где монументальный неоклассицизм. Полированная сталь океанских волн, стеклянные фасады точно в цель разящих самый искушённый взгляд водопадов, остроконечные шпили горных пиков-небоскрёбов. Вы посетите Атан Прайм и даже не узнаете о скелетах, нет, не скелетах уже вовсе — нефтяных отложениях! — в шкафу глубочайших шельфов тектонических плит планеты. Редкий археолог заглянет на Атан в поисках окаменелостей и, не найдя ничего достойного своего такого дорогого внимания, так и улетит на первом же шаттле, бормоча что-то о незапланированном отдыхе и потерянном времени.

Здесь нет ничего и никого, чего и кого не было бы у развитых курортных конкурентов, кроме, пожалуй, этой истории, которую я имел счастье вам пересказать со слов одного престарелого капитана Звёздного Флота с милой лысиной и бутылкой хорошего вина в закромах. Ему историю рассказала по подпространственной связи другая капитан, его давняя протеже, между прочим похлёбывая ароматный кофе на новеньком корабельном мостике, а уж ей самой — некий плутоватый субъект, по щелчку пальцев появляющийся в постели в самый неожиданный момент, достающий из воздуха дымящиеся сигары, наточенные рапиры и огромные розовые букеты. Чего не сделаешь ради любви! Говорят, остепенился, чертяка, живёт с женой и малышом, точной своей копией. Младшенький уже говорит «Тё-тя» и часто наведывается к строгой капитанше погостить.

Ох, да кому, в сущности, какое дело?

Атан Прайм так и остался бы непризнанной жемчужиной Глубокого Ядра, если бы в какой-то момент времени главный архивариус Звёздного Флота по имени Мира Бейтсон не приняла волевое решение выкупить в собственность флотского музея потрёпанный космический док, и приведя эту неуклюжую громаду в презентабельный вид, вывести на стационарную орбиту планеты для работы в качестве последнего пристанища самых разных кораблей всех времён и народов. «Энтерпрайз» и «Баунти», «Старгейзер» и «Эксцельсиор», «Дефайант» и «Лексингтон», К'Тинга и Т'Лисс, многие и многие другие — они хорошо послужили своим командирам, и, уцелев там, где иные гибли, с почестями были помещены на вечную стоянку над Атаном. Был среди них и один совершенно особенный корабль, даже на фоне всех прочих.

* * *

Говорят, будто оставленные в музеях корабли теряют жизнь, перестают дышать, навек замирая в безмолвном ожидании. Я слышал даже, что однажды так говорили про «Вояджер». Не слушай их, дорогой читатель, и пусть вруну отрежут гнусный его язык! Мы прогуляемся с тобой по давно забытым коридорам, в которых будто все также витает странный дух приключений и вечной опасности.

Несмотря на россказни суеверных глупцов, по «Вояджеру» все так же водят экскурсии. Ты можешь приобрести входной билет всего лишь за пару полосок латины — или абсолютно бесплатно, если предъявишь Федеральный паспорт, — но сейчас мы с тобой проследуем вон за той милой девушкой в аутентичной, исторической униформе.

Мисс Сквайр, или же кадет Сквайр, всегда была прилежной ученицей. Ее послали на практику в музей совсем недавно, однако невозможно не залюбоваться тем, как сноровисто эта рыжеволосая красавица обращается с местным транспортером, принимая и провожая гостей, а после спешит в инженерную, чтобы проверить работу резервных систем. Хоть она поступила в Академию Звездного Флота лишь за год до возвращения «Вояджера», невольно, прогуливаясь по скудно освещенным в режиме экономии энергии палубам, она думала, что корабль странным образом принял ее, как принимает новых хозяев домашнее животное, порой, тем не менее, вспоминая о былых временах. Девушка не раз ловила себя на том, что служба ее здесь за два месяца стала казаться весьма одинокой, хотя каждый день, ровно в 7:30, на борт поднималась пара экскурсоводов, проживавших внизу, на планете. И все же лишь ей, кадету Сквайр, доставалась задача «закрывать музей на ключ», проходя по всем помещениям и выключая свет.

