Последняя игра Хаотики (джен)

Глава 1

Последняя игра Хаотики. Явление Королевы.

* * *

Атан Прайм — небольшая голубая планетка, расположенная в одноименной системе на правом краю рукава Лебедя, что близ ядра галактики Млечный Путь. Вряд ли она и впрямь так называется: планетам класса Миншара, таким, как эта, жизнь свойственна в той же мере, в какой свойственна мне или тебе, дорогой читатель, а жизни, в свою очередь, свойственно куда более претенциозно именовать собственное обиталище. И когда-то эта жизнь здесь была.

Гордые Атаниды, должно быть, слыли славными ребятами. Они произошли, по клятвенным заверениям атанидских учёных, от вида крупных местных приматов, эволюционировавших на протяжении сотен и сотен лет без малейшего внешнего вмешательства. И поначалу всё было плохо. Так плохо, что далеко не каждый способен себе представить — планету раздирали кризис за кризисом, конфликт за конфликтом, война за войной...

Но атаниды были разумными, о да, разумными атанидами! Каждый кризис привносил в копилку вида свежие способы разрешения этих, согласитесь, донельзя противных ситуаций, каждый конфликт в конечном итоге являл собой прецедент мира и единения враждующих сторон, а каждая война дарила поколение благодарных уцелевших и новый виток технологического развития. Путь Атана был тернист, и через тернии эти обагрённая кровью длань цивилизации дотянулась однажды и до небес, и далее, к самым-самым заветным звёздам.

Звёзды многое значили в их культуре. Эти маленькие мушки-светляки в небесном лесу сияли всякую ночь, освещая покой каждого без исключения, неустанно указуя верную дорогу по миру снов и эфемерных мечтаний. Когда повидавший свет атанид наконец растворялся в вечной тьме, или, говоря проще, умирал, звёзды сопровождали бессмертный дух в мистическом загробном путешествии, где цепкими ветвями чёрных деревьев вселенной срывали с него все приземлённые житейские инстинкты, все рудименты низшего существования, обнажая даже в самых закоснелых нестерпимо сияющую Суть новой звезды.

Так, протозвёзды рождались, умирали красные гиганты, уходили и возвращались, всё прибывая в числе. Рождались и умирали и сами атаниды, и популяция их всё росла и росла. У Атана не было космических колоний, считавшихся тяжким прегрешением против Высшего, и потому однажды на перенаселённой родной планете этого замечательного вида стало невозможно существовать. Погибла атмосфера, погибли цветы и травы, погибла жизнь — неразумная и разумная, и лишь звёзды продолжали сиять в некогда изумрудных небесах, ровно и равнодушно, словно им не было до случившегося ни малейшего дела.

Не подумайте об атанидах плохого! Они искренне и добросовестно заботились о мирке, вверенном судьбой в их руки. Ездили на электромобилях, строили ветряки и гигантские солнечные батареи. Голосовали за зелёных и устраивали акции протеста — впрочем, протеста против кого бы? Вся планета трудилась в этом безумном порыве тяги к жизни. Просто так уж случилось. Так вышло.

Прошли сто лет. Тысяча. Миллион. Миллиард. Звёзды сменили свои орбиты. Атан переродился. Всё то же отличное местечко на новый лад — местами модерн, местами фьюжн, и кое-где монументальный неоклассицизм. Полированная сталь океанских волн, стеклянные фасады точно в цель разящих самый искушённый взгляд водопадов, остроконечные шпили горных пиков-небоскрёбов. Вы посетите Атан Прайм и даже не узнаете о скелетах, нет, не скелетах уже вовсе — нефтяных отложениях! — в шкафу глубочайших шельфов тектонических плит планеты. Редкий археолог заглянет на Атан в поисках окаменелостей и, не найдя ничего достойного своего такого дорогого внимания, так и улетит на первом же шаттле, бормоча что-то о незапланированном отдыхе и потерянном времени.

Здесь нет ничего и никого, чего и кого не было бы у развитых курортных конкурентов, кроме, пожалуй, этой истории, которую я имел счастье вам пересказать со слов одного престарелого капитана Звёздного Флота с милой лысиной и бутылкой хорошего вина в закромах. Ему историю рассказала по подпространственной связи другая капитан, его давняя протеже, между прочим похлёбывая ароматный кофе на новеньком корабельном мостике, а уж ей самой — некий плутоватый субъект, по щелчку пальцев появляющийся в постели в самый неожиданный момент, достающий из воздуха дымящиеся сигары, наточенные рапиры и огромные розовые букеты. Чего не сделаешь ради любви! Говорят, остепенился, чертяка, живёт с женой и малышом, точной своей копией. Младшенький уже говорит «Тё-тя» и часто наведывается к строгой капитанше погостить.

Ох, да кому, в сущности, какое дело?

Атан Прайм так и остался бы непризнанной жемчужиной Глубокого Ядра, если бы в какой-то момент времени главный архивариус Звёздного Флота по имени Мира Бейтсон не приняла волевое решение выкупить в собственность флотского музея потрёпанный космический док, и приведя эту неуклюжую громаду в презентабельный вид, вывести на стационарную орбиту планеты для работы в качестве последнего пристанища самых разных кораблей всех времён и народов. «Энтерпрайз» и «Баунти», «Старгейзер» и «Эксцельсиор», «Дефайант» и «Лексингтон», К'Тинга и Т'Лисс, многие и многие другие — они хорошо послужили своим командирам, и, уцелев там, где иные гибли, с почестями были помещены на вечную стоянку над Атаном. Был среди них и один совершенно особенный корабль, даже на фоне всех прочих.

* * *

Говорят, будто оставленные в музеях корабли теряют жизнь, перестают дышать, навек замирая в безмолвном ожидании. Я слышал даже, что однажды так говорили про «Вояджер». Не слушай их, дорогой читатель, и пусть вруну отрежут гнусный его язык! Мы прогуляемся с тобой по давно забытым коридорам, в которых будто все также витает странный дух приключений и вечной опасности.

Несмотря на россказни суеверных глупцов, по «Вояджеру» все так же водят экскурсии. Ты можешь приобрести входной билет всего лишь за пару полосок латины — или абсолютно бесплатно, если предъявишь Федеральный паспорт, — но сейчас мы с тобой проследуем вон за той милой девушкой в аутентичной, исторической униформе.

Мисс Сквайр, или же кадет Сквайр, всегда была прилежной ученицей. Ее послали на практику в музей совсем недавно, однако невозможно не залюбоваться тем, как сноровисто эта рыжеволосая красавица обращается с местным транспортером, принимая и провожая гостей, а после спешит в инженерную, чтобы проверить работу резервных систем. Хоть она поступила в Академию Звездного Флота лишь за год до возвращения «Вояджера», невольно, прогуливаясь по скудно освещенным в режиме экономии энергии палубам, она думала, что корабль странным образом принял ее, как принимает новых хозяев домашнее животное, порой, тем не менее, вспоминая о былых временах. Девушка не раз ловила себя на том, что служба ее здесь за два месяца стала казаться весьма одинокой, хотя каждый день, ровно в 7:30, на борт поднималась пара экскурсоводов, проживавших внизу, на планете. И все же лишь ей, кадету Сквайр, доставалась задача «закрывать музей на ключ», проходя по всем помещениям и выключая свет.

Как обычно, начав свой обход с нижних палуб, она быстро проверила состояние всех оградительных лент у особо ценных экспозиций, логи внутренних сканеров, поднялась до столовой, где удостоверилась в работе репликаторов, зашла на голодек. В первой голокомнате, как обычно, рассеянный посетитель забыл отключить программу. Мисс Сквайр не было необходимости заходить внутрь, чтобы узнать, о чем она была, даже взгляд на панель управления был бы лишним — по странной традиции, подавляющее большинство гостей предпочитали включать небезызвестную историю «Капитана Протона» в адаптации Томаса Юджина Пэриса, именитого теперь писателя.

Казалось бы, столько всего хранилось в памяти местного голодека, и всё, с позволения экипажа, было теперь в открытом доступе! Капитан Джейнвэй лично разрешила использовать ее любимые исторические программы, Доктор разрешил показывать копию отрывка из счастливой жизни его семьи. Однако упрямые туристы всё равно выбирали «Протона» — возможно, в том числе из-за того, что легендарная королева Арахния после выступления в ее роли Кэтрин Джейнвэй, навек получила ее лицо.

— Компьютер, завершить симуляцию. Откатить последние изменения посетителей. Перевести голодек в спящий режим.

Проделав ту же нехитрую операцию с голодеком номер два, девушка отправилась к турболифту. Ей еще предстояло посетить все каюты и мостик, прежде чем отправиться в свою маленькую комнату на заслуженный отдых.

Мисс Сквайр, несомненно, старательная молодая девушка. Но здесь, дорогой читатель, мы оставим ее — в конце концов, ей тоже нужно когда-нибудь спать. И возможно, она спала бы менее крепко в эту дивную ночь, если бы знала, что привычный ход вещей был нарушен. Именно в этот вечер, когда на корабельных часах, заведенных по земному времени, большая стрелка плавно соприкоснулась с числом «восемь», всего за четверть часа до прихода мисс Сквайр, один маленький транзистор — да, да, вы будете смеяться, — вышел из строя. Столь мелкая техническая неполадка, копеечный компонент копеечных же изолинейных чипов, коих в закромах инженерной было в достатке на много, много лет вперед! Но именно из-за неё приказы девушки не дошли до компьютера. И именно из-за неё сообщение компьютера об ошибке, в свою очередь, не дошло до девушки.

И как однажды свершилось с «Тихой Гаванью», еще одним пунктиком в списке любимых голопрограмм экипажа, так и здесь — история получила свое развитие. Какое? Тебе и впрямь интересно, друг мой? Вперед, вперед! Откроем же дверь, проникнем в темную, скудно освещенную комнату, где в своем изысканном платье чёрного бархата, с угольными волосами и поистине монаршей походкой в центр мрачного, но величественного зала вышла сама Арахния, Королева Людей-Пауков.

