Ада Перевел (гет)

Париж, 28 сентября 1927 года

Ночь над Парижем была цвета старой чернильной капли — густая, сизая, с редкими звёздами, которые парижские огни превращали в пыль. Шёл дождь. Не тот романтичный, о котором пишут в стихах, а холодный, косой, хлещущий по лицу, как пощёчины. Он стучал по крышам, по брусчатке, по чугунным спинам грифонов на мосту Александра III.

Ада Певерел стояла на парапете.

Босиком.

Лакированные ботильоны на высокой шпильке аккуратно стояли рядом, словно два чёрных зверька, застывшие в ожидании. Она любила снимать обувь перед дуэлью — так лучше чувствовала вибрации земли, магические токи, шаги врагов. Пальцы её бледных ног касались мокрого камня, и по подошвам пробегал холодок, смешанный с электричеством скрытых чар.

Волосы — невероятной длины, чёрные, как смоль, — тяжелым плащом спускались ниже колен, касаясь парапета. У самого лица широкие платиновые пряди, будто две серебряные молнии, застыли в этой тёмной реке. Вода стекала по ним, не смачивая — древняя магия Певерелов отталкивала влагу, не хуже непромокаемых чар, но всё же Ада чувствовала холод. Она вообще чувствовала всё. Слишком много для той, кто считал себя выше слабостей.

Очки в тонкой аккуратной оправе сидели на переносице идеально — никогда не запотевали, не сползали, не бликовали. Она носила их не для зрения. Она носила их, чтобы видеть то, чего не видят другие: ауры, магические переплетения, заклинания в полёте, трещины в пространстве, куда можно шагнуть. И длинные серьги-подвески — серебряные кресты на тонких цепочках — тихо позвякивали при каждом повороте головы, создавая едва слышный ритм, который успокаивал её так же, как другим — стук сердца.

Белая блуза в викторианском стиле с высоким воротником-стойкой была безупречно белой, несмотря на грязь и дождь. Многослойное жабо из рюш, похожее на пенистый водопад, закрывало ключицы и часть шеи — там, где когда-то (в другой жизни, до Колдовторца) был шрам. Поверх блузы — широкий чёрный кожаный пояс-корсет на жестких косточках, с несколькими параллельными ремешками и металлическими пряжками. Он стягивал талию до неестественной тонкости, заставляя её фигуру походить на перевёрнутый бокал. Классические чёрные приталенные брюки из плотной ткани плотно облегали бёдра и были заправлены… никуда не были заправлены, потому что ботильоны стояли рядом. Но рядом с ногами сиротливо лежала длинная, тяжелая чёрная мантия с подкладом глубокого винного цвета, расстеленная, как ковер, — Ада использовала её вместо зонтика, накинув на плечи и прикрыв голову, но потом отбросила. Она не хотела пачкать вышивку. По нижнему краю мантии шёл сложный узор: тёмные растительные мотивы, в которых при ближайшем рассмотрении угадывались переплетённые ветви остролиста и терния, а между ними — крошечные черепа с пустыми глазницами. Работа прабабки, первой Ады Певерел, вышившей эту мантию в 1689 году из шкуры акромантула и слёз банши. Никто не знал, сохранилась ли в ней магия. Никто не решался проверить.

На поясе — многоуровневая серебристая цепочка с крупным крестом-подвеской, который сейчас, в свете фонарей, отбрасывал длинную тень на камень. Тонкие чёрные перчатки туго обтягивали пальцы — под ними, знали только покойники, прятались шрамы. Ритуальная вязь, которую Ада нанесла на собственную кожу в пятнадцать, запечатывая в себе дух прародительницы.

Она была последней Певерел. Прямой наследницы. Той, кто носил в крови ключ к трём Дарам Смерти.

И именно поэтому она стояла здесь, на мосту, в час, когда порядочные волшебники уже разошлись по постелям. Потому что ждала.

Или — её ждали.

— Adfligo!

Она услышала шепот заклинания за долю секунды до того, как воздух справа от неё зашипел. Не обернулась. Просто качнулась вбок — грациозно, как тростинка на ветру, — и чёрный луч прошёл в дюйме от её виска, выбив искры из парапета.

— Вы не умеете быть тихими, — сказала она в темноту, не повышая голоса. — И ваши ауры светятся, как ёлочные игрушки. Стыдно. Нанялись убивать Певерел — хоть бы маскировку выучили.