Как обычно, начав свой обход с нижних палуб, она быстро проверила состояние всех оградительных лент у особо ценных экспозиций, логи внутренних сканеров, поднялась до столовой, где удостоверилась в работе репликаторов, зашла на голодек. В первой голокомнате, как обычно, рассеянный посетитель забыл отключить программу. Мисс Сквайр не было необходимости заходить внутрь, чтобы узнать, о чем она была, даже взгляд на панель управления был бы лишним — по странной традиции, подавляющее большинство гостей предпочитали включать небезызвестную историю «Капитана Протона» в адаптации Томаса Юджина Пэриса, именитого теперь писателя.

Казалось бы, столько всего хранилось в памяти местного голодека, и всё, с позволения экипажа, было теперь в открытом доступе! Капитан Джейнвэй лично разрешила использовать ее любимые исторические программы, Доктор разрешил показывать копию отрывка из счастливой жизни его семьи. Однако упрямые туристы всё равно выбирали «Протона» — возможно, в том числе из-за того, что легендарная королева Арахния после выступления в ее роли Кэтрин Джейнвэй, навек получила ее лицо.

— Компьютер, завершить симуляцию. Откатить последние изменения посетителей. Перевести голодек в спящий режим.

Проделав ту же нехитрую операцию с голодеком номер два, девушка отправилась к турболифту. Ей еще предстояло посетить все каюты и мостик, прежде чем отправиться в свою маленькую комнату на заслуженный отдых.

Мисс Сквайр, несомненно, старательная молодая девушка. Но здесь, дорогой читатель, мы оставим ее — в конце концов, ей тоже нужно когда-нибудь спать. И возможно, она спала бы менее крепко в эту дивную ночь, если бы знала, что привычный ход вещей был нарушен. Именно в этот вечер, когда на корабельных часах, заведенных по земному времени, большая стрелка плавно соприкоснулась с числом «восемь», всего за четверть часа до прихода мисс Сквайр, один маленький транзистор — да, да, вы будете смеяться, — вышел из строя. Столь мелкая техническая неполадка, копеечный компонент копеечных же изолинейных чипов, коих в закромах инженерной было в достатке на много, много лет вперед! Но именно из-за неё приказы девушки не дошли до компьютера. И именно из-за неё сообщение компьютера об ошибке, в свою очередь, не дошло до девушки.

И как однажды свершилось с «Тихой Гаванью», еще одним пунктиком в списке любимых голопрограмм экипажа, так и здесь — история получила свое развитие. Какое? Тебе и впрямь интересно, друг мой? Вперед, вперед! Откроем же дверь, проникнем в темную, скудно освещенную комнату, где в своем изысканном платье чёрного бархата, с угольными волосами и поистине монаршей походкой в центр мрачного, но величественного зала вышла сама Арахния, Королева Людей-Пауков.

* * *

Поигрывая бластером в руке, Она с надменной усмешкой смотрела на распростершегося пред ней на коленях пожилого человека. Когда-то Величайший, Гениальнейший, а теперь попросту Жалкий Доктор Хаотика, чье существование было обусловлено единственно её милостью, смотрел на нее взглядом побитого низшего существа. Мог ли он когда-либо подумать, что дойдет до такого?.. О, она сильно в этом сомневалась.

— Как интересно поворачивается жизнь, мой дорогой, — сладко протянула женщина, степенно обходя пленника по кругу. — Вы сватались ко мне, думая, что мы вместе разделим этот мир. А, говоря точнее, что я, Королева Арахния, буду подчиняться вашим указам, что мои пауки, словно ваши верные псы, будут бежать к вам по первому зову. Вы и не думали, что я объединю свои силы с Протоном, верно? — она широко улыбнулась.

— Но почему?.. — Хаотика поднял на нее взгляд, в котором читались обида и непонимание. Он и вправду не мог даже предположить, зачем это было ей нужно. Их пара могла бы стать самой могущественной во вселенной. Их совместные силы и чертовское обаяние Арахнии открыли бы им любые двери.