* * *

Поигрывая бластером в руке, Она с надменной усмешкой смотрела на распростершегося пред ней на коленях пожилого человека. Когда-то Величайший, Гениальнейший, а теперь попросту Жалкий Доктор Хаотика, чье существование было обусловлено единственно её милостью, смотрел на нее взглядом побитого низшего существа. Мог ли он когда-либо подумать, что дойдет до такого?.. О, она сильно в этом сомневалась.

— Как интересно поворачивается жизнь, мой дорогой, — сладко протянула женщина, степенно обходя пленника по кругу. — Вы сватались ко мне, думая, что мы вместе разделим этот мир. А, говоря точнее, что я, Королева Арахния, буду подчиняться вашим указам, что мои пауки, словно ваши верные псы, будут бежать к вам по первому зову. Вы и не думали, что я объединю свои силы с Протоном, верно? — она широко улыбнулась.

— Но почему?.. — Хаотика поднял на нее взгляд, в котором читались обида и непонимание. Он и вправду не мог даже предположить, зачем это было ей нужно. Их пара могла бы стать самой могущественной во вселенной. Их совместные силы и чертовское обаяние Арахнии открыли бы им любые двери.

— О, Хаотика, — она склонилась над ним, нежно обхватив длинными пальцами с безупречным черным маникюром его впалую щеку. Она была так близко, что он чувствовал ее дыхание. Арахния... Даже после столь подлого предательства он не мог не чувствовать, как пьянит её чарующий парфюм. — Вы так ничтожны. За годы своего правления вы почти уничтожили свой же народ. Вы глупы и недальновидны — вы держали их всех в страхе. А тем временем из страха рождалось сопротивление. Протон. Это пешка, созданная вами. Вы не видели ничего дальше стен своей крепости. Умный правитель не допустит подобного.

— Вы могли бы научить меня, моя Королева, — выдохнул Хаотика, прикрыв глаза, — Но теперь вы упустили эту возможность. У меня есть верные люди, они будут мстить за меня. Вам придется жить в страхе. Вы упустили шанс на лучшую жизнь.

— Неужели? — в голосе Арахнии появились ехидные нотки. — Я могла бы стать женой Хаотики, бездарнейшего из правителей света. Но стала спасительницей народа от кровавого тирана, и правление моё будет лишь долгожданным избавлением от его ужасного режима. Так кто же пойдет против меня?

Её пальцы пробежались по его ушной раковине и очертили скулу. Остановившись на подбородке, она приподняла его, больно впившись ногтями в дряблую шею и заставляя Хаотику встретиться с ней взглядом:

— Я подарила вам жизнь, Хаотика. Если бы не мои паучьи доктора, ваше тело уже давно было бы отдано червям. Считайте это подарком в знак моей вам прежней симпатии. Вы не виноваты — я никогда не смогла бы полюбить глупого тирана. Но я дала вам надежду. Так позвольте вам возвратить в руки вашу жизнь. Затеряйтесь в толпе, Хаотика. Найдите себя. Я подарю вам небольшое поместье в своих владениях, если пожелаете. Вы никогда не сможете управлять этим миром, так попробуйте найти новую цель, другую женщину, ручную зверушку...

— Я не нуждаюсь в подачках. Вы меня предали, дорогая Арахния, так сколь же глупы и недальновидны вы, если думаете, что я успокоюсь и перестану бороться! Я верну себе все, что утратил, и вы пожалеете о том, что сделали, когда будете в точности так же стоять на коленях передо мной, умоляя меня вспомнить былой огонь и желание...

Арахния посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, от которого по спине Хаотики невольно побежали мурашки. Ему потребовалось все его самообладание, чтобы не показать, как он восхищен ее изящностью и королевским очарованием.

— Вы можете попытаться, мой дорогой. Это даже будет несколько... Интересно. Но помните, — она выдохнула ему прямо в лицо. Он почти мог почувствовать тепло её губ на своей коже. — Я достанусь только победителю. И обыграть вам придется лично меня.

Небрежно полоснув ногтями его по щеке, — Хаотика был уверен, что у него останутся красные следы, она отошла от него и, подойдя к Смертоносному Лучу, величайшему изобретению, единственной подлинной гордости всей жизни Хаотики, ласково погладила холодный металл, словно ребенка.

— Лонзак! — она едва повысила голос, но из-за двери зала незамедлительно появился старый слуга. Разбитый в щепки Доктор почувствовал, как в горле образуется ком, — в Лонзака он верил, как в в самого себя. — Выставь из нашей крепости это ничтожество.

— Конечно, моя Королева. — В этих словах звучала беспрекословная верность.

«О, женщины! Вы коварство, вы хитрость! Вы цветы жизни на могилах мужчин!» — именно так думал Хаотика, пока руками его старого слуги его самого грубо толкали по его же, его собственным коридорам и переходам, — вон.

Когда-то давно он был Величайшим Творцом... Все падали ниц, едва завидев его вдали. Доктор — так его прозвали отнюдь не за успехи в лечении, нет. Он был изобретателем, чьи механизмы, столь же мощные, сколь и невероятные, принесли ему вечную славу. Его народ избрал его вести их к необычайным вершинам не зря. О нет, его перу и искрометным идеям принадлежали ныне ставшие столь обыденными ракеты, оружие с жалящими лучами... Он творил прогресс, словно волшебник. Так было ль худо, когда он решил нести его дальше, за пределы своих владений? Пользоваться всем устрашающим потенциалом своих творений?

Более десятка лет он был Королевским Изобретателем, чьи работы ежегодно признавались вершиной инженерной мысли.

И однажды появился Протон. Кажется, он был парнишкой из простого народа. Смельчаком, посмевшим бросить вызов талантливому вождю, заявив, что тот ничего не смыслит в изобретениях. И на Великом Турнире, решающем, чьи технологии получат распространение в новом году, где Хаотика собирался презентовать свое новое оружие, этот негодяй. Подлец! Мальчишка!.. Представил свой загадочный синтезатор пищи.

Как могло так случиться, что глупый народ выбрал его? Кому нужны бесконечные запасы еды, когда настоящий арсенал технологий может уничтожить любого врага?!

О, глупцам все это было невдомек, когда глупый Король не вел ни с кем войны. Но это все было крайне легко исправить.

Пара словечек там, стечение обстоятельств здесь, щепотка коварства, немножко подозрений, предательств, и вот Доктор Хаотика гордо занял трон, зная, что он все теперь сделает лучше. В первый же год его правления было объявлено несколько войн. Это был беспощадный захват ничтожных селений, недостойных жизни, лишь по каким-то глупым причинам обладающих ценнейшими ресурсами.

Под его руководством их страна достигла бы невероятного величия. Кто же мог подумать, что этот ничтожный Протон вдруг решит организовать сопротивление?

Глупцов, что пошли за ним, было немного. Большинство признавали гениальность Хаотики, подчиняясь его зловещим планам. Увы, ему приходилось отвлекаться на эту глупую игру, пытаясь выследить и уничтожить каждого нового сопротивленца. Но он был достойным правителем, милостивым к друзьям, беспощадным к врагам. Люди шли за ним, чтили его.

Так неужели это все было пустое? Его заслуги забыты, растоптаны острыми каблуками Арахнии? Неужели его народ отвернулся, забыв скольким он был обязан своему хитроумному правителю? Неужели эта коварная женщина была права? Неужели время Хаотики — вышло? Может, в таком случае, и впрямь стоило ему сдаться? Ведь даже Лонзак, кого он считал вернейшим из всех, отвернулся от своего господина.

Его изгоняют, изгоняют с позором, словно побитого пса. Двери его же крепости навсегда закроются для него. О, кто бы мог описать это острое, жалящее чувство предательства! Эту резкую боль бесполезности и никчемности, это отчаянное чувство, что ты устарел, как сломанная игрушка...

О нет, он в это не верил. Он не видел никакого выхода, но чувствовал, что это не может быть правдой. Возможно, найдутся еще его старые сторонники? Но вновь и вновь, встречаясь глазами с теми, кто верой и правдой служил ему в его крепости, петляя по длинным коридорам, он видел лишь презрение. Неужели?..

Он едва вздрогнул, вполуха слушая, что говорит ему напоследок Лонзак, когда двери с грохотом закрылись за его спиной. Неужели все?.. Ему оставалось только брести, куда глядят глаза, упиваясь своими страданиями. Это не могло быть правдой! Не могло, не могло! Верно же?!

Воронье залилось громким, похожим на смех карканьем, когда по окрестностям пронесся громкий, полный боли и ненависти, вопль, больше похожий на крик раненого зверя:

— А-РАХ-НИ-Я!..

* * *

Сквозь стройные шеренги деревьев парка перламутром сверхновой сверкнули чьи-то снежно-белые волосы. Хаотика, последние несколько часов бесцельно и упрямо бредший куда-то в направлении, прямо противоположном тому, что указал Лонзак перед тем, как окончательно и бесповоротно выставить хозяина, — или теперь уже бывшего хозяина? — за порог, будто мешок с мусором, замер и огляделся.

Должно быть, он не заметил или забыл, как сел на шаттл и прибыл на Землю. Должно быть, также и те, кто должен был не забыть его заметить, забыли, по своей ли воле, или по воле чьего-то красноречивого предложения, выраженного в граммах драгоценного золотистого металла.

Думал ли об этом Хаотика? О нет, определённо! Изо всего этого теперь лишь омерзительное, склизкое и будто бы выскальзывающее из пальцев слово «забыли» ужом вертелось в его голове. Забыли. Забыли! Забыли того, кто годами, десятилетиями своей профессиональной карьеры не сходил с первых полос авторитетнейших изданий!

