Ада Перевел (гет)

Париж, 28 сентября 1927 года

Ночь над Парижем была цвета старой чернильной капли — густая, сизая, с редкими звёздами, которые парижские огни превращали в пыль. Шёл дождь. Не тот романтичный, о котором пишут в стихах, а холодный, косой, хлещущий по лицу, как пощёчины. Он стучал по крышам, по брусчатке, по чугунным спинам грифонов на мосту Александра III.

Ада Певерел стояла на парапете.

Босиком.

Лакированные ботильоны на высокой шпильке аккуратно стояли рядом, словно два чёрных зверька, застывшие в ожидании. Она любила снимать обувь перед дуэлью — так лучше чувствовала вибрации земли, магические токи, шаги врагов. Пальцы её бледных ног касались мокрого камня, и по подошвам пробегал холодок, смешанный с электричеством скрытых чар.

Волосы — невероятной длины, чёрные, как смоль, — тяжелым плащом спускались ниже колен, касаясь парапета. У самого лица широкие платиновые пряди, будто две серебряные молнии, застыли в этой тёмной реке. Вода стекала по ним, не смачивая — древняя магия Певерелов отталкивала влагу, не хуже непромокаемых чар, но всё же Ада чувствовала холод. Она вообще чувствовала всё. Слишком много для той, кто считал себя выше слабостей.

Очки в тонкой аккуратной оправе сидели на переносице идеально — никогда не запотевали, не сползали, не бликовали. Она носила их не для зрения. Она носила их, чтобы видеть то, чего не видят другие: ауры, магические переплетения, заклинания в полёте, трещины в пространстве, куда можно шагнуть. И длинные серьги-подвески — серебряные кресты на тонких цепочках — тихо позвякивали при каждом повороте головы, создавая едва слышный ритм, который успокаивал её так же, как другим — стук сердца.

Белая блуза в викторианском стиле с высоким воротником-стойкой была безупречно белой, несмотря на грязь и дождь. Многослойное жабо из рюш, похожее на пенистый водопад, закрывало ключицы и часть шеи — там, где когда-то (в другой жизни, до Колдовторца) был шрам. Поверх блузы — широкий чёрный кожаный пояс-корсет на жестких косточках, с несколькими параллельными ремешками и металлическими пряжками. Он стягивал талию до неестественной тонкости, заставляя её фигуру походить на перевёрнутый бокал. Классические чёрные приталенные брюки из плотной ткани плотно облегали бёдра и были заправлены… никуда не были заправлены, потому что ботильоны стояли рядом. Но рядом с ногами сиротливо лежала длинная, тяжелая чёрная мантия с подкладом глубокого винного цвета, расстеленная, как ковер, — Ада использовала её вместо зонтика, накинув на плечи и прикрыв голову, но потом отбросила. Она не хотела пачкать вышивку. По нижнему краю мантии шёл сложный узор: тёмные растительные мотивы, в которых при ближайшем рассмотрении угадывались переплетённые ветви остролиста и терния, а между ними — крошечные черепа с пустыми глазницами. Работа прабабки, первой Ады Певерел, вышившей эту мантию в 1689 году из шкуры акромантула и слёз банши. Никто не знал, сохранилась ли в ней магия. Никто не решался проверить.

На поясе — многоуровневая серебристая цепочка с крупным крестом-подвеской, который сейчас, в свете фонарей, отбрасывал длинную тень на камень. Тонкие чёрные перчатки туго обтягивали пальцы — под ними, знали только покойники, прятались шрамы. Ритуальная вязь, которую Ада нанесла на собственную кожу в пятнадцать, запечатывая в себе дух прародительницы.

Она была последней Певерел. Прямой наследницы. Той, кто носил в крови ключ к трём Дарам Смерти.

И именно поэтому она стояла здесь, на мосту, в час, когда порядочные волшебники уже разошлись по постелям. Потому что ждала.

Или — её ждали.

— Adfligo!

Она услышала шепот заклинания за долю секунды до того, как воздух справа от неё зашипел. Не обернулась. Просто качнулась вбок — грациозно, как тростинка на ветру, — и чёрный луч прошёл в дюйме от её виска, выбив искры из парапета.

— Вы не умеете быть тихими, — сказала она в темноту, не повышая голоса. — И ваши ауры светятся, как ёлочные игрушки. Стыдно. Нанялись убивать Певерел — хоть бы маскировку выучили.

Из мрака выступили фигуры. Одиннадцать. В масках — серебряные личины с пустыми глазницами. На груди каждого — вышитый серебром гончий пёс. «Серебряная Гончая», элитный отряд охотников за наследием. Те, кто не задаёт вопросов, если платят достаточно.

Главарь, высокий и тощий, с голосом, похожим на скрежет ржавого ножа, сделал шаг вперёд:

— Отдай мантию, сука. И мы сделаем это быстро.

Ада улыбнулась. Тонко, почти вежливо.

— Вы даже не знаете, что именно у меня просите. Мантию Игнотуса? Камень воскрешения? Палочку, которой нет у меня? Или мою кровь, чтобы снять барьеры с могилы Кадма? — она повернулась к ним лицом, и платиновые пряди мокро блеснули. — Ваш хозяин — старый дурак, если думает, что одиннадцать наёмников остановят меня.

— Нас двенадцать, — сказал главарь.

— Я ошиблась? — Ада притворно нахмурилась. — Пересчитаю.

Она шагнула с парапета — прямо в воздух. Повисела секунду, перебирая ногами, а потом мягко опустилась на брусчатку, и её босые ступпи с хлюпаньем встретили мокрый камень. Палочка — ольха, тринадцать дюймов, сердцевина из волоса фестрала — вылетела из рукава и легла в ладонь, как родная.

— Первый, — сказала она.

И ударила.

Не вербальным заклинанием — нет. Слишком долго. Слишком по-школьному. Она просто сжала пространство вокруг ближайшего врага. Он не успел даже вскрикнуть — его грудная клетка сплющилась, рёбра хрустнули, как сухие ветки, и он рухнул, не дыша. Перчатка на правой руке Ады слабо задымилась — отдача от древней магии всегда была горячей.

— Confringo! — заорал главарь.

Взрывная волна разнесла кусок перил в щебень. Ада ушла вниз, в скольжение, как по льду — её брюки промокли в коленях, но она не заметила. Нанесла удар снизу вверх: плеть из чистого тёмного огня, заклинание, которое выучила в Колдовторце после того, как четверо старост загнали её в туалет и попытались сжечь заживо. Плеть обвила второго наёмника — и он закричал, потому что этот огонь не обжигал кожу, он сжирал магию, иссушал сердце, превращал волшебника в скорлупу за три секунды.

— Protego Maxima! — крикнул третий.

Щит встал, ослепительно-белый. Ада посмотрела на него сквозь очки — стёкла рунической вязи показали слабые места. Всего три. Она выбрала центральное и ударила Sectumsempra — невидимое лезвие разрезало щит, как бумагу, и заодно — горло волшебника. Брызнуло тёплым, но дождь тут же смыл всё.

Оставшиеся, похоже, поняли, что зря связались. Но контракт есть контракт — и пятеро бросились на неё одновременно, с трёх сторон. Ада усмехнулась. Взмахнула свободной левой рукой — и мантия, лежащая на парапете, взметнулась, накрыла двоих, укутала, сжалась. Они забились под тканью, как мухи в паутине, и через пару секунд затихли. Мантия Игнотуса не только скрывала — она могла и душить, если хозяин этого хотел.

Остальных троих она встретила встречным залпом. Glacius, Incarcerous, Petrificus Totalus — заклинания накладывались одно за другим без пауз, как ноты в гамме. Один обратился ледяной статуей, второй — коконом из верёвок, третий рухнул, окаменев, и его голова с глухим стуком ударилась о камень.

Главарь стоял последним. Он смотрел на неё, и сквозь прорези маски было видно, как расширились его зрачки.

— Кто послал? — спросила Ада, приближаясь медленно. Босая, в промокшей блузе, с чёрными перчатками и серьгами, позвякивающими в такт шагам. — Нотты? Гойлы? Или кто-то из министерства?

— Я не скажу, — прохрипел он.

— Скажешь.