— О, Хаотика, — она склонилась над ним, нежно обхватив длинными пальцами с безупречным черным маникюром его впалую щеку. Она была так близко, что он чувствовал ее дыхание. Арахния... Даже после столь подлого предательства он не мог не чувствовать, как пьянит её чарующий парфюм. — Вы так ничтожны. За годы своего правления вы почти уничтожили свой же народ. Вы глупы и недальновидны — вы держали их всех в страхе. А тем временем из страха рождалось сопротивление. Протон. Это пешка, созданная вами. Вы не видели ничего дальше стен своей крепости. Умный правитель не допустит подобного.

— Вы могли бы научить меня, моя Королева, — выдохнул Хаотика, прикрыв глаза, — Но теперь вы упустили эту возможность. У меня есть верные люди, они будут мстить за меня. Вам придется жить в страхе. Вы упустили шанс на лучшую жизнь.

— Неужели? — в голосе Арахнии появились ехидные нотки. — Я могла бы стать женой Хаотики, бездарнейшего из правителей света. Но стала спасительницей народа от кровавого тирана, и правление моё будет лишь долгожданным избавлением от его ужасного режима. Так кто же пойдет против меня?

Её пальцы пробежались по его ушной раковине и очертили скулу. Остановившись на подбородке, она приподняла его, больно впившись ногтями в дряблую шею и заставляя Хаотику встретиться с ней взглядом:

— Я подарила вам жизнь, Хаотика. Если бы не мои паучьи доктора, ваше тело уже давно было бы отдано червям. Считайте это подарком в знак моей вам прежней симпатии. Вы не виноваты — я никогда не смогла бы полюбить глупого тирана. Но я дала вам надежду. Так позвольте вам возвратить в руки вашу жизнь. Затеряйтесь в толпе, Хаотика. Найдите себя. Я подарю вам небольшое поместье в своих владениях, если пожелаете. Вы никогда не сможете управлять этим миром, так попробуйте найти новую цель, другую женщину, ручную зверушку...

— Я не нуждаюсь в подачках. Вы меня предали, дорогая Арахния, так сколь же глупы и недальновидны вы, если думаете, что я успокоюсь и перестану бороться! Я верну себе все, что утратил, и вы пожалеете о том, что сделали, когда будете в точности так же стоять на коленях передо мной, умоляя меня вспомнить былой огонь и желание...

Арахния посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, от которого по спине Хаотики невольно побежали мурашки. Ему потребовалось все его самообладание, чтобы не показать, как он восхищен ее изящностью и королевским очарованием.

— Вы можете попытаться, мой дорогой. Это даже будет несколько... Интересно. Но помните, — она выдохнула ему прямо в лицо. Он почти мог почувствовать тепло её губ на своей коже. — Я достанусь только победителю. И обыграть вам придется лично меня.

Небрежно полоснув ногтями его по щеке, — Хаотика был уверен, что у него останутся красные следы, она отошла от него и, подойдя к Смертоносному Лучу, величайшему изобретению, единственной подлинной гордости всей жизни Хаотики, ласково погладила холодный металл, словно ребенка.

— Лонзак! — она едва повысила голос, но из-за двери зала незамедлительно появился старый слуга. Разбитый в щепки Доктор почувствовал, как в горле образуется ком, — в Лонзака он верил, как в в самого себя. — Выставь из нашей крепости это ничтожество.

— Конечно, моя Королева. — В этих словах звучала беспрекословная верность.

«О, женщины! Вы коварство, вы хитрость! Вы цветы жизни на могилах мужчин!» — именно так думал Хаотика, пока руками его старого слуги его самого грубо толкали по его же, его собственным коридорам и переходам, — вон.

Когда-то давно он был Величайшим Творцом... Все падали ниц, едва завидев его вдали. Доктор — так его прозвали отнюдь не за успехи в лечении, нет. Он был изобретателем, чьи механизмы, столь же мощные, сколь и невероятные, принесли ему вечную славу. Его народ избрал его вести их к необычайным вершинам не зря. О нет, его перу и искрометным идеям принадлежали ныне ставшие столь обыденными ракеты, оружие с жалящими лучами... Он творил прогресс, словно волшебник. Так было ль худо, когда он решил нести его дальше, за пределы своих владений? Пользоваться всем устрашающим потенциалом своих творений?