Из мрака выступили фигуры. Одиннадцать. В масках — серебряные личины с пустыми глазницами. На груди каждого — вышитый серебром гончий пёс. «Серебряная Гончая», элитный отряд охотников за наследием. Те, кто не задаёт вопросов, если платят достаточно.

Главарь, высокий и тощий, с голосом, похожим на скрежет ржавого ножа, сделал шаг вперёд:

— Отдай мантию, сука. И мы сделаем это быстро.

Ада улыбнулась. Тонко, почти вежливо.

— Вы даже не знаете, что именно у меня просите. Мантию Игнотуса? Камень воскрешения? Палочку, которой нет у меня? Или мою кровь, чтобы снять барьеры с могилы Кадма? — она повернулась к ним лицом, и платиновые пряди мокро блеснули. — Ваш хозяин — старый дурак, если думает, что одиннадцать наёмников остановят меня.

— Нас двенадцать, — сказал главарь.

— Я ошиблась? — Ада притворно нахмурилась. — Пересчитаю.

Она шагнула с парапета — прямо в воздух. Повисела секунду, перебирая ногами, а потом мягко опустилась на брусчатку, и её босые ступпи с хлюпаньем встретили мокрый камень. Палочка — ольха, тринадцать дюймов, сердцевина из волоса фестрала — вылетела из рукава и легла в ладонь, как родная.

— Первый, — сказала она.

И ударила.

Не вербальным заклинанием — нет. Слишком долго. Слишком по-школьному. Она просто сжала пространство вокруг ближайшего врага. Он не успел даже вскрикнуть — его грудная клетка сплющилась, рёбра хрустнули, как сухие ветки, и он рухнул, не дыша. Перчатка на правой руке Ады слабо задымилась — отдача от древней магии всегда была горячей.

— Confringo! — заорал главарь.

Взрывная волна разнесла кусок перил в щебень. Ада ушла вниз, в скольжение, как по льду — её брюки промокли в коленях, но она не заметила. Нанесла удар снизу вверх: плеть из чистого тёмного огня, заклинание, которое выучила в Колдовторце после того, как четверо старост загнали её в туалет и попытались сжечь заживо. Плеть обвила второго наёмника — и он закричал, потому что этот огонь не обжигал кожу, он сжирал магию, иссушал сердце, превращал волшебника в скорлупу за три секунды.

— Protego Maxima! — крикнул третий.

Щит встал, ослепительно-белый. Ада посмотрела на него сквозь очки — стёкла рунической вязи показали слабые места. Всего три. Она выбрала центральное и ударила Sectumsempra — невидимое лезвие разрезало щит, как бумагу, и заодно — горло волшебника. Брызнуло тёплым, но дождь тут же смыл всё.

Оставшиеся, похоже, поняли, что зря связались. Но контракт есть контракт — и пятеро бросились на неё одновременно, с трёх сторон. Ада усмехнулась. Взмахнула свободной левой рукой — и мантия, лежащая на парапете, взметнулась, накрыла двоих, укутала, сжалась. Они забились под тканью, как мухи в паутине, и через пару секунд затихли. Мантия Игнотуса не только скрывала — она могла и душить, если хозяин этого хотел.

Остальных троих она встретила встречным залпом. Glacius, Incarcerous, Petrificus Totalus — заклинания накладывались одно за другим без пауз, как ноты в гамме. Один обратился ледяной статуей, второй — коконом из верёвок, третий рухнул, окаменев, и его голова с глухим стуком ударилась о камень.

Главарь стоял последним. Он смотрел на неё, и сквозь прорези маски было видно, как расширились его зрачки.

— Кто послал? — спросила Ада, приближаясь медленно. Босая, в промокшей блузе, с чёрными перчатками и серьгами, позвякивающими в такт шагам. — Нотты? Гойлы? Или кто-то из министерства?

— Я не скажу, — прохрипел он.

— Скажешь.

Легилименция. Ада не любила её — слишком интимно, слишком грязно. Но иногда необходимо. Она вошла в его разум, как кинжал в гнойную рану. Картинки замелькали: тёмная комната, камин, старик с перстнем на пальце — герб Ноттов. Да, так и думала. Тайная охота за Камнем воскрешения. Желание вернуть дочь, умершую при родах тридцать лет назад. Какая убогая причина для смерти одиннадцати человек.

Ада вышла из его разума резко, и наёмник рухнул на колени, зажимая кровоточащий нос.