Он медленно двинулся вперёд, сжимая кулаки и переходя на тяжёлый, неуклюжий бег. Забыли того, кто держал в животном ужасе большую часть разумного населения известной части галактики! Забыли того, кто почти уничтожил ненавистного Протона... Изящная феска слетела с седой головы, в руках остались клоки обесцветившихся от старости волос. Вы заплатите! Заплатите! Запла...

Хаотика со всей силы влетел во что-то мягкое, тёплое, и, очевидно, живое, о чём в следующее мгновение возвестил пронзительный вопль, быстро сорвавшийся в глухой грудной кашель. Такого вопля он не слышал уже давно. И вопль этот был ему знаком.

Едва было сам не завопив от неожиданности, позабывший о праведном возмездии Доктор с удивительной для своих лет прытью развернулся и бросился прочь, не разбирая дороги. Легко перемахнув через ближайшее ограждение, он, впрочем, не рассчитал силы приземления и сразу же подвернул ногу, угодив прямиком в расставивший по соседству свои колючие лапы терновник. Эта погоня для него закончилась, даже не начавшись.

Хромой, в изодранной мантии — стоило ли говорить, что было скрывшийся в многочисленных закоулках разума Хаотики гнев немедленно переборол и полностью захватил, в сущности, довольно пугливое естество Доктора? Гнев всходил пышным цветом, вскипал, сиял хорошо начищенным медным тазом. Гнев Хаотики был силён. Но также и совершенно слеп, как гнев любого другого разумного или неразумного существа, способного к эмоциям.

Так что лишь стоило злобному Доктору, с искажённым лицом, сжав кулаки, — оружия ему не оставили, — шагнуть навстречу предполагаемой цели, как тот ощутил сильный удар по ногам, после которого растянулся вниз головой, боясь пошевелиться. Конечно, открой Хаотика глаза, он, быть может, и заметил бы заборчик, через который так резво перелетел, и выявил бы необходимость снова перешагнуть через него назад, к заветной цели. А ещё обнаружил бы, что и цели-то, в сущности, нет.

Косвенные признаки чего бы то ни было ненадёжны. Зрением же Доктор так и не пожелал воспользоваться, наоборот, со страху, чисто физиологически, жмурился так, как если бы ему в глаза лезло мыло или муравьи.

Когда он, наконец, встал, на него с опаской и любопытством смотрела, одна-одинёшенька, молодая женщина:

— Я думала, вы выше. — Она помолчала, внимательно изучая его черты, — Хаотика, доктор Хаотика, верно?

Голос был низким, но в то же время каким-то отрывистым, неестественным, скрипучим, как если бы его пропускали через через вокодер. Его наличие объяснило бы такой мощный крик. Вокодера, впрочем, видно не было, как и самой загадки: эта женщина далеко не один день просидела в подземельях его бывшей крепости. Эта женщина — Констанс Гудхарт, личный секретарь Протона, талисман, спутница, — называйте, как хотите! — забавная безделушка, наконец, которую таскают с собой просто потому, что можно. И эта женщина одна. Каким образом? Где, собственно, Протон?!

Предположения, одно фантасмагоричнее другого, рисовались в мозгу Хаотики: Протон разбивается в лепёшку на своей чёртовой ракете, падает в действующий вулкан, в звезду, в кислотное море, Протона съедают гигантские аллигаторы, Протон попадает под Колесо Времени, Протон сцепился с Арахнией и они прикончили друг друга к Протоновой бабушке, вопросов всё прибавлялось, ответов по-прежнему не было, а в воздухе вылупившимся коконом висело уже до неприличия продолжительное молчание:

— Садитесь, доктор, — и тут Хаотика понял, что странные звуки, время от времени улавливаемые его слухом, представляли из себя вполне грамотную хорошо артикулированную речь.

«Подумать только, — он отстранённо упал на указанную скамейку, — с ним разговаривает Констанс Гудхарт! Констанс Гудхарт умеет разговаривать! Констанс Гудхарт умеет разговаривать по собственной воле!», — подобный восклицательный образ мыслей ему порядком надоел, но поразительные открытия и не думали заканчиваться.

«Констанс Гудхарт... Вообще... Что-то... Умеет!»

Хаотика не выдержал. По парку сначала тихонько, потом громче, громче, громче, и под конец совершенно в открытую, громоподобными раскатами, от которых люди на соседнем проспекте стали опасливо поглядывать на небо в поисках грозовых облаков, разнёсся поистине гомерический хохот человека, внезапно узнавшего слишком много в слишком короткий промежуток времени. Слишком внезапно.

Он согнулся, буквально разрываемый приступами безумного смеха, лицо его поочерёдно выражало непередаваемый список эмоций, о существовании которых не подозревали даже самые осведомлённые господа драматурги. Ещё немного, и почтенный Доктор, наплевав на все правила приличия, хохочущим мячиком-колобком покатился бы по аллее прямиком в пылающую печь заката, но будьте спокойны!

Человеческая физиология являет собой образец отказоустойчивого биологического механизма, проверенного веками времени и всевозможных пороков. В данном конкретном случае выбор у неё был невелик. Раздражение блуждающего нерва резким вдохом перед очередным приступом повлекло за собой синхронные миоклонические сокращения диафрагмы и межрёберных мышц, надгортанник перекрыл дыхательные пути, с характерным всхлипом захлопнулась голосовая щель...

Теперь Доктор Хаотика икал. Икал так, как никогда ещё в своей жизни — самозабвенно, ритмично, громко! Останавливался, с выпученными глазами хватал ртом воздух, и снова икал. А солнце медленно уходило за горизонт, унося с последними лучами света тепло славного летнего дня, умолкали один за другим голоса птиц, исчезали в тёмных прямоугольниках дверей прохожие.

Вот солнце пропало совсем и на железобетонных лицах домов алчно зажглись жёлтые глаза окон. Если смотреть с орбиты, тёмное, неосвещённое полушарие этой милой голубой планеты по имени Земля напомнило бы фантазёру-наблюдателю рассыпанную коробку бриллиантов в зеленоватом пятне ультрафиолета. Вряд ли был такой наблюдатель. Вряд ли нашёлся бы и в перспективе.

Мёртвенное сияние далёких шаров раскалённой космической плазмы затмило современному поколению взгляд на куда более близкие и куда более прекрасные вещи. Вещи простые, обыденные, прозаичные, и тем не менее всё столь же величественные, всё столь же роскошные и приятные взору. Вдохновившие великих поэтов древности слагать в их честь оды и дифирамбы, а доблестных воинов — сражаться за право обладания ими, они не более чем скучны теперь и только лишний раз мозолят прохожим глаза.

Коварные, коварные звёзды! Не верь им, читатель, не поддавайся на красноречивые увещания! Мысли, внушаемые ими, лживы, дороги запутанны, а блеск преходящ. Их жадность не имеет границ, ведь светят они лишь мирам своих систем, одаривая ближних и обделяя дальних, всем прочим же посылая лишь насмешливое мерцание с бескрайнего небосклона. Их гордость безмерна, ведь лишь они и их мрачные сёстры, чёрные дыры, могут находиться в центре астрономических образований, никогда притом не занимая орбит вокруг своих собратьев. Их безумие неукротимо, ибо с начала веков в ярости своей испепелило огненными выбросами и вспышками уже не один миллиард обитаемых планет.

Звёзды похожи на человечество, с его расплодившимися в исключительно благоприятной среде страстями и немногими добродетелями, изо дня в день сокращающимися в их и без того малом числе. Люди в массе своей озлоблены, полны страха, гнева, боли. Звёзды не лучше.

Ты возразишь, мол, встречаются люди счастливые, добрые, радостные. И я поддержу, о да, встречаются! Но, увы, куда реже, чем хотелось бы. Встречаются и добрые звёзды. Скажем, бескорыстию нашего Солнца мы обязаны жизнью, как многие другие цивилизации очень многим были и будут обязаны своим звёздам, пока те не погаснут. Всему своё время.

А время сейчас было позднее. В небе сгущались облака, воздух холодал, конденсируя влагу, и, наконец, первые капли дождя тихо зашуршали по листьям где-то в вышине. Терпеливо ждавшая Констанс посмотрела вверх, на крону, заслонявшую их с Хаотикой от незапланированного душа и заметила планирующий прямо ей в руки одинокий, ещё зелёный лист, должно быть, подточенный вредителями. Совсем беззвучно, будто призрак, он с готовностью приземлился в гостеприимно подставленную ладонь.

Лист оказался дубовый. В свете газового фонаря он сам напоминал ладонь, диковинную, испещрённую многочисленными артериями и капиллярами. Корявые, недоразвитые её пальцы под воздействием влаги, будто совершая рукопожатие, вцепились в руку Констанс, как цепляются за жизнь, как она цеплялась всё это время, как цеплялись многие другие до неё и продолжат после. Как цеплялся Протон.

У него были на это причины — исключительный герой, спаситель и надежда многих планет, хранитель мира и справедливости в галактике. Его жизнь стоила дорого, её — всего ничего. Бумажную работу способны выполнять и другие. Другого же Протона попросту нет.

И вся эта чепуха, чёрт возьми, не давала ему права вот так бросать её, как потёртую и подхрипывающую при вычислениях старую счётную машинку!

Констанс поднялась и несколько раз оглянулась на слабо освещённый дуб позади неё, которому, очевидно и принадлежал тот лист, будто чего-то ожидала от него. Цветы и трава были под дубом, но он всё так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.

На неё вдруг нашло беспричинное, сменившее горечь предательства чувство радости и обновления, и все лучшие минуты её жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ей. Вспомнился выпускной, казалось, давным-давно отгремевший во дворе несуществующей теперь школы, и мёртвое укоризненное лицо матери немногим позже. Вспомнился Протон, в первый раз выглянувший из ракеты, вспомнилась она сама, ещё девочка, взволнованная посещением неожиданного и уже тогда очень знаменитого гостя.