Более десятка лет он был Королевским Изобретателем, чьи работы ежегодно признавались вершиной инженерной мысли.

И однажды появился Протон. Кажется, он был парнишкой из простого народа. Смельчаком, посмевшим бросить вызов талантливому вождю, заявив, что тот ничего не смыслит в изобретениях. И на Великом Турнире, решающем, чьи технологии получат распространение в новом году, где Хаотика собирался презентовать свое новое оружие, этот негодяй. Подлец! Мальчишка!.. Представил свой загадочный синтезатор пищи.

Как могло так случиться, что глупый народ выбрал его? Кому нужны бесконечные запасы еды, когда настоящий арсенал технологий может уничтожить любого врага?!

О, глупцам все это было невдомек, когда глупый Король не вел ни с кем войны. Но это все было крайне легко исправить.

Пара словечек там, стечение обстоятельств здесь, щепотка коварства, немножко подозрений, предательств, и вот Доктор Хаотика гордо занял трон, зная, что он все теперь сделает лучше. В первый же год его правления было объявлено несколько войн. Это был беспощадный захват ничтожных селений, недостойных жизни, лишь по каким-то глупым причинам обладающих ценнейшими ресурсами.

Под его руководством их страна достигла бы невероятного величия. Кто же мог подумать, что этот ничтожный Протон вдруг решит организовать сопротивление?

Глупцов, что пошли за ним, было немного. Большинство признавали гениальность Хаотики, подчиняясь его зловещим планам. Увы, ему приходилось отвлекаться на эту глупую игру, пытаясь выследить и уничтожить каждого нового сопротивленца. Но он был достойным правителем, милостивым к друзьям, беспощадным к врагам. Люди шли за ним, чтили его.

Так неужели это все было пустое? Его заслуги забыты, растоптаны острыми каблуками Арахнии? Неужели его народ отвернулся, забыв скольким он был обязан своему хитроумному правителю? Неужели эта коварная женщина была права? Неужели время Хаотики — вышло? Может, в таком случае, и впрямь стоило ему сдаться? Ведь даже Лонзак, кого он считал вернейшим из всех, отвернулся от своего господина.

Его изгоняют, изгоняют с позором, словно побитого пса. Двери его же крепости навсегда закроются для него. О, кто бы мог описать это острое, жалящее чувство предательства! Эту резкую боль бесполезности и никчемности, это отчаянное чувство, что ты устарел, как сломанная игрушка...

О нет, он в это не верил. Он не видел никакого выхода, но чувствовал, что это не может быть правдой. Возможно, найдутся еще его старые сторонники? Но вновь и вновь, встречаясь глазами с теми, кто верой и правдой служил ему в его крепости, петляя по длинным коридорам, он видел лишь презрение. Неужели?..

Он едва вздрогнул, вполуха слушая, что говорит ему напоследок Лонзак, когда двери с грохотом закрылись за его спиной. Неужели все?.. Ему оставалось только брести, куда глядят глаза, упиваясь своими страданиями. Это не могло быть правдой! Не могло, не могло! Верно же?!

Воронье залилось громким, похожим на смех карканьем, когда по окрестностям пронесся громкий, полный боли и ненависти, вопль, больше похожий на крик раненого зверя:

— А-РАХ-НИ-Я!..

* * *

Сквозь стройные шеренги деревьев парка перламутром сверхновой сверкнули чьи-то снежно-белые волосы. Хаотика, последние несколько часов бесцельно и упрямо бредший куда-то в направлении, прямо противоположном тому, что указал Лонзак перед тем, как окончательно и бесповоротно выставить хозяина, — или теперь уже бывшего хозяина? — за порог, будто мешок с мусором, замер и огляделся.