Легилименция. Ада не любила её — слишком интимно, слишком грязно. Но иногда необходимо. Она вошла в его разум, как кинжал в гнойную рану. Картинки замелькали: тёмная комната, камин, старик с перстнем на пальце — герб Ноттов. Да, так и думала. Тайная охота за Камнем воскрешения. Желание вернуть дочь, умершую при родах тридцать лет назад. Какая убогая причина для смерти одиннадцати человек.

Ада вышла из его разума резко, и наёмник рухнул на колени, зажимая кровоточащий нос.

— Передай Нотту: следующего, кого он пришлёт, я отправлю обратно в нескольких гробах. А когда закончу с его пешками — приду за ним самим. Похороните своих мёртвых и исчезните из моей жизни.

Она уже наклонилась за ботильонами, когда услышала хлопок трансгрессии.

Но это была не трансгрессия.

Это было нечто иное — плавное, как скольжение ножа по горлу, и бесшумное, как смерть.

Ада выпрямилась, не торопясь обуваться. Повернулась.

На противоположном конце моста стоял мужчина. Он материализовался из дождя, из теней, из самого воздуха — беззвучно, будто всегда здесь и был. Длинный тёмный плащ, светлые волосы, падающие на лицо, спокойная, чуть насмешливая улыбка. И палочка — та самая, чей вид заставлял трепетать министров магии и дрожать тёмных лордов. Бузинная. Дар Смерти, который носила его рука, как своё законное продолжение.

Геллерт Гриндевальд смотрел на неё.

Не на трупы. Не на мантию. На неё.

— Одиннадцать за семь секунд, — сказал он. Голос — низкий, с хрипотцой, будто он только что проснулся, или только что убил. — Я насчитал семь секунд. Ты даже не вспотела. Хотя — нет, вру. На лбу капелька.

Ада невольно поднесла руку ко лбу. Ничего. Он смеялся.

— Ты, — сказала она ледяным тоном. — Убирайся.

— А я только пришёл, — Гриндевальд сделал шаг вперёд. Просто шаг — но мост будто бы сузился, и вот он уже в десяти футах от неё. — Невежливо прогонять гостя, который пришёл с предложением.

— Я не принимаю гостей. И предложения. Особенно от разыскиваемых преступников.

— О, ты меня ранишь, — он прижал свободную руку к груди. — Я не преступник. Я — провидец. Освободитель. Будущее. Но можешь звать меня Геллерт.

— Я буду звать тебя «исчезни».

Ада надела ботильоны — быстро, одним движением, щёлкнули пряжки. Расправила брюки. Поправила цепочку на поясе. Ей не нравилось, что он смотрит. Не нравилось, что он видит её босые ноги, мокрые волосы, очки, блузу, промокшую насквозь и прилипшую к телу. Она давно привыкла к мужским взглядам — они были или хищными, или брезгливыми. Но Гриндевальд смотрел так, будто читал книгу, в которой хотел заранее узнать последнюю главу.

— Я искал тебя, Ада Певерел, — сказал он, переходя на «ты» без разрешения. — Последняя из рода. Прямая наследница. Хранительница тайн. Твоя кровь — ключ к могиле Кадма. А Камень воскрешения — ключ к моей победе.

— Я не отдам тебе Камень.

— Я не прошу отдать. Я прошу сотрудничать. Вместе мы откроем его силу. Ты — моя недостающая деталь. Я — твоя защита от всех этих… — он кивнул на трупы, — …недоделанных охотников.

— Защита? — Ада усмехнулась, и смех вышел резким, как треск стекла. — Я последние десять лет защищаю себя сама. И справляюсь неплохо, как видишь.

— Вижу, — Гриндевальд склонил голову. — Ты сильна. Возможно, сильнее любого из моих генералов. Но ты одна. И врагов у тебя — половина тёмного мира. Рано или поздно они придут не кучкой в одиннадцать, а армией. И тогда даже твоя мантия не спасёт.

— Придут — перебьют, — Ада сжала палочку. — Слушай, Гриндевальд. Я не знаю, зачем ты пришёл. Напугать? Не выйдет. Уговорить? Ты плохой оратор. Убить? Попробуй.

— А если я пришёл просто поговорить?

— Я не разговариваю с теми, кто строит концлагеря для магглов.

Он моргнул. Впервые в его глазах мелькнуло что-то живое — не театральное, настоящее. Удивление? Досада?

— Ты осуждаешь меня, даже не зная моего плана.

— Я знаю достаточно. Ты — тиран. Манипулятор. Тот, кто предал своего лучшего друга и теперь хочет поработить мир. Я таких ненавижу. Убирайся.

— А если не уберусь?

Ада ответила ударом.

«Взрыв!» — не заклинание, а чистая сила, воля, сгущённая в точку и выпущенная, как стрела. Гриндевальд не успел уклониться — или не захотел? — его отбросило на десять футов, он врезался в перила, и раздался звук — металлический звон, треск, стон деформируемого чугуна.

Но он не упал. Он устоял, выпрямился и улыбнулся. На скуле — тонкая полоска крови.

— Больно, — сказал он. — Хорошо.

Бузинная палочка взметнулась — и мост взорвался огнём.

Это было не заклинание в обычном смысле. Это было как если бы сам воздух решил сжечь Аду. Она ушла в тень — но тень исчезла, выжженная дотла. Пришлось ставить щит — физический, не магический, просто выставив перед собой мантию, как полог. Ткань выдержала, но бордовый подклад почернел по краям.

— Ты тронул мою мантию! — зарычала Ада.

— Она твоя, в целости, — парировал Гриндевальд, нанося новый удар.

С неба упала молния — настоящая, стихийная, призванная его волей. Ада не стала уклоняться. Она поймала молнию — в ладонь, в перчатку, — и перенаправила обратно. Гриндевальд едва увернулся, и молния ударила в Сену, подняв столб пара.

— Неплохо, — сказал он, тяжело дыша. — Древняя магия? Та самая, что умеют только Певерелы?

— Догадливый, — Ада шагнула вперёд, сокращая дистанцию. — Но догадки не спасут тебя от проклятия, которое я придумала в тринадцать лет.

— Какое же?

— А вот такое.

Она прошептала что-то — не на латыни, не на английском, на языке, который, говорили, знала только Смерть. Гриндевальд замер. Его аура — которую Ада видела сквозь очки — вспыхнула красным, потом погасла. На секунду он остался без магии. Абсолютно беззащитный.

Секунда. Вечность.

Ада могла убить его. Одно заклинание — и всё. Конец войне, конец угрозе, конец надоедливому ухажёру.

Она не убила.

Почему — она не знала сама. Может, хотела посмотреть, что он сделает. Может, в этой дурацкой улыбке, которую он не стёр с лица даже сейчас, было что-то… интересное.

— Колдовстворец, — прохрипел Гриндевальд, когда магия вернулась к нему. Его пошатнуло. — Там этому учат?

— Там учат выживать, — ответила Ада. — Вставай. Я не убиваю безоружных.

Он встал. Поправил плащ. И посмотрел ей в глаза.

— Ты могла. Почему не сделала?

— Потому что ты ещё пригодишься, — соврала Ада. — Если я убью тебя, твои прихвостни будут охотиться за мной до конца жизни. А так — ты живой, и тебе есть что терять. Встретимся ещё — убью. Но не сегодня.

— Договорились, — Гриндевальд склонил голову в насмешливом поклоне. — Встретимся. Я найду тебя, Ада Певерел. Где бы ты ни пряталась.

— Не сомневаюсь. Только в следующий раз придумай что-нибудь пооригинальнее, чем «давай сотрудничать». Это скучно.

Она накинула мантию — та послушно легла на плечи, скрыв фигуру — и шагнула в темноту. Исчезла, оставив после себя только запах озона, дыма и дождя.

Гриндевальд стоял на мосту, среди трупов, и смотрел в пустоту. Потом провёл пальцем по ссадине на скуле, посмотрел на кровь — и улыбнулся, медленно, как сытый кот.

— Какая женщина, — сказал он тихо, обращаясь к дождю. — Я её либо убью, либо женюсь. Либо и то, и другое.

И он исчез так же бесшумно, как появился.

А в тени арки, на другом конце моста, чьи-то жёлтые глаза наблюдали за этой сценой. И чьи-то длинные пальцы записали в блокнот: «Певерел и Гриндевальд. Конфликт. Возможная связь. Доложить».