— Передай Нотту: следующего, кого он пришлёт, я отправлю обратно в нескольких гробах. А когда закончу с его пешками — приду за ним самим. Похороните своих мёртвых и исчезните из моей жизни.

Она уже наклонилась за ботильонами, когда услышала хлопок трансгрессии.

Но это была не трансгрессия.

Это было нечто иное — плавное, как скольжение ножа по горлу, и бесшумное, как смерть.

Ада выпрямилась, не торопясь обуваться. Повернулась.

На противоположном конце моста стоял мужчина. Он материализовался из дождя, из теней, из самого воздуха — беззвучно, будто всегда здесь и был. Длинный тёмный плащ, светлые волосы, падающие на лицо, спокойная, чуть насмешливая улыбка. И палочка — та самая, чей вид заставлял трепетать министров магии и дрожать тёмных лордов. Бузинная. Дар Смерти, который носила его рука, как своё законное продолжение.

Геллерт Гриндевальд смотрел на неё.

Не на трупы. Не на мантию. На неё.

— Одиннадцать за семь секунд, — сказал он. Голос — низкий, с хрипотцой, будто он только что проснулся, или только что убил. — Я насчитал семь секунд. Ты даже не вспотела. Хотя — нет, вру. На лбу капелька.

Ада невольно поднесла руку ко лбу. Ничего. Он смеялся.

— Ты, — сказала она ледяным тоном. — Убирайся.

— А я только пришёл, — Гриндевальд сделал шаг вперёд. Просто шаг — но мост будто бы сузился, и вот он уже в десяти футах от неё. — Невежливо прогонять гостя, который пришёл с предложением.

— Я не принимаю гостей. И предложения. Особенно от разыскиваемых преступников.

— О, ты меня ранишь, — он прижал свободную руку к груди. — Я не преступник. Я — провидец. Освободитель. Будущее. Но можешь звать меня Геллерт.

— Я буду звать тебя «исчезни».

Ада надела ботильоны — быстро, одним движением, щёлкнули пряжки. Расправила брюки. Поправила цепочку на поясе. Ей не нравилось, что он смотрит. Не нравилось, что он видит её босые ноги, мокрые волосы, очки, блузу, промокшую насквозь и прилипшую к телу. Она давно привыкла к мужским взглядам — они были или хищными, или брезгливыми. Но Гриндевальд смотрел так, будто читал книгу, в которой хотел заранее узнать последнюю главу.

— Я искал тебя, Ада Певерел, — сказал он, переходя на «ты» без разрешения. — Последняя из рода. Прямая наследница. Хранительница тайн. Твоя кровь — ключ к могиле Кадма. А Камень воскрешения — ключ к моей победе.

— Я не отдам тебе Камень.

— Я не прошу отдать. Я прошу сотрудничать. Вместе мы откроем его силу. Ты — моя недостающая деталь. Я — твоя защита от всех этих… — он кивнул на трупы, — …недоделанных охотников.

— Защита? — Ада усмехнулась, и смех вышел резким, как треск стекла. — Я последние десять лет защищаю себя сама. И справляюсь неплохо, как видишь.

— Вижу, — Гриндевальд склонил голову. — Ты сильна. Возможно, сильнее любого из моих генералов. Но ты одна. И врагов у тебя — половина тёмного мира. Рано или поздно они придут не кучкой в одиннадцать, а армией. И тогда даже твоя мантия не спасёт.

— Придут — перебьют, — Ада сжала палочку. — Слушай, Гриндевальд. Я не знаю, зачем ты пришёл. Напугать? Не выйдет. Уговорить? Ты плохой оратор. Убить? Попробуй.

— А если я пришёл просто поговорить?

— Я не разговариваю с теми, кто строит концлагеря для магглов.

Он моргнул. Впервые в его глазах мелькнуло что-то живое — не театральное, настоящее. Удивление? Досада?

— Ты осуждаешь меня, даже не зная моего плана.

— Я знаю достаточно. Ты — тиран. Манипулятор. Тот, кто предал своего лучшего друга и теперь хочет поработить мир. Я таких ненавижу. Убирайся.

— А если не уберусь?

Ада ответила ударом.

«Взрыв!» — не заклинание, а чистая сила, воля, сгущённая в точку и выпущенная, как стрела. Гриндевальд не успел уклониться — или не захотел? — его отбросило на десять футов, он врезался в перила, и раздался звук — металлический звон, треск, стон деформируемого чугуна.