Сквозь прогалину в неплотных, будто куски тонкой ваты, дождевых облаках выглянула и тотчас скрылась растущая, буквой «Р», луна.

«Нет, жизнь не кончена, — вдруг окончательно беспеременно решила Констанс, — мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, всю решимость и тихую ярость брошенного человека. Надо, чтоб и все знали это: и Протон, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одной меня шла моя жизнь, чтобы не повторяли ошибок той девочки в блаженном неведении, независимо от моей жизни, чтобы на всех жизнь эта отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»

Дождь утих. В наступившей тишине, как часы, отсчитывающие очередные секунды существования близящейся к закономерной энтропии вселенной, звучала только скрывавшаяся раньше за шумом дождя робкая, неуверенная теперь икота Хаотики:

— Ик! Ик! Ик!..

Констанс похлопала Доктора по склонённой спине и та прошла без следа. И Констанс же, новая Констанс, обновлённое постоянство, подала, очевидно, изображавшему благодарную улыбку Хаотике, руку:

— Пойдёмте, Доктор. Нам многое нужно обсудить.

В лужах хлюпали подошвы лёгких туфель, по грязи, оставляя выметенный след, волочился шлейф роскошной чёрно-золотой мантии. Так, молчаливо и непритязательно, в эту ночь начался невозможный союз двух решительно разных людей, сведённых вместе всемогущим роком судьбы. Будущее туманно — как знать, чем он закончится?

Никогда, никогда не разговаривайте с неизвестными! И уж тем более не заключайте с ними сделок, даже если для других они и известны!

Казалось бы, за многие, многие годы данный простой закон уже должен был пронизать каждого человека, забраться в голову в детстве и укорениться, оберегая от столь элементарных проступков. Разве матери не говорят это в детстве своим нерадивым чадам? Разве писатели не начинают так своих книг?

И все же, столь давнее, сколь простое правило простейшим образом выскочило из головы двух путников, что дойдя до небольшого кафе в стиле ретро и не найдя там свободного места, не придумали ничего лучше, как подсесть за стол к одиноко сидящей старухе, что водя скорченным длинным пальцем по чернильным строчкам газеты читала последние новости, попивая из маленькой чашки эспрессо.

— Что вы будете, Доктор? — спросила блондинка, тряхнув своей пышной копной. Впервые за долгое время Хаотике в голову вдруг закралась странная, воистину неожиданная мысль, что эта девица за все время их общения единственная пыталась хоть как-то установить разговор. Это осознание стало для мужчины столь неожиданным, что остатки его галантности вынудили его немедленно совершить что-нибудь героическое, и не найдя иного варианта, он налил из графина в пустой стакан воду, подвинув его девушке.

— Полагаю, я давно толком не обедал, так что я бы желал перекусить поплотнее, — сказал он под пристальным взглядом девушки. Та, странно осмотрев подвинутый к ней стакан, тем не менее кивнула и немедленно заказала у подошедшего официанта два стейка.

Это было чертовски нелепо. Нет, не-ле-по! Именно так, с ударением на каждый слог. Сидеть в странном кафе, попивая холодную воду и ожидая стейк с Констанс Гудхарт — это могло бы даже выглядеть как свидание, если бы сама мысль о подобном не была бы столь смешной!

Вероятно, что-то такое отражалось на его лице, потому что в какой-то момент девушка вздохнула — протяжно, с усталостью, как вздыхает мать, битый час пытаясь убедить ребенка сделать что-то полезное, — и вновь тряхнув своей копной волос, будто отгоняя сомнения, она тихо сказала:

— Так как же вы оказались здесь?

— Скажем так, мой приезд оказался следствием небольшого конфликта с Арахнией, — Хаотика поморщился. Сейчас даже мысль об этой коварной женщине вызывала у него отвращение. — Она отобрала мои земли и выгнала меня, будто какую-то чернь. Но недолго ей праздновать победу! Я вернусь, и моя месть...

Он не договорил. На землю начал спускаться тяжелый душный воздух, странная жара стала оседала, будто пытаясь пригвоздить несчастных людишек к земле. Хаотика невольно провел рукой по лбу, с удивлением обнаруживая, что вспотел. Такое с ним, жителем холодных крепостей и ужасающих подземелий, случалось нечасто.

Гудхарт же, в своем белом летнем платье и накинутом поверх пальто, будто сошедшая с плаката кинофильма, поиграла водой в стакане, покачивая ногой и задумчиво глядя куда-то сквозь Хаотику.

— Отомстить Арахнии... — сказала она, фыркнув. — Это будет непросто. У вас нет ровным счетом ничего — нет сил и огромного войска, нет коварного плана, чтобы свести ее с ума хитроумными атаками, нет даже денег, чтоб подкупить врагов. Впрочем, в этом мы с вами близки... С тех пор, как Протон изволил исчезнуть, у меня нет даже работы. Я чувствую, что вся моя жизнь, что была до этого момента, осталась за его границами... Она не была плохой, нет, но она исчерпала себя, я выросла из старого платья, но еще не нашла себе новое. Ах, если бы был хоть какой-нибудь способ!.. Быть может, у вас остались сторонники?..

Принесли стейки. Разрезав сочное мясо ножом, Хаотика глупо уставился на кусок, мысленно перебирая варианты. На самом деле, была одна сторонница... Вероятно, именно из-за него ноги сами принесли его на Землю. В его жизни было не так много верных людей, кого не смутили б ни деньги, ни что-либо еще, но была одна женщина, что не раз ему помогала. О, она никогда не была на его стороне, но ни разу не отказала в помощи. Она сочетала в себе странную добродетель и житейскую мудрость, вероятно, именно поэтому он прекратил обращаться к ней за помощью, когда оказался на троне и начал активно вести свои завоевания.

— Пожалуй, такой сторонник действительно есть, — подтвердил он, после чего обратил все свое внимание на кусок мяса, пока Констанс зачем-то стала делиться с ним подробностями своей несчастливой жизни.

Не то, чтобы ему это было интересно. Казалось, девушка просто желает поныть. Такой грех нередко встречается у женщин, причем зачастую они совершенно не хотят, чтобы их проблемы действительно кто-то решал. Нет-нет, это церемония осознания, когда они раскрывают душу, чтобы их пожалели, чтобы почувствовать себя самыми несчастными в мире, и через боль они немедленно пробуждают в себе жажду деятельности. Не то, чтобы Хаотика был знатоком женщин, и все же он неосознанно решил не вмешиваться — или же дело было просто в том, что ему было исключительно все равно? И он, разжевывая особо жестковатый кусок, уставился в одну точку, равнодушно поддакивая. Странным образом Гудхарт будто бы не замечала этого, а только все больше проникалась к Хаотике странной симпатией. Сейчас, за столиком этого кафе, он ей казался вовсе не страшным, а скорее таким же уродливо-несчастным, как и она сама.

Но долго это безобразие продолжаться не могло. Изнывая от душной жары, чувствуя, как горят щеки и сердце с трудом перекачивает по телу кровь, Хаотика предложил даме выпить. Вначале это была всего лишь вежливость, но потом... Едва вспомнив, что старая знакомая живет категорически недалеко, в его голове начал формироваться план. Что там говорила глупая блондинка? У него нет армии? О, он знал, что с особой силой его подруги она сделает даже из этой дурищи гениального генерала.

Да-да, конечно! Всегда его правой рукой был Лонзак, но и он когда-то был простым идиотом, из которого именно он, Хаотика, сделал бравого вояку! Так что же мешает ему провернуть подобное вновь?

Бокал, второй, третий... Блондинка, придя в странно-веселое настроение, все больше хохотала над каждой глупостью, и все радостней заявляла, что теперь она всех победит. Да-да, он поддакивал, подливая... А сам чувствовал, как к нему возвращается странный интерес. И вскоре, когда голова девушки начала клониться в бок, а глаза слипаться, он понял — все, пора. Теперь девчонка никуда не денется, как бы ей того не хотелось. И, бросив на стол пару монет, он подхватил Гудхарт за талию, чтоб повести по длинным кривым улочкам к нужному дому.

Он не ходил этим маршрутом годами. Но ноги сами его вывели, будто где-то на уровне клеточной памяти сохранялось знание, где живет эта женщина.

И уже на пороге большой деревянной двери, он трижды ударил в нее большим полотком, пока блондинка сопела ему на ухо. Месть начиналась здесь.

— Хаотика...

Перед ним стояла, глядя с укоризной, она. Децима Вернанди, волшебница, когда-то взрастившая его. Она была его приемной матерью, она учила его, что творческий порыв всегда разливается по его венам... Именно благодаря ней в свое время он занялся инженерным делом, пока жажда власти не охватила его.

— Мне нужна помощь, — сказал он и содрогнулся от того, сколь жалко это прозвучало.

— Проходи.

Ее дом всегда сводил с ума своей красотой. Сотни фолиантов, хранящих древние знания, находились в этих стенах, а изнутри дом был значительно больше, чем снаружи. Пройдя внутрь, Хаотика втащил Гудхарт, устало бросив ее на софу — несмотря на свои скромные объемы, пьяная девушка непомерно много весила. Или же его руки так не отвыкли от подобной нагрузки?

— Я все потерял, — вздохнул он.

— Я знаю, — не стала таить Децима, взглянув воспитаннику в глаза, и он удивился, как же она нисколько не изменилась за все эти годы. — Что ты хочешь?

— Мне нужен второй шанс.

— Ты был ужасным правителем, Хаотика. Я учила тебя другому, но ты ослушался. Ты забыл все, что я пыталась тебе привить.