--

Ведьмовской мир не спал в ту ночь. Слухи разлетались быстрее совиной почты. «Гриндевальд встретился с последней Певерел», — шептались в Лондоне. «Она бросила ему вызов», — врали в Париже. «Они целовались на мосту», — добавили те, кто ничего не видел, но любил приукрасить.

Правда была проще и страшнее.

Два одиночества, две тени, две силы, каждая из которых могла сломать мир. Встретились на мосту. Не поладили. И разошлись, чтобы встретиться снова.

Ада Певерел, закутавшись в мантию предков, сидела в съёмной комнате в Руане и смотрела, как стекает вода с платиновой пряди. Она думала о светлых глазах и бузинной палочке. О том, почему не убила. О том, что впервые за много лет ей было… не всё равно.

— Чёрт бы его побрал, — прошептала она в потолок.

И заснула, не снимая перчаток.

Руан, 29 сентября 1927 года — 6 часов утра

Ада проснулась от того, что подушка пахла чужим.

Это было невозможно — она снимала комнату одна, входные чары ставила собственные, не подпуская никого ближе чем на десять футов. И всё же в ткани подушки, в её собственном волосе, в складках мантии, брошенной на спинку стула, въелся запах озона, дорогого табака и той особенной магии, которая течёт в крови у тех, кто слишком долго смотрел в бездну.

Гриндевальд.

Ада села на кровати, резко, и босые ступни упёрлись в холодный пол. Волосы — распущенные, чёрной рекой разлившиеся по подушке и свесившиеся до самого пола — она откинула за спину одним движением. Платиновые пряди блеснули в утреннем свете, пробивающемся сквозь щели в ставнях. Очки лежали на тумбочке. Без них комната казалась размытой, тёплой, почти уютной — но Ада не любила уют. Уют расслабляет. Расслабление ведёт к смерти.

Она надела очки, и мир снова стал острым.

За зеркалом на туалетном столике что-то слабо светилось. Ада подошла, провела пальцами в тонкой перчатке по деревянной раме — и зеркало пошло рябью. Из глубины проступило лицо. Не её — чужое. Старуха с птичьими чертами и глазами, горящими жадным интересом.

— Ада Певерел, — прошептало зеркало. — Ты вчера опозорила Серебряную Гончую. Весь Париж говорит об этом. А ещё о том, что ты разговаривала с Гриндевальдом.

— Зеркало Мёртвой Гвендолин, — узнала Ада. — Ты служишь Кассандре Вобан? Передай своей хозяйке: то, что я делаю, не её ума дело.

— Кассандра шлёт предупреждение, — зеркало не обиделось. — Нотт взбешён. Он нанял не только наёмников. Он связался с румынскими вампирами. Они охотятся за твоей кровью, Певерел. Не за магией — за кровью. Им нужен твой род, чтобы снять проклятие с их князя.

— Пусть попробуют, — Ада усмехнулась. — Вампиры горят на солнце. А я очень люблю солнечный свет.

— Солнце не везде, — прошелестело зеркало и погасло.

Ада стояла, глядя на своё отражение в потускневшем стекле. Тонкая оправа очков, бледная кожа, шрамы под перчатками. Ей было двадцать семь — возраст, когда большинство её сверстниц из Колдовторца уже вышли замуж, родили детей и забыли, что такое настоящая дуэль. А она — последняя из рода, охотница за охотниками, женщина, у которой нет слабостей.

Кроме одной. Которая вчера назвалась Геллертом.

— Не думай о нём, — приказала она себе вслух.

Голос в пустой комнате прозвучал глухо.

--

Лондон, 2 октября 1927 года — «Три мётлы»

Она не хотела сюда возвращаться. Но в Лондоне жил старый знакомый — Флинт, антиквар, торговавший запрещёнными артефактами. Если кто и знал, где искать румынских вампиров, то только он.

Ада вошла в паб под вечер, когда зал был полон. Её появление произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Мантия — чёрная, тяжёлая, с вишнёвым подкладом — взметнулась за порогом, и все головы повернулись. Высокий воротник блузы, жабо из рюш, корсет с ремешками, брюки, ботильоны на шпильке. Длинные серьги-кресты звякнули. Очки блеснули в свете магических светильников.

— Это она, — прошептал кто-то за стойкой. — Последняя Певерел.

— Тише, идиот, она услышит.

Ада услышала. Ей было всё равно.

Флинт сидел в дальнем углу — толстый, лысеющий, с масляными глазками, которые тут же впились в её фигуру.

— Ада! Дорогая! — завопил он, разводя короткие ручки. — Какая честь! Что привело?

— Дело, — она села напротив, не снимая мантии. — Румынские вампиры. Князь Влад Дракул. Где его логово?

Флинт побледнел. Его масляный блеск сменился испариной.

— Ада, милая, это смерть. Даже для тебя. Князь бессмертен уже шестьсот лет, у него армия… зачем тебе?

— Он охотится за моей кровью, — спокойно сказала Ада. — Я хочу перехватить инициативу. Напасть первой. Где?

— Я не…

— Флинт, — она положила руку в чёрной перчатке на стол, и на секунду под пальцами проступила чёрная дымка. — Я заплачу. Или ты предпочтёшь, чтобы я забрала плату силой?

Он сдался. Прошептал координаты — замок в Карпатах, в расщелине, куда не проникает солнце. Ада запомнила, кивнула, уже поднимаясь, когда за её спиной раздался голос:

— Надо же. А я думал, ты только красиво исчезать умеешь. А ты ещё и пытки любишь.

Геллерт Гриндевальд стоял у стойки, опираясь на неё локтем. Сегодня — без плаща, в простом тёмном костюме, но бузинная палочка торчала из нагрудного кармана, как украшение. Волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб и насмешливые глаза.

Ада замерла.

— Ты следишь за мной, — сказала она с ледяным спокойствием.

— Нет, просто угадал. Я тоже охочусь на румынских вампиров. Они мешают моей вербовке в Восточной Европе. — Он сделал глоток из бокала. — Что скажешь, Певерел? В этот раз не хочешь убить меня прямо здесь? Или подождём, пока ты не допросишь бедного Флинта до сердечного приступа?

Флинт, услышав своё имя, попытался вжаться в стену и стать невидимым. Не вышло.

— Я работаю одна, — отрезала Ада.

— Знаю. И это глупо. Дракул силён. У него сотни обращённых. Ты сильна, но одна против сотни — даже твоя мантия не спасёт.

— Откуда тебе знать, что спасёт, а что нет?

— Потому что я пытался взять этот замок дважды. Оба раза неудачно. — Гриндевальд поставил бокал. — Потерял двадцать семь человек. А ты хочешь пойти одна. Это не храбрость, Ада. Это самоубийство.

— Мне плевать на твоё мнение.

Она повернулась и пошла к выходу. Но на пороге задержалась. Обернулась.

— Если ты ещё раз появишься там, где я, — я убью тебя. Не покалечу. Не припугну. Убью.

— Запомню, — Гриндевальд поднял бокал в шутливом тосте. — Удачи в Карпатах.

--

Карпаты, 15 октября 1927 года — замок Дракула

Место было проклято. Ада чувствовала это каждой клеткой — как магия сворачивалась в её жилах, пытаясь защититься. Замок стоял в ущелье, куда солнце заглядывало раз в году, в день летнего солнцестояния. Сейчас была осень, и вечная тьма давила на плечи.

Она шла по коридору, залитому лунным светом, который просачивался через разбитые витражи. Ботильоны стучали по каменным плитам — она не скрывалась. Зачем? Вампиры и так знали, что она здесь. Их ауры — бледно-зелёные, с красными всполохами голода — пульсировали в стенах, в полу, в воздухе.

Первый набросился из ниши слева. Ада даже не повернулась — просто выбросила руку, и серебряная цепочка, сорвавшаяся с пояса, обвила вампиру горло. Тот зашипел, задымился, рассыпался в пепел.

— Один, — сказала она.

Второй вылетел из потолка. Ада ударила Incendio — не простым огнём, а адским пламенем, выученным в Колдовторце у профессора, который потом исчез при странных обстоятельствах. Вампир вспыхнул, как факел, и рухнул.

— Два.

Третий, четвёртый, пятый — она считала их вслух, чтобы не сбиться с ритма. Её магия текла ровно, без сбоев. Очки показывали атаки за секунду до того, как они происходили. Мантия отражала когти и зубы. Корсет с ремешками сковывал движения, но Ада привыкла — эта боль напоминала, что она жива.