Должно быть, он не заметил или забыл, как сел на шаттл и прибыл на Землю. Должно быть, также и те, кто должен был не забыть его заметить, забыли, по своей ли воле, или по воле чьего-то красноречивого предложения, выраженного в граммах драгоценного золотистого металла.

Думал ли об этом Хаотика? О нет, определённо! Изо всего этого теперь лишь омерзительное, склизкое и будто бы выскальзывающее из пальцев слово «забыли» ужом вертелось в его голове. Забыли. Забыли! Забыли того, кто годами, десятилетиями своей профессиональной карьеры не сходил с первых полос авторитетнейших изданий!

Он медленно двинулся вперёд, сжимая кулаки и переходя на тяжёлый, неуклюжий бег. Забыли того, кто держал в животном ужасе большую часть разумного населения известной части галактики! Забыли того, кто почти уничтожил ненавистного Протона... Изящная феска слетела с седой головы, в руках остались клоки обесцветившихся от старости волос. Вы заплатите! Заплатите! Запла...

Хаотика со всей силы влетел во что-то мягкое, тёплое, и, очевидно, живое, о чём в следующее мгновение возвестил пронзительный вопль, быстро сорвавшийся в глухой грудной кашель. Такого вопля он не слышал уже давно. И вопль этот был ему знаком.

Едва было сам не завопив от неожиданности, позабывший о праведном возмездии Доктор с удивительной для своих лет прытью развернулся и бросился прочь, не разбирая дороги. Легко перемахнув через ближайшее ограждение, он, впрочем, не рассчитал силы приземления и сразу же подвернул ногу, угодив прямиком в расставивший по соседству свои колючие лапы терновник. Эта погоня для него закончилась, даже не начавшись.

Хромой, в изодранной мантии — стоило ли говорить, что было скрывшийся в многочисленных закоулках разума Хаотики гнев немедленно переборол и полностью захватил, в сущности, довольно пугливое естество Доктора? Гнев всходил пышным цветом, вскипал, сиял хорошо начищенным медным тазом. Гнев Хаотики был силён. Но также и совершенно слеп, как гнев любого другого разумного или неразумного существа, способного к эмоциям.

Так что лишь стоило злобному Доктору, с искажённым лицом, сжав кулаки, — оружия ему не оставили, — шагнуть навстречу предполагаемой цели, как тот ощутил сильный удар по ногам, после которого растянулся вниз головой, боясь пошевелиться. Конечно, открой Хаотика глаза, он, быть может, и заметил бы заборчик, через который так резво перелетел, и выявил бы необходимость снова перешагнуть через него назад, к заветной цели. А ещё обнаружил бы, что и цели-то, в сущности, нет.

Косвенные признаки чего бы то ни было ненадёжны. Зрением же Доктор так и не пожелал воспользоваться, наоборот, со страху, чисто физиологически, жмурился так, как если бы ему в глаза лезло мыло или муравьи.

Когда он, наконец, встал, на него с опаской и любопытством смотрела, одна-одинёшенька, молодая женщина:

— Я думала, вы выше. — Она помолчала, внимательно изучая его черты, — Хаотика, доктор Хаотика, верно?

Голос был низким, но в то же время каким-то отрывистым, неестественным, скрипучим, как если бы его пропускали через через вокодер. Его наличие объяснило бы такой мощный крик. Вокодера, впрочем, видно не было, как и самой загадки: эта женщина далеко не один день просидела в подземельях его бывшей крепости. Эта женщина — Констанс Гудхарт, личный секретарь Протона, талисман, спутница, — называйте, как хотите! — забавная безделушка, наконец, которую таскают с собой просто потому, что можно. И эта женщина одна. Каким образом? Где, собственно, Протон?!

Предположения, одно фантасмагоричнее другого, рисовались в мозгу Хаотики: Протон разбивается в лепёшку на своей чёртовой ракете, падает в действующий вулкан, в звезду, в кислотное море, Протона съедают гигантские аллигаторы, Протон попадает под Колесо Времени, Протон сцепился с Арахнией и они прикончили друг друга к Протоновой бабушке, вопросов всё прибавлялось, ответов по-прежнему не было, а в воздухе вылупившимся коконом висело уже до неприличия продолжительное молчание:

— Садитесь, доктор, — и тут Хаотика понял, что странные звуки, время от времени улавливаемые его слухом, представляли из себя вполне грамотную хорошо артикулированную речь.