— Я искуплю! Я буду помнить! О, Децима! — он повалился на колени, ощущая, как поверх него наваливается горе. — Я не могу остатки жизни гнить в какой-нибудь деревне и чинить часы. Я создан не для этого! Я столького достиг! Я столько видел! Я защищал наш мир от захватчиков из пятого измерения! Так достоин ли я такого порицания?

Женщина поглядела на Доктора сверху вниз, как он хватает руками полы ее длинного платья. Она была сильной волшебницей, но она не была так уж сильна духом. Да и как она могла видеть отчаяние своего воспитанника так ясно и не желать ему помочь?

— Мне нужна всего лишь армия, — сказал Хаотика, утопая в себяжалении. — Я знаю, ты сильна; так помоги мне сделать генерала. Сейчас у меня есть лишь она, — он кивнул в сторону сонной Гудхарт. — Но и из нее можно сделать великого воина!

— А спросил ли ты ее, желает ли она этого? — голос Децимы окатил Хаотику не хуже, чем ведро родниковой воды. О, как же он мог забыть об обостренном чувстве справедливости.

Махнув рукой и легким щелчком изящных пальцев, Децима сняла с Констанс дурман, и та, захлопав одурелыми глазами, попыталась понять, где находится. Обойдя софу с девушкой по кругу, Децима внимательно ее оглядела, прежде чем громко спросить:

— Чего ты желаешь, Констанс?

Это было столь неожиданно, это было столь странно. Покрутив головой, девушка увидела могущественную волшебницу и пресмыкающегося перед ней Хаотику, и внезапно поняла, что вот оно, то, чего она на самом деле желает. О нет, она не просто хотела бы власти над своей жизнью. Нет, она желала бы власти над жизнью других! Как она оказалась здесь? Кто посмел решить, что это то, чего бы она желала? О нет, это и другие решения должна была принимать только Констанс, только сама! Слишком долго ей все управляли!

— Ты жаждешь силы?

Силы? Мысль, вдруг, словно игла, пронзила ее встрепенувшееся сердце. Сила... Это звучало столь заманчиво, но разве это не было всегда преимуществом злых? Протон не был сильным, он был ловким и умным, но сила...

Отвращение. Изумление. Искушение. Чувства колейдоском сменялись в ее душе.

Ведь это не про господство?.. Не про то, чтобы давить, уничтожать, ломать чужую волю... Управлять... Она хотела бы порядка, структуры... О, если бы она только могла!.. Она бы сделала лучше. Этот глупый, ничтожный Хаотика, он желал сделать ее пешкой, но ведь это она, она сама бы была правильнее, справедливее!

Тихий голос в ее голове шептал: а не станет ли она тем, кого она презирала?

Но другой говорил громче, увереннее: нет, ты всегда стремилась к совершенству. Капитана Протона нет, чтобы бороться с Хаотикой... Да и он повержен... Но есть Арахния... Так не тебе ли стать капитаном Гудхарт, чтобы навек разобраться со всеми злодеями? Ты всегда знала, как надо. А если силу не возьмешь ты, то возьмет кто-то другой... Кто-то слабее. Кто-то хуже.

Она не хотела разрушать.

Она хотела созидать.

Но разве можно созидать, на подчиняя своей воле? Единой верной структуре?

Волшебница не торопила ее, лишь внимательно наблюдала. И Хаотика пылающими глазами смотрящий на нее, жаждал, чтобы она выразила наконец свое согласие. О, она видела это в его взгляде — он уже придумал, как сделать ее своей игрушкой. За нее уже попытались все решить. Злодеи так типичны... Есть только один способ избежать ловушки — поставить свою собственную, не правда ли?..

И, набрав полную грудь воздуха, словно желая вдохнуть по меньшей мере весь воздух в доме, она громко сказала:

— Да. Я желаю ее получить.

* * *

Констанс находилась... А, собственно, где находилась Констанс? В мягком рассеянном свете, каким-то образом исходящем отовсюду сразу, из окружающей белёсой дымки проступали, будто соты гигантского улья, очертания десятков, сотен, тысяч книг, свитков, бобин плёнки, кассет, терминалов доступа, цветных пластин-кристаллов и тонких чёрных листов, оправленных в непритязательные серые рамки. Она как бы ненароком заглянула в один из них — четыре цифры с разделителем, должно быть, время чего-то, да пара серебристых ветвей, оплетающих овал незнакомой эмблемы с заключённым в нём рисунком звёзд. На часах сменилась минута. От неожиданности Констанс слабо охнула и отскочила назад, обрушив невысокую стопку рукописей.

Какое странное место! Ближайший столб, сложенный из массивных фолиантов в медных переплётах с теряющейся где-то высоко в сиянии вершиной, угрожающе покачнулся. И как она сюда попала? Хаотики поблизости не было, а если бы и был, она вряд ли бы заметила его, сама едва различая препятствия на пару метров вперёд. Констанс зябко поёжилась — комфортная на первый взгляд прохлада в сочетании с отдающим синевой освещением производили неожиданно мощный эффект категорической неуютности.

Как оказалась тут, она всё же припомнить не смогла, это и тревожило и успокаивало одновременно. С одной стороны, потенциальная опасность имела явное преимущество в неожиданности и, учитывая обстановку, преимущество весьма немаленькое. С другой, во блаженном неведении вечный покой, а потому было проскользнувшая мысль сдаться на волю обстоятельств стала бы решением вполне разумным и приемлемым, если бы для начала оказалась вообще во вкусе новой Констанс.

Обругав себя, она решительно двинулась вперёд, пролагая путь по узкой, но заметной даже неискушённому гостю тропинке, долго ведшей её куда-то в туманные дали среди причудливых нагромождений всевозможной бесценной и бесполезной информации, выведшей, наконец, на довольно крупное открытое пространство, где дымка, водопадами скатываясь с рукотворных скал, образовывала в плавно уходящей вниз поверхности что-то вроде озера, по грудь человеку среднего роста. Констанс задумчиво вошла на глубину, зачерпнула немного эфемерной субстанции и выпустила сквозь пальцы. Суспензия чинно, слегка холодя кожу, сползла в озеро и растворилась в нём.

Констанс с удивлением обнаружила, что от прежнего плотного и тяжёлого демисезонного пальто на ней нет и, по-видимому, уже давно. Она медленно ощупала запястья и... Не нашла их. Тела не было. Что-то лёгкое, белое и сияющее являло в пространстве смутную форму, стекая яркой, искрящейся невозможно-снежной вуалью по следам её шагов, обрывалось позади невесомыми, тающими в воздухе хлопьями.Она крутанулась на месте. Вуаль с удивительной лёгкостью взлетела вверх, сворачиваясь, и Констанс на мгновение оказалась в центре воронки маленького дымного шторма. Ноги подломились. Конечно, она упала — балет никогда не входил в список сильных её сторон.

С гладкой, льдистой поверхности озера было видно небо, тёмное, беззвёздное, беспросветное, словно незамерзающий омут на зимней реке, словно чёрный жемчуг с его обворожительным перламутровым отливом. Она резко поднялась, и, широким, властным клином безо всякого сопротивления рассекая серебристые волны, рванулась глубже, ещё глубже, с головой!

Сознание больше не ограничивало себя страданиями по былому, наоборот, всецело отдаваясь сиюминутному восхищению, всё шире растекалось мыслью, всё могущественнее удерживало, анализируя, мимолётный помысел, всё ярче воображало сценарии столь прекрасного, столь недостижимого ничтожными силами одной слабой женщины, грядущего.

Ярчайшими нитями будто что-то в голове пронзило полушария мозга, связывая их между собой. Впервые, казалось бы, за всю свою жизнь, Констанс чувствовала такую кристальную ясность мысли. О, ей казалось, что все в момент стало понятным, каждая идея нашла свое место в ровных рядах особой системы, которая с легкостью упорядочивала каждый аспект жизни. Она чувствовала, как каждый вдох ее вносил жизнь в это сложное устройство, под названием тело, но при этом впервые ей казалось, что тело лишь инструмент, подчиняющийся ее воле, легко заменяемый винт в особо сложном механизме.

Но, конечно, ее механизму еще много чего предстояло. Ему нужно было масштабироваться, она чувствовала, как пересохли ее губы от странной жажды большего. О, сила переполняла ее, струясь по венам, но она нуждалась в ее стремительном увеличении.

Чуть пошатываясь, Констанс пошла к выходу из комнаты. Ей казалось после каждого шага, что она вот-вот взлетит, или что-то иное. И когда она уже почти дошла до двери, она заметила в проходе кота.

Это было умное существо, хитро поглядывавшее на нее своими желтыми глазами. И, на самом деле... Он был достаточно маленьким, вероятно, еще только котенком. Заметив, что девушка остановилась, он потянулся и лениво начал вылизывать свою длинную белую шерсть.

— Уйди с прохода.

Желтые глаза вновь подозрительно посмотрели на нее, прежде чем кот вернулся к своему важному занятию. В другое время Констанс бы немедленно бы умилилась подобной непосредственности животного — создание, казалось, было исключительно не заинтересовано в ведении беседы. Но нет, она желала привлечь его внимание! Сила странным всплеском переполнила ее, и, протянув руку, она сказала:

— Слушай меня!!!

Словно повинуясь указу, из ее руки вылезли длинные трубки, впившись в тонкую шею кота. Животное попыталось увернуться и впилось в трубки клыками, но тщетно. Завороженная невероятным зрелищем, Констанс внезапно почувствовала, как сила, бурлящая в ней, переходит по трубкам к котенку, и тот смиреет, подчиняясь, адаптируясь. А в голове у нее, будто через слой воды, раздается тихое и протяжное: «Мяу»...

— Мы идем искать Хаотику, — заявила она, распрямляясь. Трубки исчезли, втянувшись в ее пальцы — и когда такое успело быть возможным?.. Констанс с удивлением рассмотрела новую сетку из серого металла на своей коже. Впрочем, это казалось абсолютно неважным. У нее была цель.