Князь ждал в тронном зале.

Он был огромен — под два метра ростом, с кожей цвета старой кости и глазами, горящими алым. На нём не было доспехов — только чёрный бархат и корона из шипов, вросших прямо в череп.

— Последняя Певерел, — голос Дракула звучал, как камнепад. — Я ждал тебя. Твоя кровь снимет моё проклятие. Я выпью тебя досуха.

— Мечтать не вредно, — Ада встала в стойку. — Вредно — не готовиться к дуэли.

Она ударила первой — молнией, призванной из воздуха. Дракул принял её в грудь, и только дым пошёл. Он не пошевелился.

— Слабо, — сказал он и шагнул вперёд.

Началась битва, о которой потом слагали легенды в подземельях Нурменгарда и в убежищах авроров. Дракул не использовал палочку — он был старше магии, его сила текла в крови. Он швырялся сгустками тьмы, высасывал жизнь из стен, заставлял камни дышать пламенем. Ада уклонялась, парировала, наносила удары — но её заклинания отскакивали от него, как горох от стены.

В какой-то момент он схватил её за горло.

Перчатка с треском порвалась. Когти вампира впились в нежную кожу, и Ада почувствовала, как кровь — её кровь, древняя кровь Певерелов — потекла по шее.

— Да, — простонал Дракул, вдыхая запах. — Да! Это оно!

И в этот момент потолок над ними взорвался.

С неба — нет, с обрушившихся камней — спрыгнул Гриндевальд. Без плаща, с бузинной палочкой в руке и с бешеной улыбкой на лице.

— Ты забыла пригласить меня на вечеринку, Певерел! — крикнул он, и заклинание вырвалось из палочки — такое мощное, что Дракул отпустил Аду, отшатнувшись.

— Я же сказала — убью, — прохрипела Ада, зажимая рану на шее.

— Сначала выживи, потом убивай, — парировал Гриндевальд, отбивая атаку вампира.

Они сражались плечом к плечу. Это было странно — их магия переплеталась, дополняла друг друга, словно работала на одной частоте. Ада бросала проклятия, а Гриндевальд усиливал их бузинной палочкой. Гриндевальд ставил щиты, а Ада насыщала их своей некромантией. Дракул отступал.

— Готов? — крикнула Ада.

— Всегда, — ответил Гриндевальд.

Они ударили одновременно — Ада проклятием, которое разрывало связь вампира с его источником тьмы, а Гриндевальд — огнём, который мог гореть даже в безвоздушном пространстве. Дракул закричал. Его тело начало распадаться — сначала пальцы, потом руки, потом лицо. Через три секунды от князя осталась только куча пепла и корона из шипов, упавшая на пол с глухим звоном.

Ада осела на колени. Силы кончились. Кровь текла сквозь пальцы.

Гриндевальд подошёл к ней, наклонился.

— Ты вся в крови, — сказал он странным тоном — не насмешливым, не довольным, а каким-то… встревоженным.

— Спасибо, кэп, — выдохнула Ада. — Я без зеркала вижу.

Он вынул из кармана платок — белый, накрахмаленный — и прижал к её шее. Ада дёрнулась, но сил оттолкнуть не было.

— Не двигайся, — приказал он. — И не умирай. Мне ещё нужно тебя убить.

— После того, как спас? Нелогично.

— Логика — для слабаков, — Гриндевальд поднял её на руки. Ада была лёгкой, как перо, несмотря на тяжёлую мантию. — Держись. Я аппарирую нас в безопасное место.

— Не смей…

Но он уже аппарировал.

--

Где-то в Альпах, частное убежище Гриндевальда

Она очнулась на мягкой постели, пахнущей лавандой и деньгами. Шея была перевязана — чисто, аккуратно, профессионально. Кто-то снял с неё корсет и блузу, оставив в одной рубашке (не своей — его, мужской). Очки лежали на тумбочке. Перчатки были сняты, и шрамы на пальцах открыто темнели на белой коже.

Рядом, в кресле, сидел Гриндевальд и читал книгу. Заметив, что она открыла глаза, закрыл её.

— Ты спала два дня, — сказал он. — Я думал, ты умрёшь. Но Певерелы живучие.

Ада попыталась встать — и не смогла. Тело отказывалось слушаться.

— Верни мои вещи, — прошептала она.

— Корсет порвался. Блуза в крови. Я заказал новые. Пока — носи мою рубашку. — Он помолчал. — Ты очень красивая без своих игрушек.

— Не смей…

— Не смею, не смею, — он поднял руки. — Расслабься, Ада. Если бы я хотел тебя убить или использовать, сделал бы это, пока ты была без сознания. Но я — джентльмен.

— Ты — чудовище.

— Это одно и то же, — он улыбнулся. — Отдыхай. Когда поправишься, я отвезу тебя куда захочешь. Или останешься. Твоя воля.

Ада закрыла глаза. В груди бушевала ненависть — чистая, жгучая. Но где-то под ней, как червь в яблоке, шевелилось что-то другое. Благодарность? Уважение? Она не знала.

Она вообще ничего не знала в этом доме, который пах им.

— Гриндевальд, — позвала она, не открывая глаз.

— М?

— Когда я встану — я всё равно попытаюсь тебя убить.

— Буду ждать с нетерпением, — ответил он, и в голосе снова зазвучала насмешка. — А пока — спи. Тебе нужно набираться сил.

Она заснула, сжимая в кулаке край чужой рубашки.

И ненависть её была похожа на любовь.

Конец второй главы

Альпы, убежище Гриндевальда, 17-31 октября 1927 года

Первые три дня Ада только спала и злилась.

Злилась на свою слабость — на то, что не может подняться с кровати без головокружения. Злилась на Гриндевальда — за то, что он её спас. Злилась на себя — за то, что в глубине души была… благодарна.

Комната, в которую её поместили, была слишком хороша для пленницы. Высокие потолки с лепниной, камин с живым огнём, окно во всю стену с видом на заснеженные альпийские пики. На прикроватном столике — графин с водой, бокал, ваза с живыми белыми розами. Ада ненавидела розы. И всё же каждый день, когда она просыпалась, они оказывались свежими — кто-то менял их, пока она спала.

Её вещи вернули на второй день. Блуза была отстирана от крови, корсет — заштопан так искусно, что швов не было видно. Даже перчатки — новые, чёрные, тонкие — лежали рядом. Кто-то позаботился о том, чтобы она чувствовала себя в своей шкуре. Не в его рубашке.

Ада надела всё это, сидя на кровати, и почувствовала, как возвращается сила. Очки — на нос. Серьги-кресты — в уши. Цепочка с крестом — на пояс. Ботильоны зашнурованы до последней пряжки.

Она встала. Ноги дрожали, но она устояла.

И тут дверь открылась без стука.

— О, ты уже оделась, — сказал Гриндевальд, прислоняясь к косяку. Сегодня на нём был тёмно-синий сюртук, и он выглядел так, будто только что вернулся с важной встречи. — А я принёс тебе завтрак.

В руках он держал поднос: чай, тосты, варёное яйцо и что-то, похожее на овсянку.

— Ты меня травишь? — спросила Ада, не двигаясь с места.

— Если бы я хотел тебя отравить, я бы не тратил на это варёное яйцо. Слишком банально. — Он поставил поднос на столик и отошёл на безопасное расстояние. — Ешь. Тебе нужно восстанавливать силы.

— Я не буду есть твою еду.

— Тогда умрёшь с голоду. Замок далеко от цивилизации, ближайшая деревня — в двадцати милях. Ты не аппарируешь — твоя магия ещё не восстановилась. Так что либо ешь, либо смотри, как я ем.

Он сел в кресло, взял тост и откусил. Демонстративно. Ада стиснула зубы.

— Ты гад, — сказала она.

— Я знаю.

Чай был горячим и сладким — именно таким, как она любила. Откуда он знал, как она любит чай? Ада не спрашивала. Она села за столик и, глядя в сторону, съела овсянку. Он молчал. В комнате было тихо, только потрескивал камин.

— Почему ты меня спас? — спросила она наконец.

— Потому что ты ценна, — ответил он без запинки. — Твой род, твоя кровь, твои знания. Если бы Дракул выпил тебя досуха, он стал бы почти неуязвим. А мне такие конкуренты не нужны.