«Подумать только, — он отстранённо упал на указанную скамейку, — с ним разговаривает Констанс Гудхарт! Констанс Гудхарт умеет разговаривать! Констанс Гудхарт умеет разговаривать по собственной воле!», — подобный восклицательный образ мыслей ему порядком надоел, но поразительные открытия и не думали заканчиваться.

«Констанс Гудхарт... Вообще... Что-то... Умеет!»

Хаотика не выдержал. По парку сначала тихонько, потом громче, громче, громче, и под конец совершенно в открытую, громоподобными раскатами, от которых люди на соседнем проспекте стали опасливо поглядывать на небо в поисках грозовых облаков, разнёсся поистине гомерический хохот человека, внезапно узнавшего слишком много в слишком короткий промежуток времени. Слишком внезапно.

Он согнулся, буквально разрываемый приступами безумного смеха, лицо его поочерёдно выражало непередаваемый список эмоций, о существовании которых не подозревали даже самые осведомлённые господа драматурги. Ещё немного, и почтенный Доктор, наплевав на все правила приличия, хохочущим мячиком-колобком покатился бы по аллее прямиком в пылающую печь заката, но будьте спокойны!

Человеческая физиология являет собой образец отказоустойчивого биологического механизма, проверенного веками времени и всевозможных пороков. В данном конкретном случае выбор у неё был невелик. Раздражение блуждающего нерва резким вдохом перед очередным приступом повлекло за собой синхронные миоклонические сокращения диафрагмы и межрёберных мышц, надгортанник перекрыл дыхательные пути, с характерным всхлипом захлопнулась голосовая щель...

Теперь Доктор Хаотика икал. Икал так, как никогда ещё в своей жизни — самозабвенно, ритмично, громко! Останавливался, с выпученными глазами хватал ртом воздух, и снова икал. А солнце медленно уходило за горизонт, унося с последними лучами света тепло славного летнего дня, умолкали один за другим голоса птиц, исчезали в тёмных прямоугольниках дверей прохожие.

Вот солнце пропало совсем и на железобетонных лицах домов алчно зажглись жёлтые глаза окон. Если смотреть с орбиты, тёмное, неосвещённое полушарие этой милой голубой планеты по имени Земля напомнило бы фантазёру-наблюдателю рассыпанную коробку бриллиантов в зеленоватом пятне ультрафиолета. Вряд ли был такой наблюдатель. Вряд ли нашёлся бы и в перспективе.

Мёртвенное сияние далёких шаров раскалённой космической плазмы затмило современному поколению взгляд на куда более близкие и куда более прекрасные вещи. Вещи простые, обыденные, прозаичные, и тем не менее всё столь же величественные, всё столь же роскошные и приятные взору. Вдохновившие великих поэтов древности слагать в их честь оды и дифирамбы, а доблестных воинов — сражаться за право обладания ими, они не более чем скучны теперь и только лишний раз мозолят прохожим глаза.

Коварные, коварные звёзды! Не верь им, читатель, не поддавайся на красноречивые увещания! Мысли, внушаемые ими, лживы, дороги запутанны, а блеск преходящ. Их жадность не имеет границ, ведь светят они лишь мирам своих систем, одаривая ближних и обделяя дальних, всем прочим же посылая лишь насмешливое мерцание с бескрайнего небосклона. Их гордость безмерна, ведь лишь они и их мрачные сёстры, чёрные дыры, могут находиться в центре астрономических образований, никогда притом не занимая орбит вокруг своих собратьев. Их безумие неукротимо, ибо с начала веков в ярости своей испепелило огненными выбросами и вспышками уже не один миллиард обитаемых планет.

