Красный мир (джен)

Красным было окрашено всё вокруг. Красное небо, красная вода в реке, красные блики на красном стекле. Стекло не просто отражало закатное небо. Оно действительно было красноватым, потому что и песок, из которого его изготовили, тоже был красным. Солнце тоже отливало красным золотом, добавляя в и без того жуткий пейзаж дополнительной красноты. А может, как раз оно, это огромное чужое солнце, и было виновно в том, что вместо бесконечной сини над головой — эта вечная алость, вместо зелени — чёрные деревья и такая же чёрная трава.

Как же он устал! С тех пор как оказался здесь, на этой необитаемой, всеми богами бесконечной вселенной позабытой планете, глазу не на чем было отдохнуть. Да, красную воду можно было пить, а чёрные растения вполне годились в пищу. Но непреходящее чувство тревоги не давало расслабиться ни на мгновение. Ведь на Земле красный — это цвет крови, цвет смерти и боли, цвет открытой раны, цвет пожарища…

Он не знал, как долго живёт на планете. Может, земной год, а может, и больше. Первое время после крушения звездолёта, пока работала кое-какая электроника, он отсчитывал привычные минуты, часы и дни. Но вскоре, где-то через полгода, сбился, а потом и вовсе окончательно сели последние тщательно сберегаемые батарейки, которые он вставлял только в часы.

Ориентироваться по местному солнцу не получалось. На этой планете, по цвету больше похожей на земной ад, как его описывали когда-то в христианских текстах, он так и не заметил смены времён года. Возможно, это только здесь, на острове, куда упала спасательная капсула с единственным пассажиром на борту, а в других широтах случаются и зима, и лето. Но здесь словно всегда была поздняя весна, ну или ранняя осень.

Он считал, что ему повезло, ведь не приходилось мёрзнуть, не надо было заботиться об отоплении маленькой избушки, которую он сумел соорудить.

Первое, что он сделал, оказавшись здесь, — попытался связаться по радио с другими членами экипажа. Ведь не мог же он быть единственным, кто выжил после крушения? Но эфир молчал день за днём, заставляя остро чувствовать одиночество, оторванность он своих. Поначалу он ещё надеялся, что его найдут. Кто-нибудь наткнётся на него: кто-нибудь, чья капсула не рассыпалась при падении, кто-нибудь, у кого есть возможность определить своё местонахождение и найти остальных.

Потом, когда стало ясно, что он оказался на острове посреди кроваво-красного океана, пришло отчаяние. Он часами сидел на берегу речки посреди своей огромной тюрьмы и просто чего-то ждал. Наверное, смерти. В таком месте больше ждать было нечего.

Почему и как он сумел стряхнуть с себя это оцепенение, он не знал. Просто однажды встал и решил обживаться. Построил избушку. Рискуя отравиться, перепробовал растущие на деревьях плоды, нашёл те, что показались наиболее приемлемыми по вкусу. Пришлось, потому что запас еды, предусмотренный в капсуле, давно закончился.

Иногда шёл дождь — такой же красный, как всё вокруг. Это было особенно жутко. Казалось, что раненое небо проливает кровь и вот-вот в изнеможении рухнет вниз, прямо ему на голову, погребая под собой. Он заранее начинал задыхаться под этой воображаемой кровавой тушей, прятался в своей избушке, стараясь не выглядывать в окно.

Как он жалел, что в спасательной капсуле не уцелело нормальное, земное прозрачное стекло, которое можно было бы пристроить в окне его избушки. Он помнил, что на Земле когда-то стекло делали из обычного речного песка. Долго мучился, заново изобретал способ, давно забытый на его родной планете. В конце концов сумел слепить нечто похожее на нормальное стекло. Через него было плохо видно, но оно пропускало достаточно кроваво-красного света, чтобы хотя бы не натыкаться на грубо сколоченную мебель.

Ему снились сны. Одни были яркими, земными, с голубым небом и высокими зелёными елями, укрытыми сияющим снегом, или морем, отражающим белоснежные облака, накатывающим прозрачными волнами на жёлтый песок. Иногда снился космос, бесконечная вереница звёзд, лица друзей — родные и ещё не забытые.

Но всё чаще красный мир пробирался в его сны, и это было больно и обидно. Он не знал, как не впустить его хотя бы туда, в святая святых — собственную душу и память.

Этим вечером, когда огромное солнце уже почти погрузилось в воду широкой реки, он поймал себя на том, что любуется красотой пейзажа. Разозлившись, он приказал себе отвернуться от величественного зрелища, которое наблюдал каждый вечер, не замечая, что давно перестал вздрагивать, бросая взгляд на переливающиеся в вечернем свете тёмно-красные волны. Неужели здесь он закончит свои дни? В полном одиночестве. В вечной тишине. В аду, где нет надежды на спасение, на прощение и божью милость.

Нет, так не будет. Он сможет. Он найдёт способ перебраться через океан. Нельзя сдаваться! Только не это. Не для того он когда-то полетел в космос, чтобы теперь тихо сгинуть посреди красоты кровавого мира. А пока спокойно признает, что и этим пейзажем можно любоваться, но мечтать о родной Земле, не забывать о синеве неба и зелени лугов. И только там, под сенью родных сосен, он согласен быть похоронен когда-нибудь. Только так!