— И всё? Корпоративный интерес?

— А какую причину ты хотела бы услышать?

Ада промолчала.

--

На четвёртый день она смогла ходить по комнате без дрожи в коленях. На пятый — вышла в коридор.

Убежище оказалось огромным. Не замок — скорее особняк, вросший в скалу. Коридоры петляли, лестницы вели вверх и вниз, и везде висели портреты, которые следили за ней мёртвыми глазами. Ада брела наугад, запоминая повороты, и наткнулась на библиотеку.

Дверь была приоткрыта. Внутри кто-то был.

— Входите, не стесняйтесь, — раздался женский голос — низкий, с хрипотцой, как после долгого курения. — Он сказал, что вы появитесь. Я Винда.

Винда Розье сидела в кресле у камина, задрав ноги на пуфик. На вид — чуть за тридцать, короткие тёмные волосы, острые скулы, глаза цвета мутного янтаря. Одежда — мужской костюм, жилет, галстук. На поясе — палочка и кинжал. Одна рука перевязана бинтом, но Винда держалась так, будто не замечала.

— Винда Розье, — Ада узнала имя. — Помощница Гриндевальда. Его правая рука. Организовывала диверсии в Польше.

— Ах, так я знаменита? — Винда усмехнулась. — А ты — Ада Певерел. Та самая, которая послала Ноттов в нокаут, а потом устроила резню на мосту. Геллерт говорит о тебе не переставая.

— Не переставая? — Ада нахмурилась.

— Ну, не в моём присутствии. Но я чувствую. — Винда похлопала по креслу напротив. — Садись. Расскажи, как ты ему врезала в первый раз. Он ходил с синяком три дня, представляешь? Это восхитительно.

Ада села. Не потому что хотела — потому что ноги гудели, и стоять было тяжело.

— Ты не боишься меня? — спросила она.

— А должна? — Винда пожала плечами. — Ты не убиваешь без причины. Я тебе не враг. По крайней мере, пока.

— А Гриндевальд — враг.

— Это вы сами решайте. Я в чужие постели не лезу.

Ада чуть не поперхнулась.

— Никакой постели нет и не будет.

— Конечно-конечно, — Винда подмигнула. — Так же, как и нет магии в Хогвартсе.

Это была странная беседа — полусаркастичная, полуискренняя. Винда оказалась не фанаткой Гриндевальда, скорее наёмницей, которая верила в его победу, но не поклонялась ему. Она ругалась матом, пила вино прямо из горла и рассказывала истории о диверсиях, которые заканчивались фразой «а потом мы подожгли мост, ну ты понимаешь».

Ада не понимала. Но ей было… почти интересно.

— А что ты думаешь о его планах? — спросила она под конец, когда бутылка опустела наполовину. — О новом мировом порядке? О превосходстве волшебников?

— Думаю, что он гений, — Винда задумалась. — Но гении часто бывают идиотами в быту. Он хочет слишком многого сразу. Магглы, волшебники, тирания, свобода — в его голове это всё смешано. Иногда мне кажется, что он сам не знает, чего хочет.

— А чего хочешь ты?

— Денег, — Винда улыбнулась. — И чтобы меня не убили. В остальном — мне плевать.

Ада смотрела на неё и думала: «Вот оно, настоящее лицо последователей Гриндевальда. Не фанатики, а наёмники. Не идеалисты, а циники».

И почему-то это успокаивало.

--

На седьмой день Гриндевальд нашёл её в библиотеке. Ада сидела на полу, обложившись книгами — историческими хрониками о Дарах Смерти.

— Тебе нельзя напрягаться, — сказал он с порога.

— Мне нельзя скучать, — ответила она, не поднимая головы. — Твоя библиотека скучная. Сплошная пропаганда.

— Это моя библиотека. Я собираю то, что нужно мне.

— А именно: легенды о собственной гениальности?

— И немного о твоей, — он сел на корточки напротив. — Что ищешь?

— Информацию о том, как разрушить Камень воскрешения, когда найду.

Гриндевальд хмыкнул.

— Зачем? Он бесценен.

— Потому что он слишком опасен, — Ада подняла глаза. — В руках такого, как ты, он станет оружием массового поражения. Ты призовёшь армию мёртвых и заставишь их воевать за твои идеи. Я не позволю.

— А если я пообещаю не использовать его как оружие?

— Ты врёшь всегда.

— Тебе — нет, — тихо сказал он. — Не вижу смысла.

Они смотрели друг на друга — она через стёкла очков, он — поверх бузинной палочки, которую крутил в пальцах.

— Почему ты не пытаешься меня убить? — спросила Ада.

— Потому что ты полезнее живая.

— Я не полезу к тебе в союзники.

— Я знаю. Я просто жду.

— Чего?

— Когда ты сама захочешь.

Он встал и вышел, оставив её с книгами и мыслью, которая жгла, как уксус на ране: «А что, если он прав?»

--

На десятый день Ада почувствовала, что магия вернулась. Не вся — но достаточно, чтобы защитить себя. Она вышла во внутренний двор, где Гриндевальд тренировал своих людей.

Их было человек двенадцать. Мужчины и женщины в тёмных плащах, с палочками наизготовку. Они отрабатывали безмолвные заклинания, уклонения, контратаки.

— Можно мне с ними? — спросила Ада, подходя к Гриндевальду.

Он удивился.

— Ты хочешь тренироваться?

— Хочу проверить, не разучилась ли я убивать, пока лежала в твоей постели.

— В моей постели ты не лежала. Это была гостевая комната.

— Неважно. Давай.

Он дал знак, и двое бойцов отделились от группы — мужчина и женщина, оба с холодными глазами.

— Это Клаус и Лена. Не убивай их, они мне нужны.

— Не обещаю, — Ада вынула палочку.

Дуэль длилась меньше минуты. Клаус попытался взять её на испуг — шквал заклинаний, одно за другим. Ада уклонялась, как змея, скользя между лучами, а потом одним ударом — «Expelliarmus!» — выбила его палочку. Лена оказалась хитрее — использовала иллюзии. Но очки Ады видели сквозь них. Petrificus Totalus — и Лена рухнула, как бревно.

Бойцы переглянулись. Кто-то восхищённо присвистнул.

— Хорошо, — сказал Гриндевальд. — Очень хорошо. Но это были не элита. Хочешь попробовать со мной?

— Ты слабее меня на десять процентов, — ответила Ада. — В ближнем бою я тебя уделаю. В дальнем — ты сильнее из-за палочки. Так что нет, не хочу.

— Разумно, — он улыбнулся. — Я начинаю уважать тебя ещё больше.

— Не надо меня уважать. Просто не мешай.

Она развернулась и ушла, чувствуя на спине его взгляд.

--

На двенадцатый день она наткнулась на совещание.

Дверь кабинета была приоткрыта, и голос Гриндевальда — жёсткий, командный — доносился оттуда:

— …поэтому мы ударим по Парижу не снаружи, а изнутри. Легилименты, оборотни, шантаж. К концу года французское министерство будет нашим.

— А как же международный статут секретности? — спросил чей-то голос.

— Статут — это бумажка. Мы не будем его нарушать — мы его перепишем.

Ада толкнула дверь и вошла.

За длинным столом сидели восемь человек — все в тёмном, с серьёзными лицами. Во главе — Гриндевальд, с картой Европы, на которой вспыхивали красные метки.

— Вы обсуждаете захват Парижа, — сказала Ада, и в комнате воцарилась тишина. — И вы думаете, что это сработает?

— Ада, это закрытое собрание, — Гриндевальд нахмурился.

— Мне плевать. Твой план — идиотский. — Она подошла к столу, оперлась руками о край. — Легилименты? Шантаж? Ты хочешь настроить против себя всех авроров Франции. Они не дураки, Гриндевальд. Они объединятся с британцами и немецкими коллегами — и раздавят тебя.

— У нас есть ресурсы, — возразил один из сидящих — лысый мужчина с моноклем.

— Ресурсы есть и у них. А ещё у них — закон. Если ты начнёшь войну на территории нейтральной страны, весь мир ополчится против тебя. И ты проиграешь.

— Ты в этом так уверена? — Гриндевальд встал.

— Я уверена, что ты ведёшь себя как самоуверенный дурак, который привык побеждать благодаря силе, а не стратегии. — Ада сняла очки и протёрла их краем блузы. — Послушай меня, раз уж я здесь. Париж не надо захватывать. Его надо перекупать.