Но он не упал. Он устоял, выпрямился и улыбнулся. На скуле — тонкая полоска крови.

— Больно, — сказал он. — Хорошо.

Бузинная палочка взметнулась — и мост взорвался огнём.

Это было не заклинание в обычном смысле. Это было как если бы сам воздух решил сжечь Аду. Она ушла в тень — но тень исчезла, выжженная дотла. Пришлось ставить щит — физический, не магический, просто выставив перед собой мантию, как полог. Ткань выдержала, но бордовый подклад почернел по краям.

— Ты тронул мою мантию! — зарычала Ада.

— Она твоя, в целости, — парировал Гриндевальд, нанося новый удар.

С неба упала молния — настоящая, стихийная, призванная его волей. Ада не стала уклоняться. Она поймала молнию — в ладонь, в перчатку, — и перенаправила обратно. Гриндевальд едва увернулся, и молния ударила в Сену, подняв столб пара.

— Неплохо, — сказал он, тяжело дыша. — Древняя магия? Та самая, что умеют только Певерелы?

— Догадливый, — Ада шагнула вперёд, сокращая дистанцию. — Но догадки не спасут тебя от проклятия, которое я придумала в тринадцать лет.

— Какое же?

— А вот такое.

Она прошептала что-то — не на латыни, не на английском, на языке, который, говорили, знала только Смерть. Гриндевальд замер. Его аура — которую Ада видела сквозь очки — вспыхнула красным, потом погасла. На секунду он остался без магии. Абсолютно беззащитный.

Секунда. Вечность.

Ада могла убить его. Одно заклинание — и всё. Конец войне, конец угрозе, конец надоедливому ухажёру.

Она не убила.

Почему — она не знала сама. Может, хотела посмотреть, что он сделает. Может, в этой дурацкой улыбке, которую он не стёр с лица даже сейчас, было что-то… интересное.

— Колдовстворец, — прохрипел Гриндевальд, когда магия вернулась к нему. Его пошатнуло. — Там этому учат?

— Там учат выживать, — ответила Ада. — Вставай. Я не убиваю безоружных.

Он встал. Поправил плащ. И посмотрел ей в глаза.

— Ты могла. Почему не сделала?

— Потому что ты ещё пригодишься, — соврала Ада. — Если я убью тебя, твои прихвостни будут охотиться за мной до конца жизни. А так — ты живой, и тебе есть что терять. Встретимся ещё — убью. Но не сегодня.

— Договорились, — Гриндевальд склонил голову в насмешливом поклоне. — Встретимся. Я найду тебя, Ада Певерел. Где бы ты ни пряталась.

— Не сомневаюсь. Только в следующий раз придумай что-нибудь пооригинальнее, чем «давай сотрудничать». Это скучно.

Она накинула мантию — та послушно легла на плечи, скрыв фигуру — и шагнула в темноту. Исчезла, оставив после себя только запах озона, дыма и дождя.

Гриндевальд стоял на мосту, среди трупов, и смотрел в пустоту. Потом провёл пальцем по ссадине на скуле, посмотрел на кровь — и улыбнулся, медленно, как сытый кот.

— Какая женщина, — сказал он тихо, обращаясь к дождю. — Я её либо убью, либо женюсь. Либо и то, и другое.

И он исчез так же бесшумно, как появился.

А в тени арки, на другом конце моста, чьи-то жёлтые глаза наблюдали за этой сценой. И чьи-то длинные пальцы записали в блокнот: «Певерел и Гриндевальд. Конфликт. Возможная связь. Доложить».

--

Ведьмовской мир не спал в ту ночь. Слухи разлетались быстрее совиной почты. «Гриндевальд встретился с последней Певерел», — шептались в Лондоне. «Она бросила ему вызов», — врали в Париже. «Они целовались на мосту», — добавили те, кто ничего не видел, но любил приукрасить.

Правда была проще и страшнее.

Два одиночества, две тени, две силы, каждая из которых могла сломать мир. Встретились на мосту. Не поладили. И разошлись, чтобы встретиться снова.

Ада Певерел, закутавшись в мантию предков, сидела в съёмной комнате в Руане и смотрела, как стекает вода с платиновой пряди. Она думала о светлых глазах и бузинной палочке. О том, почему не убила. О том, что впервые за много лет ей было… не всё равно.

— Чёрт бы его побрал, — прошептала она в потолок.

И заснула, не снимая перчаток.