Котенок послушно отошел чуть в сторону, а затем поплелся за новой хозяйкой.

* * *

— Ты должен понимать, что это не игрушка, — сказала Децима, сложив руки на груди. — С такой силой приходит большая ответственность... Или желание делать глупости.

— Она будет моим верным солдатом, — равнодушно пожал плечами Хаотика, отмахиваясь от предупреждений.

Последняя фраза резанула по ушам зашедшую в комнату Констанс. Впрочем, все это не имело значения. Он мог думать как угодно... Но она уже чувствовала странное возбуждение от мысли, что этот заносчивый докторишка будет столь же послушным, как идущий у ее ног котенок.

— Нам пора, Хаотика, — тихо сказала она, но ее голос все равно прогремел в комнате, будто усиленный в тысячу раз. Децима покачала головой — она уже чувствовала, что план Хаотики вот-вот будет сломлен.

— Хорошо себя чувствуете, дорогая? — Хаотика поспешил к девушке, осматривая ее. — Вы несколько изменились, мисс Гудхарт... Впрочем, мне нравится. Позвольте за вами поухаживать.

Он достал из кармана небольшое, но изящное серебряное украшение. Это была заколка, казалось бы, всего лишь заколка... Но она вызвала странную улыбку на лице девушки, когда Хаотика заботливо заколол сзади ее пышные локоны, открывая миру ее лицо.

— Мои поздравления и благодарность за будущее сотрудничество, — шепнул он ей на ухо, и внутренне Гудхарт расхохоталась. — Идемте же, идемте дорогая Констанс! Нас ждут великие дела! Децима, — он низко поклонился. — Я ваш должник.

Схватив Констанс за руку, он быстро повел ее наружу. И он совершенно не заметил, как из ладони его спутницы вылезают длинные трубки, и его шаг становится все медленнее и дезориентированнее, а затем — уверенно четким, словно чужим.

«Что я натворила?..» — подумала волшебница и, покачав головой, материализовала посреди комнаты дверь. Кажется, ее ожидало новое дело.

А троица шла, шла навстречу своим коварным планам. Их мысли работали в едином слаженном механизме, четком и ритмичном. Перед ними стояла задача — им нужна была армия верных сторонников, что побороли бы Королеву Арахнию. И они шли по душной пыльной дороге навстречу закату, ярчайшему, будто предвкушающему залитые кровью поля. Они шли; девушка-блондинка с необычной заколкой, доктор Хаотика, державшийся по ее правую руку, и белый кот, смирно следовавший по пятам.

* * *

Кто ты, мироздание? Что делает человека собой? В какой момент все может перевернуться с ног на голову, будто провидение вдруг повело в ином направлении?

Она, Арахния, Королева паучьего люда, сидя на черной банкетке своей небольшой спальни, маялась от странных мыслей, так резко захвативших ее в плен. Словно паутина странные сомнения опутали ее с ног до головы, и она чувствовала, будто что-то опасное пытается изнутри ее уничтожить.

Когда это началось?

У нее не было ответа на этот вопрос. Вся ее долгая жизнь беспощадной коварной правительницы давным-давно была будто прописана по шагам. С тех пор, как она родилась, ее готовили быть Королевой, плести заговоры, заключать политически выгодные браки и вести свои паучьи войска в бой при необходимости. Как настоящая паучиха, она уничтожила всех никчемных правителей, сватавшихся к ней в мужья, тем самым серьёзно расширив свои владения. Таким же в череде коварства должен был стать Хаотика. Одним из тех, кто склонился бы перед ней в почтении, а потом исчез навеки.

Его дрязги с Протоном не были ей интересны. Это было всего лишь недоразумением. Конфликт с жителями пятого измерения... Вот это было любопытно. Когда Хаотика запросил её войска, она не могла ему отказать — идея захватить неизвестных ранее врагов манила. А потом...

Все изменилось.

Она помнила череду событий будто во сне. Она знала, что делала, но ей казалось, что это была не она. Словно была наблюдателем со стороны, когда внезапно решила помочь Протону.

Она могла убедить Хаотику. Но никак не могла убедить себя.

Иногда ей казалось, что она проснулась от странного сна. Сна, в котором она была совершенно другим, но при этом похожим человеком. Она была вождем своего народа, она была дипломатом, к которой прислушивались, она была красивой и храброй женщиной, но при этом абсолютно другой.

Глядя на себя в отражении зеркала, она видела будто чужое, блеклое лицо. Покачав головой, она в ярости начала пудрить лицо, чтоб потом нанести свой привычный яркий макияж. Черная нить бровей, темные тени вокруг глаз, алая помада...

Она рисовала себе привычное лицо, но словно из-под маски на нее из глубины зеркала продолжала со странной укоризной смотреть женщина с мягким взглядом и теплой улыбкой, будто несколько разочарованная, но все равно готовая простить.

— О, что за глупости! — Арахния в ярости стукнула кулаком по столу. И напряженно замерла, когда вдруг странный плод ее воображения, смахнув невидимую пыль с алых плеч своего безвкусного костюма, надменно улыбнулся ей. — Кто ты, ничтожная?

— Я это ты, — отозвалось отражение звонкой мыслью в ее голове.

— Неужели ты — безумие? Ах, вот, что уготовано мне судьбой! Бесславное угасание рассудка! Зачем ты мучаешь меня?

— Ты нуждаешься в переменах, — Арахния видела, как Она махнула ей рукой, словно в издевку, прежде чем слиться с привычным отражением, будто ничего и не было.

Перемены... Неужели все действительно было так просто? Ей опротивела жизнь коварной Черной вдовы?

Странная мысль зародилась в её сознании. Раньше она никогда не отпускала никого так легко, ещё и предлагая обеспечить поместьем. И где-то в глубине души... Она даже жалела, что Хаотика не остался с ней, рядом. Чтобы они и вправду правили вместе... Возможно, даже были бы счастливы...

О, нет. Теперь она и впрямь безумна.

Что за глупое, ничтожное чувство поселилось внутри, словно незванный гость? Ей некогда, у неё масса дел.

Закончив прихорашиваться, она прошла в кабинет, когда-то принадлежавший Хаотике. На столе скопились давно требующие внимания письма... Вздохнув, она погрузилась в работу — теперь, когда её земли расширились, ей требовалось больше внимания к деталям. Даже с возможностью созваниваться с управляющими по мудреным экранам, коих было немало в крепости, это, казалось, заняло её достаточно надолго, чтобы выбросить из головы все глупости. И все же...

Едва все неотложные дела были улажены, Королева, бросив неосторожный взгляд в окно, заметила, как во дворе столпились слуги. Они выстроились длинной вереницей в ожидании чего-то... Только вот чего?

— Лонзак, — позвала слугу Королева и, указав на толпу, высокомерно спросила: — Что делают там все эти люди?

— Они желали бы аудиенции, моя Королева, — тот немедленно поклонился.

— Чего же они ждут? — она покачала головой. — Веди их всех в тронный зал. Я скоро буду.

— Они боятся, моя Королева. Хаотика редко слушал, что они говорят. Его интересовали лишь его изобретения и война с Протоном.

Быть может, те обидные слова, что она говорила ранее, и не были столь далеки от истины? Она старалась ужалить его побольнее, но и не думала, что это может оказаться столь близко к истине.

— Веди их, — приказала Арахния, уже направляясь к двери из зала. — Сегодня я приму первые десять. Остальные будут услышаны — но позже. Я буду каждые день слушать по десять человек.

Лонзак изумленно икнул, удивляюсь таким переменам. За все годы правления Хаотики... Тот готов был принять только тех, кто говорил, что что-либо знает о Протоне. Проводив женщину взглядом, он поспешил звать просящих в Тронный зал. Как знать, вдруг Она передумает?..

* * *

Откинувшись на спинку своего трона, Арахния сделала глоток воды, смочив пересохшие губы. Дверь в очередной раз открылась, впуская очередную подданную, испуганно оглядывающегося по сторонам. Улыбнувшись, Арахния пустила в ход все свое обаяние — величественная, она знала, какое впечатление она производила.

Но на душе её было неспокойно. Не каждый приходящий приносил ей важные вести. Отнюдь, здесь были и глупые просьбы, и странные предрассудки, которые жили в народе. Было и просто несколько сумасшедших, чтобы выдварить которых ей пришлось едва ли не пожертвовать жизнью Лонзака. И все же, это не было бесполезно. Длинной цепочкой слухов, она узнала, что Хаотика — её Хаотика, которому она обещала поместье в своём Королевстве! — спутался с глупой блондинкой Гудхарт.

Она видела её. Это была никчемная истеричка, вся суть существования которой, кажется, сводилась только к бесконечному крику. Кажется, Хаотика любил похищать её, пряча в подземельях. Все ради того, чтобы Протон бросился спасать свою глупую секретаршу как эдакий клишированный герой.

Это было так банально, что даже не интересно.

Так что могло понадобиться Хаотике от неё сейчас? Да, возможно, Хаотика и чувствовал себя ущемленным, что у него забрали его земли... Но спутаться с этой блондинкой? Из мести, как обещал? Это было глупо даже для него, а он умел строить коварные планы. Неужели... Она просто не могла распутать всю его замудренную хитрость?

— Меня зовут Децима Вернанди, госпожа, — женщина склонилась перед Королевой в глубоком реверансе. Белый взгляд Арахнии выцепил явно не простые одежды — изысканная ткань, искусные узоры... О, нет, к ней пришла не очередная крестьянка. Эта подданая была достаточно богатой, чтобы она могла себе позволить многое.

— Я слушаю вас, Децима, — Арахния склонила голову, пытаясь предугадать, что понадобилось бы такой гость от неё.