— Что? — лысый вытаращил глаза.

— Подкуп. Шантаж — это для мелюзги. А нужно — взятки, клятвы, контракты. Ты должен сделать так, чтобы авроры сами захотели тебя служить. Не из страха — из выгоды. Тогда они не будут бунтовать.

В комнате повисла тишина. Гриндевальд смотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Продолжай, — сказал он наконец.

И Ада продолжила. Полчаса — о политике, о магической экономике, о том, как ломать системы не взрывами, а коррупцией. Она говорила с холодной уверенностью, и люди за столом слушали, раскрыв рты.

Когда она закончила, Гриндевальд медленно кивнул.

— Убедительно, — сказал он. — Мы пересмотрим план. Ада, останься.

Когда все вышли, он подошёл к ней вплотную.

— Ты, — сказал он тихо, — невыносима. Ты споришь с каждым моим словом, ты оскорбляешь мои планы, ты не признаёшь авторитетов. И при этом ты — единственная, чьё мнение я действительно хочу услышать.

— Это потому что остальные тебе подлизываются, — ответила Ада.

— Да. — Он взял её за подбородок — мягко, но настойчиво. — Когда ты поймёшь, что мы одинаковые?

— Никогда, — она отстранилась. — Потому что у меня есть совесть.

— Совесть? Та, что позволила тебе убить одиннадцать наёмников на мосту?

— Это была самооборона.

— А сегодняшний спор — тоже самооборона?

Ада не ответила. Она вышла, хлопнув дверью, но в груди горело — не от гнева, нет. От чего-то другого.

--

К концу третьей недели она почти привыкла к этому месту. К завтракам, которые он приносил лично. К Винде, с которой они пили вино и спорили о женщинах в магических армиях. К тренировкам, где она учила бойцов Гриндевальда некромантии (базовой, не тёмной — просто работе с духами). К тому, как он смотрел на неё из-за книг в библиотеке — не хищно, а… изучающе.

Однажды вечером она застала его на балконе. Звёзды были яркими, холодный ветер трепал его волосы.

— Ты не спишь, — сказал он, не оборачиваясь.

— Как и ты.

— Думаю. О будущем.

— О Париже?

— О тебе.

Ада встала рядом, глядя на горы.

— Я не останусь здесь навсегда, Гриндевальд.

— Я знаю. Но пока ты здесь — я чувствую себя… живее.

— Не романтизируй меня.

— А я и не романтизирую. — Он повернулся к ней. — Ты — самая опасная женщина из всех, кого я встречал. Ты умнее меня. Сильнее — почти. И у тебя хватит духу сказать мне «нет», когда никто другой не смеет. Это не романтика. Это зависимость.

— Жалкое зрелище, — сказала Ада, но в голосе не было яда.

Они стояли так долго — молча, глядя на звёзды, — и в этом молчании было больше смысла, чем во всех спорах последних недель.

Она ещё ненавидела его. Но в этой ненависти прорастало что-то зелёное, живое, опасное.

И они оба это чувствовали.

Альпы, убежище Гриндевальда — Париж, 15 ноября 1927 года

— Ты должна пойти со мной на бал.

Ада даже не подняла головы от книги. Она сидела в библиотеке, забравшись с ногами в кресло у камина, и перелистывала страницы фолианта о ритуалах древней Греции. Платиновая прядь упала на глаза — она сдула её, небрежно.

— Я ничего не должна, Гриндевальд. Особенно развлекаться с твоими приспешниками.

— Во-первых, они не приспешники, а соратники. Во-вторых, бал в честь годовщины «Последнего бастиона» — моего парижского штаба. Там будут все, кто имеет вес в европейской магической элите. — Он вошёл в комнату и остановился у камина, грея руки. На нём был тёмно-синий сюртук, волосы зачёсаны назад. — Мне нужно, чтобы тебя видели рядом со мной.

— А мне нужно, чтобы меня видели мёртвой. Но мы не всегда получаем желаемое.

Гриндевальд усмехнулся. За три с половиной недели он привык к её колкостям — более того, начал их ценить. Никто из его окружения не позволял себе такого тона. Винда — иногда, но Винда была наёмницей, а Ада — равной. Или почти равной.

— Ты не пленница, Ада. Ты гостья. Или уже почти… союзница.

— Нет, — отрезала она, закрывая книгу. — Я не твоя союзница. Я просто задержалась здесь, потому что у меня не было сил аппарировать в Лондон после того, как ты вытащил меня из лап Дракула. Силы вернулись. Я могу уйти в любую минуту.

— Но ты всё ещё здесь, — он сел напротив, положив ногу на ногу. — И не потому, что тебе нравится моя библиотека. Ты остаёшься, потому что тебе интересно.

— Мне интересно, как ты провалишь свой парижский план.

— И поэтому вчера ты поправляла мою стратегию до двух часов ночи, а потом набросала три страницы альтернативных вариантов?

Ада промолчала. Она действительно поправляла — с азартом, который сама в себе не ожидала. Гриндевальд оказался благодарным слушателем. Он не перебивал, не спорил ради спора, записывал её идеи в свой блокнот. Это было странно — быть услышанной. Никто никогда не воспринимал её всерьёз. Только как угрозу или как добычу.

— Бал, — повторил он, возвращаясь к теме. — Чёрный галстук. Маски обязательны. Танцы, вино, интриги. Ты будешь в своей стихии.

— Моя стихия — убивать врагов на мостах, а не целовать ручки старым аристократам.

— Старым аристократам целовать ручки я тебе не дам. Обещаю. — Он чуть улыбнулся. — Просто будь рядом. Покажи всем, что последняя Певерел не враг мне. Это обезоружит половину моих противников. Они подумают: «Если Гриндевальд смог договориться с ней, может, он не так ужасен».

— Ты ужасен. И я не буду изображать твою подружку.

— Я не прошу изображать. Будь собой. Злой, острой, опасной. Это работает лучше всего.

Ада задумалась. В её жизни не было балов. Ни одного. В Колдовторце она пряталась от всех в заброшенных классах, боясь, что кто-то узнает о её даре и попытается использовать. После школы — только дуэли, побеги, съёмные комнаты и постоянное чувство, что за ней охотятся. И вдруг этот человек предлагает ей просто вечер. Без крови? Без трупов? Без того, чтобы оглядываться через плечо?

— Там будут открытые бары, — добавил он как бы невзначай. — Я заказал твой любимый огневиски с корицей.

— Откуда ты знаешь, что я люблю огневиски с корицей?

— Ты пила его в «Трёх мётлах». В тот вечер, когда мы первый раз нормально поговорили. Ты заказала двойную порцию и добавила щепотку корицы из собственного флакончика. Я запомнил.

Ада ненавидела, когда запоминали детали. Это делало его слишком близким. Слишком человечным. Слишком… опасным не как враг, а как нечто другое.

— Один вечер, — сдалась она, не глядя на него. — Но я не буду с тобой танцевать.

— Как скажешь. — Он встал и направился к двери. — Платье будет в твоей комнате вечером. Я угадал с размером. Надеюсь, ты не убьёшь портного. Он очень старался.

Ада осталась сидеть, сжимая книгу так, что побелели костяшки.

— Бал, — прошептала она вслух, обращаясь к камину. — Чёрт бы его побрал.

Но где-то в глубине груди шевельнулось любопытство.

--

Платье принесли после обеда. Горничная — молчаливая женщина с седыми висками — разложила его на кровати и исчезла, не дожидаясь благодарности.

Ада стояла и смотрела.

Платье было чёрным. Не просто чёрным — траурным, глубоким, с бархатным лифом и юбкой до пола, расшитой серебряными нитями. При ближайшем рассмотрении узор оказался знакомым: те же растительные мотивы, что и на её мантии, — переплетённые ветви остролиста и терния, крошечные черепа в листве. Гриндевальд скопировал вышивку с её мантии или просто знал, что она любит? Вопрос повис в воздухе.

Рукава — длинные, кружевные, с острыми мысами на пальцы. Декольте скромное, но достаточно глубокое, чтобы подчеркнуть бледную кожу и тонкую цепочку, которую Ада носила под одеждой. На цепочке висел маленький ключ от могилы Кадма Певерела — она никогда его не снимала. К платью прилагались: новая пара тонких чёрных перчаток (пальцы открыты — для палочки), маска из чёрного кружева на палочке и туфли — лакированные ботильоны на среднем каблуке, с серебряными пряжками.