Звёзды похожи на человечество, с его расплодившимися в исключительно благоприятной среде страстями и немногими добродетелями, изо дня в день сокращающимися в их и без того малом числе. Люди в массе своей озлоблены, полны страха, гнева, боли. Звёзды не лучше.

Ты возразишь, мол, встречаются люди счастливые, добрые, радостные. И я поддержу, о да, встречаются! Но, увы, куда реже, чем хотелось бы. Встречаются и добрые звёзды. Скажем, бескорыстию нашего Солнца мы обязаны жизнью, как многие другие цивилизации очень многим были и будут обязаны своим звёздам, пока те не погаснут. Всему своё время.

А время сейчас было позднее. В небе сгущались облака, воздух холодал, конденсируя влагу, и, наконец, первые капли дождя тихо зашуршали по листьям где-то в вышине. Терпеливо ждавшая Констанс посмотрела вверх, на крону, заслонявшую их с Хаотикой от незапланированного душа и заметила планирующий прямо ей в руки одинокий, ещё зелёный лист, должно быть, подточенный вредителями. Совсем беззвучно, будто призрак, он с готовностью приземлился в гостеприимно подставленную ладонь.

Лист оказался дубовый. В свете газового фонаря он сам напоминал ладонь, диковинную, испещрённую многочисленными артериями и капиллярами. Корявые, недоразвитые её пальцы под воздействием влаги, будто совершая рукопожатие, вцепились в руку Констанс, как цепляются за жизнь, как она цеплялась всё это время, как цеплялись многие другие до неё и продолжат после. Как цеплялся Протон.

У него были на это причины — исключительный герой, спаситель и надежда многих планет, хранитель мира и справедливости в галактике. Его жизнь стоила дорого, её — всего ничего. Бумажную работу способны выполнять и другие. Другого же Протона попросту нет.

И вся эта чепуха, чёрт возьми, не давала ему права вот так бросать её, как потёртую и подхрипывающую при вычислениях старую счётную машинку!

Констанс поднялась и несколько раз оглянулась на слабо освещённый дуб позади неё, которому, очевидно и принадлежал тот лист, будто чего-то ожидала от него. Цветы и трава были под дубом, но он всё так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.

На неё вдруг нашло беспричинное, сменившее горечь предательства чувство радости и обновления, и все лучшие минуты её жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ей. Вспомнился выпускной, казалось, давным-давно отгремевший во дворе несуществующей теперь школы, и мёртвое укоризненное лицо матери немногим позже. Вспомнился Протон, в первый раз выглянувший из ракеты, вспомнилась она сама, ещё девочка, взволнованная посещением неожиданного и уже тогда очень знаменитого гостя.

Сквозь прогалину в неплотных, будто куски тонкой ваты, дождевых облаках выглянула и тотчас скрылась растущая, буквой «Р», луна.

«Нет, жизнь не кончена, — вдруг окончательно беспеременно решила Констанс, — мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, всю решимость и тихую ярость брошенного человека. Надо, чтоб и все знали это: и Протон, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одной меня шла моя жизнь, чтобы не повторяли ошибок той девочки в блаженном неведении, независимо от моей жизни, чтобы на всех жизнь эта отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»

Дождь утих. В наступившей тишине, как часы, отсчитывающие очередные секунды существования близящейся к закономерной энтропии вселенной, звучала только скрывавшаяся раньше за шумом дождя робкая, неуверенная теперь икота Хаотики:

— Ик! Ик! Ик!..

Констанс похлопала Доктора по склонённой спине и та прошла без следа. И Констанс же, новая Констанс, обновлённое постоянство, подала, очевидно, изображавшему благодарную улыбку Хаотике, руку:

— Пойдёмте, Доктор. Нам многое нужно обсудить.

В лужах хлюпали подошвы лёгких туфель, по грязи, оставляя выметенный след, волочился шлейф роскошной чёрно-золотой мантии. Так, молчаливо и непритязательно, в эту ночь начался невозможный союз двух решительно разных людей, сведённых вместе всемогущим роком судьбы. Будущее туманно — как знать, чем он закончится?