— Я помогала Хаотики долгие годы. В последнее время я жила на Земле, — заявила та, а затем подняла на Арахнию взгляд своих зелёных пронзительных глаз. — И я могу сказать, что Доктор привёл ко мне недавно Констанцию Гудхарт.

— Я слышала о них, — осторожно отозвалась Арахния, взвешивая каждое слово. Если перед ней сейчас была бывшая сторонница того, кого она выгнала из крепости с позором, то ей стоило осторожно выбирать выражения. — Что же они желали?

— Они пришли оба побитые, униженные... Я давно не видела столь искалеченные души. Не знаю, что вы сделали с ними, но они почти потеряли веру в себя. Я... Пожалела их, и дала им кое-что. А я известна своими искусными зельями, — Децима искривила губы в лёгкой ухмылке. — В любом случае... Сейчас я думаю, не натворят ли они теперь глупостей. Они желали бы стать сильнее, но не сведёт ли их это с ума... Я слышала, что вы сделали за последние дни, Королева. Многие говорят, что ваше правление к лучшему. Так будет вам известно, если мои сомнения верны, и они изберут неверный путь — грядут темные времена.

Арахния поджала губы. Её сердце невольно забилось чаще. Её пальцы сжали подлокотники трона.

— Что вы им дали?

— Тягу к совершенству.

И будто в насмешку или по какой-то нелепой случайности, но в её голове вновь прозвучал Её голос:

«Один голос может быть сильнее тысячи голосов».

Откуда это взялось? Странное ощущение, что она уже это где-то слышала? В любом случае, ей не стоило терять время.

— Лонзак! Готовьте пауколеты. Мы должны быть готовы к обороне.

Время! Ты столь бессердечно, столь коварно и быстро, ты мчишься в неизведанные дали на всех парусах! Не зря величайшие умы неоднократно бились над относительностью этой коварной материи, да и до сих пор не все могут постичь, как же это возможно, что к тому времени, как наша милая мисс Сквайр проснулась, потянулась и отправилась умываться, на голопалубе прошло не менее двух недель. Было ли это какой-то очередной ошибкой кода? Или же все дело в том, что еще создатель «Капитана Протона» специально ускорил время в истории, чтобы за пару свободных часов после смены уставшие офицеры могли успеть пройти целиком эпизод? В любом случае, когда мисс Сквайр отправилась завтракать, ситуация на голопалубе уже очень сильно отличалась от того, во что когда-то вечером играл посетитель.

Так вернемся же, вернемся туда, дорогой читатель. Позволь я обращу твое внимание на иронию судьбы: когда-то мисс Констанс Гудхарт, верная секретарша капитана Протона, была вечной жертвой, кричала, когда ее крали враги и надеялась на то, что ее спасут. Но теперь уже мало кто слышал про капитана Протона, слишком давно он не появлялся — зато в народе прочно зацепилось новое сочетание, капитан Гудхарт. Да-да, эта блондинка, едва обрела силы, стала стремительно получать влияние, не в последнюю очередь благодаря своему новому верному спутнику Хаотике. Она считалась его «укротительницей», той, что заставила его бороться на стороне добра. Бороться, разумеется, исключительно со злом.

Она поглотила флотилии мародеров, разрозненные миры, забытые станции. Как по волшебству каждый, кто встречался с капитаном Гудхарт, примыкал к ее все растущей армии. Да и сложно их осуждать, ведь у нее были громкие лозунги — «Порядок. Совершенство. Истина».

Ох, если бы только ныне безвольный Хаотика, чья воля была заглушена тысячей голосов, мог бы взглянуть на плод своих стараний! Если бы его когда-то острое сознание могло бы оценить, как та, кем он собирался манипулировать, словно игрушкой, стремительно захватывает власть! О, он бы схватился за голову; он бы с криком пытался вырвать себе волосы. Но, к сожалению, он был всего лишь одной из пешек, которых капитан держала при себе прочнее, чем самые душистые феромоны Королевы Арахнии.

К слову об этом. Чем больше в Гудхарт было структуры, тем в больший хаос погружалась Арахния. Странные видения продолжали терзать ее голову. Она пыталась сосредоточиться, отринуть все ненужное, но... Даже готовясь к длительной осаде, она не могла не отвлекаться на странные и порой глупые и неуместные просьбы своих подданных. Когда-то давно она бы и не подумала бы обращать на это внимание, но теперь... Что-то изменилось.

Вероятно, это было Ее влияние. Она продолжала смотреть из зазеркалья, будто странное напоминание, играющее на струнах совести. Все больше в мыслях Арахнии появлялось неумолимое осознание — она не может отказаться от этого места, ее людей, но не из чувства собственности и жажды власти, нет. Слушая о растущей армии Констанс, она понимала, что несчастные присоединяются не по своей воле, так кто же, кроме нее, смог бы оказать Гудхарт достойное сопротивление?

Две женщины, столь разные, насколько это возможно. Если б художнику, смиренно наблюдавшему за конфликтом, выдали бы самую большую и красочную палитру, он бы на своем холсте оставил лишь два ярких пятна. Одно белое, почти светящееся своей упорядоченно-четкой чистотой. И другое, черное, живое, изящное в своем королевском великолепии.

Так пойдем же, читатель, со мной! Пролетим меж ассимилированных кораблей, четким клином сейчас приближавшихся к крепости Арахнии. Невольно подслушаем речь Констанс Гудхарт, доносящуюся меж командирами: «Арахния держится за хаос. Мы принесём порядок. Идеальный порядок. Уничтожьте их...» И направимся в тронный зал, где Королева внимательно смотрела в окно, поджав губы, и из изящной чашки попивала свой черный загадочный напиток.

* * *

Звуки тревоги врезались в мозг, словно пытаясь свести с ума. Почему-то это было странно-знакомо, хотя Арахния могла бы сказать, что ей нечасто приходилось участвовать в космических битвах. Пока на горизонте все было чисто, но она знала — это недолго. Она почти чувствовала, как этот осиный рой скоро ворвется в ее паутину. Как захваченные корабли, как острые и коварные жала, будут стараться впиться в ее паучьи корабли. Но она выжидала, сосредоточенно и тихо. Никто не смог бы точно сказать, каков будет исход поединка — но она знала, что сделает все, чтобы в этом беззвучном балете гибели не она оказалась побежденной.

— Моя Королева, их корабли выходят на орбиту.

Голос Лонзака звучал странно. Оглянувшись, Арахния почувствовала, что он буквально облеплен липким страхом. И это лучший генерал Хаотики? Неудивительно, что тот проиграл.

— Наши корабли?

— Я привел их все, моя Королева, — в тронный зал вошел статный мужчина, и губы женщины невольно сложились в улыбку.

— Шарактай. Ты прибыл. Что же, значит у нас действительно есть шансы. Сколько кораблей ты привел?

— Боюсь, недостаточно, моя Королева, — мужчина подошел ближе и, пав на одно колено, поцеловал руку Арахнии. — Это кажется невозможным, но у капитана Гудхарт кораблей больше, чем у нашего Паучьего Королевства.

— Не называй при мне это слово. Она такая же капитан, как я кухарка.

Поставив чашку на подоконник, Арахния подошла к большому монитору, оставшемуся еще от Хаотики. Сканеры подтверждали слова Шарактая — ее шпионские предварительные оценки были исключительно неточны. Она понятия не имела, каким образом у Гудхарт оказалось столь грандиозное количество кораблей.

Что же. Она выжидала.

— Подготовь им теплый прием, Шарактай, — Арахния взяла из рук Лонзака бластер, прицепив его к поясу своего изящного платья. — Пусть они смело летят в наши сети, а мы опутаем их, окружим и уничтожим. Готовься к битве, мой верный друг. До нее осталось совсем немного.

Отдать приказы было не сложно. Сложнее было ждать... Но вот, повинуясь указу другой стороны, корабли роем метнулись в сторону крепости. Карта Арахнии на мониторе вся побелела от количества вражеских кораблей. Но ее верные слуги тоже были не промах — она видела, как разворачиваются ее паучьи сети, окружая врагов и опутывая плотным коконом, пытаясь сдержать жалящие удары.

Битва началась.

* * *

Она не могла не прийти лично. Все были против, конечно, но что значили в общем хоре их голоса? Констанс заставила их замолчать, прежде чем вместе с Хаотикой перенестись прямо к воротам крепости.

Большая армия была красивой. Но ей не нужна была она, чтобы добраться до Арахнии.

Дверь распахнулась. Гудхарт с ухмылкой посмотрела, как оттуда с яростным криком выбегает когда-то верный слуга Хаотики.

— Во имя Королевы!.. Доктор?!

Лонзак, Лонзак... Такой глупый, такой предсказуемый... Все существование его было связано с тем, чтобы служить сильнейшему. Но сам он представлял собой не больше, чем просто ничтожество, слабое и недостойное службы в ее величайшей системе.

Хаотика поднял оружие и выстрелил Лонзаку прямо в сердце. Тот уродливо упал, его ноги подкосились, а глаза закатились. А те три десятка стражи, что выбежали за ним... Всего пару движений рукой Констанс и выстрелы, летящие в них, прекратились. Один за другим бравые воины в паучьих одеждах теряли блеск сознания в глазах, отступая за спину Гудхарт, и готовые ее защищать.

Так просто... Ведь это, несомненно, было к лучшему.

— Я освободила вас, мои милые, — молвила Гудхарт, и ее голос раздался в головах каждого. — И теперь вы поможете мне уничтожить Арахнию. Отведите меня.

Сила переполняла ее. Она чувствовала, что она будто солнце вот-вот осветит этот темный и жуткий мир. Она несла мир, она несла свет, она была выше всех этих ничтожеств, но достаточно милостива, чтоб открыть их глаза на истину.

Ей не пришлось долго петлять коридорами. Ее маленькое новое войско четко выполняло свою задачу, расправляясь со всеми, кто вставал на ее пути. Конечно, она могла бы привлечь всех к своей армии... Но она слишком предвкушала скорую победу. Она чувствовала на губах вкус унижения Арахнии, и он пьянил не хуже лучших вин.