Нижнего белья не было. Ада фыркнула — он что, надеялся? — и надела своё, простое, хлопковое. Потом кружева, шнуровка, застёжки. Волосы она решила оставить распущенными — чёрная река с платиновыми молниями, спускающаяся почти до талии. Серьги-кресты оставила — пусть позвякивают. Очки — тонкая оправа, стёкла с рунической вязью — надела поверх маски. Это смотрелось странно, почти устрашающе: лицо, скрытое кружевом, и поверх него — холодный блеск линз.

Когда она спустилась в холл, Гриндевальд уже ждал. Он замер, увидев её. На секунду его привычная насмешливая маска сползла, обнажая что-то другое — восхищение? Жадность? Удивление?

— Я ошибся, — сказал он тихо.

— В чём?

— Я думал, что ты просто красивая. Оказалось — ты само воплощение ночи.

— Помолчи, — ответила Ада, но уголки её губ чуть дрогнули. — Иначе я передумаю.

Он подал ей руку. Она не взяла — пошла сама, и её каблуки застучали по мрамору, как удары метронома. Гриндевальд догнал её в два шага и всё равно подставил локоть. Она игнорировала. Он усмехнулся — и они аппарировали вместе, хотя никто не держался за другого.

--

Париж, особняк Селинкур, 15 ноября 1927 года, вечер

Особняк утопал в свете тысяч магических свечей. Огромные залы с зеркалами в пол, лепнина на потолках, гобелены, изображающие охоту на грифонов. Музыка — живая, струнный квартет — плыла откуда-то из-за колонн. Гости в масках: бархат, перья, золото, шёлк, бриллианты, полуулыбки. Воздух был густым от духов, магии и сплетен.

Ада вошла под руку с Гриндевальдом — всё-таки пришлось взять, потому что у входа он прошептал: «Если ты сейчас же не возьмёшь меня под локоть, я наколдую тебе хвост. Или усы. Или то и другое». Он бы не сделал. Но звучало забавно.

Они двигались сквозь толпу, и шёпот следовал за ними, как хвост кометы:

— Это она? Певерел?

— Смотри, как смотрит. Холодно, как у банши.

— Гриндевальд её приручил?

— Говорят, она сильнее самого Геллерта.

— А говорят, она убила одиннадцать наёмников за семь секунд.

Ада не обращала внимания. Она поправила маску, в которой вспотело лицо, и оглядела зал сквозь очки. Ауры гостей были разные: золотые — безобидные прожигатели жизни, оранжевые — амбициозные политики, тёмно-красные — те, кто убивал. Много красных. Очень много.

Винда уже ждала их у фонтана с шампанским — в красном платье с открытой спиной и маской в виде кошачьей морды. Её аура была цвета запёкшейся крови — Ада привыкла к ней.

— Ты великолепна, — сказала Винда, оглядев Аду с головы до ног. — Выглядишь так, будто собралась на собственные похороны. Это очень привлекательно.

— Спасибо, — ответила Ада без иронии. — Ты тоже ничего. Особенно усы.

Винда расхохоталась.

— Идём, я познакомлю тебя с несколькими интересными людьми. Не дам скучать. А тебя, Геллерт, — она ткнула пальцем в его сторону, — мы освобождаем. Иди плести интриги.

Гриндевальд хотел возразить, но Винда уже утащила Аду в толпу. Он остался стоять с бокалом, провожая её взглядом, и кто-то из его генералов подошёл с докладом. Он слушал вполуха, следя за чёрным платьем, которое мелькало между гостями, как тень.

--

Час спустя Ада ненавидела всех.

Не потому что они были злыми или опасными. Наоборот — они были пустыми. Французская аристократия обсуждала моду и любовников. Румынские контрабандисты — цены на драконьи яйца. Даже те, кто называл себя тёмными волшебниками, говорили о деньгах, сделках, территориях, но ни слова о настоящей магии, о древних ритуалах, о Да-рах, которые могли изменить мир. Все эти люди в масках казались ей марионетками, которые не понимали, что мир на грани великих перемен, а они пьют шампанское и смеются.

Она отошла к дальней колонне, прислонилась к мрамору и сняла маску. Дышать стало легче. Серьги-кресты звякнули, когда она повернула голову.

— Не нравится? — раздался голос из тени.

Гриндевальд появился перед ней, как всегда, беззвучно. В руках — два бокала. Один с огневиски (пар, янтарный цвет, на поверхности плавает палочка корицы). Другой — с чем-то прозрачным, шипучим.

— Они бесят, — сказала Ада, принимая свой бокал. Горячая жидкость обожгла горло, и она с наслаждением выдохнула. — Трата времени и воздуха. Как ты это выносишь?

— Я их не слушаю. Я смотрю, как они двигаются, кто с кем шепчется, чьи ауры меняются при упоминании моего имени. Это шахматная доска.

— Для меня это — куча дерьма в блестящей обёртке.

— С тобой так весело, — он поднял свой бокал. — За то, чтобы не бояться говорить правду.

Они чокнулись. Ада сделала ещё глоток.

— Пойдём отсюда, — сказал Гриндевальд. — Есть место, где тихо. И нет этих… — он кивнул в сторону зала, — …шаркунов.

Он повёл её через анфиладу комнат, мимо портретов, которые провожали их удивлёнными взглядами, в малую гостиную. Здесь никого не было. Только камин, диван, столик с бутылкой старого огневиски — настоящего, выдержанного, с пылью на этикетке.

— Это кабинет хозяина особняка, — объяснил Гриндевальд. — Он сейчас в Лондоне. Не обидится.

Ада села в кресло у камина, поджав ноги под себя. Платье разлилось вокруг неё чёрным озером. Она сняла туфли — босиком было привычнее. Каменный пол оказался холодным, но ей нравилось.

— Расскажи мне что-нибудь правдивое, — попросила она неожиданно для самой себя.

— Например?

— Например, почему ты стал тем, кем стал. Не пропаганду. Не «новый порядок». А просто. Почему ты встал на этот путь.

Гриндевальд налил себе огневиски. Некоторое время молчал, глядя на огонь.

— В детстве я был вундеркиндом, — сказал он наконец. — Ты, наверное, знаешь. Меня выгнали из Дурмстранга за опасные эксперименты. Но настоящая причина, по которой я начал искать силу, — я увидел будущее. Много будущих. В одном из них магглы создают оружие, способное уничтожить магию. Атомную бомбу, они назовут её. И всё, что мы строили веками, превратится в пепел. Маги, которые не спрячутся, сгорят. Дети, которые родятся с даром, не выживут.

— И ты решил спасти мир?

— Я решил править им, чтобы никто не посмел сделать этот выбор без меня. — Он повернул голову к ней. — Ты можешь называть это тиранией. Я называю это ответственностью.

— Ответственностью перед кем?

— Перед теми, кто не может защитить себя сам. Перед магией. Перед будущим, которое я видел.

Ада долго смотрела на него. В его глазах, освещённых камином, не было безумия. Была уверенность, которая граничила с одержимостью, но не переступала черту. Он верил в то, что говорил. Это делало его и убедительным, и страшным.

— А я, — сказала она медленно, — я никогда не хотела править. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое. Но мой род, моя кровь, мой дар — они не оставляют. Каждый, кто узнаёт, кто я, хочет либо убить меня, либо использовать.

— А я не хочу ни того, ни другого, — тихо сказал Гриндевальд.

— А чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты была рядом. Не как оружие. Не как ключ к Дарам. А просто… рядом. Потому что с тобой я чувствую себя живым.

Ада усмехнулась, но усмешка вышла кривой.

— Это звучит как романтическая чушь. Ты, Гриндевальд, и романтика. Не смеши.

— Я не смею. — Он поставил бокал на столик и повернулся к ней всем телом. — За три с половиной недели я узнал тебя лучше, чем некоторых людей, с которыми работаю годами. Ты споришь со мной на равных. Ты не боишься меня. Ты поправляешь мои планы, потому что они действительно несовершенны. Ты — единственная, кто говорит мне правду в лицо. И это… это чертовски привлекательно.

— У тебя просто нет других, кто бы тебя послал, — сказала Ада, но её голос дрогнул. — Твои прихвостни боятся. А Винде плевать.