Ах, тронный зал Хаотики... Он почувствовала его ликование, едва распахнулись двери. А потом... Все вдруг резко оборвалось. Ее спутники, и даже Хаотика, вдруг осели на пол, словно сломанные игрушки, и она почувствовала, будто в миг ослабела. Что это? Как же это возможно?!

— Хорошие мальчики, — услышала она томный голос, и из темноты вышла женщина в темном. Чуть покачивая в одной руке большой пустой флакон, а другой направляя на гостью бластер, она широко улыбнулась Констанс, изучая ее внимательным взглядом. — А вот и ты, опасная выскочка.

— Что ты с ними сделала?! — Гудхарт невольно сделала шаг назад, будучи неготовой к столь странному повороту.

— Думаешь, ты завладела их волей? Похвально. Но есть нечто сильнее твоих уловок.

— И что же это?

— Любовь, — с мягкой усмешкой ответила Арахния. — Разлитая по флаконам. Всё помещение ею насыщено. Они не причинят мне вреда.

Гудхарт рассмеялась — коротко, хрипло.

— Любовь? Ты?! — она вскинула голову. — Ты не знаешь ничего. Ни о любви, ни о силе.

Арахния вытянула руку с фазером вперед.

— Мы здесь одни. Сдавайся, Гудхарт. Я вижу, что ты безоружна. Сдавайся, отзывай свои корабли, и я милостиво сохраню тебе жизнь.

Любовь?! Гудхарт почувствовала, как ей невольно становится очень смешно. Любовь?! Что эта женщина вообще знала о любви? Величайшем, светлейшем из чувств, что она так коварно использовала в своих корыстных целях? Она смела говорить ей, Констанс, о любви?! Это было просто нелепо!

— О нет, Королева. Это ты сдашься.

Из ладоней Констанс вырвались те самые живые, хищные трубки — змеи, стремящиеся к цели. Арахния выстрелила. Луч отразился — защита.

Что же, это было неприятно, но ожидаемо. В тот же миг Королевы выстрелила еще раз. Но не в сердце, не в голову, куда б все равно не попал ее луч, отраженный странной чужеродной защитой. Нет, она целилась в стену слева от Гудхарт, где находилась секретная кнопка. Раздался глухой хлопок. Силовой барьер опутал блондинку со всех сторон. Гудхарт оказалась в энергетической ловушке.

— Ты думаешь, что это меня остановит?! — закричала она, и трубки с треском ударили в пол. Излучатели начали плавиться.

Мир заискрил. Казалось, будто все его существование вдруг оказалось будто неестественным. Арахния рванула к своему трофею, Смертоносному лучу, планируя воспользоваться им, едва противница пробьет барьер, но мир вокруг вдруг начал изменяться. Арахния могла бы поклясться, что видела, как рядом с ней возникла вдруг стена, черная стена в желтую решетку.

Вдруг ее пронзило осознание. Иллюзии! Вот что было вокруг. И, кажется, она сама была всего лишь одной из главных их частей. Будто в тумане она дотронулась до стены и не пойми откуда открылся ей загадочный ларец. Она не знала, почему, но рука сама потянулась к нему. Крошечная деталька внутри дрогнула и — выпала. И наважденье вдруг исчезло.

Барьер рухнул. Констанс, воспользовавшись замешательством, прыгнула. Один удар — и фазер вылетел из руки Арахнии.

Метнулись трубки в сторону Королевы. Они впились — жгучие, острые. Арахния рухнула на колени… но не отступила. Она схватила Гудхарт за горло. Вцепилась. Стиснула. Потянула вслед за собой.

— Ты ошибка... — прохрипела Констанс, стараясь всеми силами поработить Арахнию. — Я эволюция.

Однако пальцы с длинными ногтями, сжимали горло только все сильней. Глаза Арахнии полыхали, лицо исказилось решимостью. Она чувствовала, как трубки впиваются в ее тело со странной болью, словно жала, как тяжелела голова, а мир перед глазами покрывался темной пеленой. Но каждую частицу своей силы она направила на руки, не отпуская, не даря свободы.

Гудхарт захрипела. Она барахталась, еще пыталась жалить, надеялась, что ее яд убьет Арахнию быстрее. Она прошептала через зубы:

— Ты... Не победишь...

Но голос ее гас. Если б в глазах Арахнии уже давно не стояла такая темнота, она б заметила, как краска оставляет щеки Гудхарт. Раз! И вдруг она сломалась. Как будто в ее коде вдруг лопнула струна.

Констанс обмякла. Руки ослабели. Трубки опали, словно лишенные воли нити марионетки.

Устало Арахния отшатнулась. Тяжело дыша, она буквально чувствовала, как стучит кровь внутри ее головной коробки. Она жива! Жива! И даже... Она осталась самой собой!

Словно волна после того, как яростно хлестнула берег, а затем откатилась, забирая все с собой, вдруг стало исчезать влияние капитана.

На орбите, в небе, на земле — повсюду стали замирать тела. Ассимилированное войско вдруг застряло. Где-то на орбите флагманский корабль Гудхарт потерял управление. Он, словно осиротев, медленно накренился, и вскоре исчез в тени спутника.

Арахния оттолкнула Констанс, и та безвольно повалилась, словно сломанная кукла.

— Ты была красива… — прошептала Королева, устало поднимаясь. — Но красота — лишь узор на паутине.

Королева Арахния стояла среди разбросанных осколков совершенства. Всё снова принадлежало ей. Но верно ли?.. Не было ли это все ошибкой?

И, повинуясь странному желанию, она подошла к окну, где сиротливо осталась стоять чашка. Отпив напитка, женщина сказала:

— Компьютер. Открыть личный журнал капитана Кэтрин Джейнвэй. Я, Арахния, Королева Паучьего люда, не могу знать, по какой из тысяч причин я стала обладателем странных обрывочных знаний... Но я чувствую, что память моя о произошедших событиях недолго будет жить в текущем виде. Поэтому я расскажу о том, что видела и пережила сама...

Она говорила, а вокруг медленно поднимались ассимилированные, приходя в себя и скидывая с себя наваждение. Поднялся Хаотика, непонимающе осматривая знакомый зал, но не узнавая в нем ничего и не понимая, как он здесь очутился. Очнулся раненный Лонзак, с ужасом обнаруживший себя брошенным у ворот крепости. А остатки паучьих кораблей, что не была разгромлены во время битвы, теперь захватывали растерянный флот Гудхарт.

А Арахния медленно приземлилась на трон и встретилась глазами с растерянным Хаотикой.

— Что произошло, моя Королева? — спросил он, и Арахния вспомнила, что ее феромоны, вероятно, все еще действовали.

— Кажется, весь этот мир — иллюзия, — тихо сказала она. — Но тогда я королева иллюзии. И мне этого достаточно. Впрочем... Довольно философии. Я думаю, что нам пора заканчивать игру. Кажется, вы желали вместе править миром?..

* * *

Мисс Сквайр как раз закончила завтракать, когда внезапно сработала тревога. Девушка напряглась и немедленно бросилась к ближайшей панели. Компьютер сообщал, что один из транзисторов на голодеке отчего-то выпал, и работа его нарушена. Что же, небольшой ремонт с утра — что может быть лучше?

Когда девушка подошла к дверям голодека, она с удивлением обнаружила, что внутри отчего-то продолжается какая-то программа. Она была уверена, что остановила все как обычно вчера вечером. Впрочем, поставив программу на паузу, она смело вошла внутрь с небольшим чемоданчиком под мышкой.

Она прошла мимо лежащей на полу Констанс Гудхарт.

Она прошла мимо странно растерянного доктора Хаотики и сидящей на троне Арахнии.

Она прошла к стене, открыла крышку, и быстрыми ловкими движениями заменила несколько деталей, после чего вышла из голодека, приказав компьютеру на всякий случай стереть все изменения в программе за последние сутки и начать программу заново. Корабельный компьютер отозвался странной ошибкой, сообщив о присутствии в программе кода Борг.

После этого мисс Сквайр взглянула на часы. Что же, у нее было еще около получаса до открытия музея. Стоило разобраться с этой маленькой странностью. Уничтожив непонятно откуда вылезшие строки кода, она скомандовала:

— Компьютер, открыть программу-консультанта по вопросам «Борг».

Едва мисс Сквайр вернулась на голодек, перед ней появился маленький домик, заваленный книгами. Это была ее собственная программа, основанная на данных корабля по всем вопросам, связанным с технологиями, когда-то внедренными на корабль Седьмой из девяти. Мисс Сквайр придала им форму голографического советника, чтобы ей было с кем посоветоваться в критической ситуации, основываясь на одном из самых старых файлов голодека «Вояджера».

— О, дорогая. Давно ты не навещала меня! — посетовала красивая женщина, выходя из тени.

— Здравствуй, Децима. Я по делу. Неизвестно ли тебе, каким образом могли попасть борговские файлы внутрь программы, с этим совершенно не связанной?

— Дорогая, весь этот корабль пропитан технологиями, ты же знаешь, — улыбнулась Вернанди. — Никогда не знаешь, где окажется хитрый нанозонд. Быть может, кто-то из посетителей голопрограммы создал подобный запрос?

Мисс Сквайр покачала головой. И кому только могло в голову прийти что-то подобное? Впрочем, как знать, чего можно ожидать от посетителей. В любом случае. Ей стоило спешить в транспортерную, принимать на борт помощников. Начинался новый день. Абсолютно такой же, как и всегда на этом корабле, замершем в космическом доке на орбите когда-то великой планеты под названием Атан Прайм.

И никто так и не заметил, что в личном журнале капитана Джейнвэй впервые за долгое время появилась новая запись.