— Винда — друг. Но она не равная. Она не смотрит на меня так, как ты.

— Как я смотрю?

— Как на противника, которого стоит уважать. И как на мужчину.

Ада замолчала. Камин потрескивал. За окном шумел Париж. Бутылка огневиски наполовину опустела. Ей было тепло — от напитка, от огня, от его близости. Он сидел на ковре у её ног, опершись спиной о кресло, и смотрел снизу вверх. Светлые волосы падали на лоб. Без сюртука, в одной рубашке с расстёгнутым воротом, он выглядел почти беззащитным. Ада знала, что это иллюзия. Но иллюзия была красивой.

— Расскажи ты, — попросил он. — Почему ты одна? Правду.

Ада сняла очки — положила на подлокотник. Без них его лицо стало чуть размытым, но аура осталась чёткой: тёмно-синяя, с золотыми прожилками. Она никогда не видела такой ауры ни у кого.

— Потому что так безопаснее, — ответила она. — Когда ты одна, никто не умрёт из-за тебя. Никто не предаст. Никто не использует твои слабости.

— У тебя нет слабостей.

— Есть, — она допила огневиски и поставила пустой бокал. — Просто я их не показываю.

— Покажи одну, — попросил он. — Сейчас. Мне.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом медленно, не торопясь, сняла левую перчатку. Шрамы на пальцах — ритуальная вязь, чёрные линии, уходящие под кружево рукава — открылись его глазам. Под платьем их не было видно, но Ада чувствовала, как они пульсируют в такт сердцу.

— Мне было пятнадцать, — начала она. — В Колдовторце на меня напали четверо старост. Они узнали, кто я, и решили, что если они убьют Певерел, то Дарами смогут завладеть их семьи. Я была слаба — неопытна. Они загнали меня в туалет на третьем этаже и подожгли. Я помню запах горящих волос. Помню, как дверь плавилась. И тогда я сделала то, чему меня научила бабушка перед смертью. Я призвала духа пра-пра-прабабки, первой Ады Певерел. Она заключила сделку: я даю ей кров и плоть, она даёт мне силу. Она запечаталась в моих руках — вот эти шрамы.

Она провела пальцем по чёрным линиям.

— Теперь каждый раз, когда я чувствую что-то сильное — гнев, страх, ярость — она просыпается. И если эмоция слишком яркая, она пытается взять контроль. Убить того, кто эту эмоцию вызвал. Или меня. Или всех вокруг.

— А нежность? — тихо спросил Гриндевальд. — Что происходит, когда ты чувствуешь нежность?

— Не знаю. Я никогда не чувствовала. — Ада подняла на него глаза. — До недавнего времени.

Он медленно, давая ей возможность отдёрнуть руку, взял её ладонь со шрамами в свои. Погладил большим пальцем по чёрным линиям. Тепло разлилось по коже, и Ада вздрогнула — не от боли, от неожиданности. Дух внутри неё зашевелился, но не агрессивно. Скорее с любопытством.

— Что ты делаешь? — прошептала она.

— Ничего. Просто касаюсь тебя. — Он поднёс её руку к губам и поцеловал шрамы — один, другой, третий. Медленно, как целуют святыни. — Я не боюсь твоей прабабки. Пусть приходит. Я ей скажу, что ты в хороших руках.

— Ты не можешь быть в хороших руках, если ты сам — дьявол, — выдохнула Ада.

— Тогда в дьявольских. Но в своих.

Он поднялся на колени, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и посмотрел прямо в глаза. Очки остались на подлокотнике, и Ада видела его нечётко, но чувствовала каждую чёрточку — скулы, линию губ, тени под глазами.

— Я не прошу тебя любить меня, Ада. Я прошу тебя перестать бояться, что кто-то узнает, что ты можешь чувствовать.

— Я не боюсь, — солгала она.

— Боишься, — он улыбнулся уголком рта. — И это нормально. Я тоже боюсь.

— Ты?

— Каждый день. С тех пор как ты появилась в моей жизни.

Он наклонился ближе. Она не отстранилась. Их разделяло несколько дюймов. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с запахом корицы и огневиски.

— Можно? — спросил он.

— Я убью тебя, если сделаешь больно, — прошептала она.

— Договорились.

Он поцеловал её.

Это был не первый поцелуй в её жизни — в Колдовторце был один мальчик, который поцеловал её за книжным шкафом, а потом продал информацию охотникам за Дарами. Но этот был первым, который не пах предательством. Он был медленным, почти нежным. Губы Гриндевальда скользнули по её губам пробуя, спрашивая, не торопясь. Его рука легла на её затылок, пальцы запутались в длинных волосах, нащупывая платиновые пряди.

Ада не сразу ответила. Сначала просто замерла, как зверь, который не понимает, ловушка это или спасение. Но его терпение сломало её сопротивление. Она приоткрыла губы, и поцелуй углубился.

Она забыла, как это — целоваться. Забыла, что губы могут быть такими мягкими, а чужие руки — такими бережными. Внутри неё дух прабабки бился о рёбра, но не в ярости — в чем-то похожем на одобрение. Старая ведьма, которая видела смерть и предательство, не возражала против этого человека.

Когда они оторвались друг от друга, Ада тяжело дышала. Очки запотели бы — если бы были на ней.

— Это ничего не значит, — сказала она, но голос прозвучал хрипло и неубедительно.

— Конечно, ничего, — согласился он, поглаживая её щеку большим пальцем. — Просто поцелуй. Просто первый поцелуй. Просто ночь.

— Прекрати.

— Не могу. — Он поцеловал её в уголок губ. — Ты слишком долго запрещала себе жить, Ада. Позволь мне хотя бы попробовать это исправить.

— Ты не исправляешь. Ты разрушаешь.

— Иногда разрушать — это первый шаг к строительству.

Она хотела возразить, но он поцеловал её снова — глубже, требовательнее, и все слова вылетели из головы. Его руки скользнули по её спине, нащупали шнуровку платья. Ада запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе.

Они целовались, пока камин не прогорел до углей. Потом он поднялся, протянул ей руку.

— Пойдём. Здесь слишком мало места для того, что я хочу сделать.

— А что ты хочешь сделать? — спросила Ада, и в её голосе впервые прозвучал не вызов — любопытство.

Он улыбнулся той улыбкой, которую она никогда не видела: без насмешки, без превосходства. Просто… человеческой.

— Всё. И ничего. В зависимости от того, что позволишь ты.

Она взяла его руку. Туфли остались стоять у кресла — она пошла босиком, подол платья волочился по паркету. Гриндевальд вёл её через анфиладу комнат, мимо портретов, которые отворачивались, прикрывая глаза, мимо спящих слуг, мимо зеркал, в которых отражались двое — чёрное и серое — сливающиеся в одну тень.

Он аппарировал их прямо из коридора.

--

Париж, пентхаус Гриндевальда, та же ночь

Они материализовались в гостиной с окнами во всю стену. Париж спал внизу — огни, река, Эйфелева башня, подсвеченная магическим золотом. Где-то далеко играла музыка, но здесь, в пентхаусе, было тихо.

Гриндевальд зажёг свечи одним взмахом палочки. Их было много — на столиках, на подоконниках, на каминной полке. Тёплый свет окутал комнату.

— Ты всегда так готовишься к приёму гостей? — спросила Ада, оглядываясь.

— Ты не гостья, — ответил он, расстёгивая запонки. — Ты — первая женщина, которую я привёл сюда. Никто не был в этом пентхаусе. Только я. И теперь ты.

Ада не знала, что на это сказать. Она стояла посреди комнаты босиком, в чёрном платье, с распущенными волосами и ощущала себя… не Адой Певерел, последней из рода, охотницей и убийцей. Просто Адой. Двадцать семь лет, женщина, которая никогда не позволяла себе слабости, а теперь стоит в пентхаусе своего врага и не хочет уходить.

— Ты не мой враг? — спросила она вслух.

— Не знаю, — честно сказал Гриндевальд, подходя ближе. — Но я хочу им не быть. Это самое честное, что я могу сказать.

Он коснулся её плеча, провёл пальцами по кружеву рукава. Она не отстранилась. Он начал медленно расшнуровывать платье — одно движение, другое, и бархат пополз вниз, открывая бледную кожу, ключицы, цепочку с ключом.

— Оставь, — сказала она, когда он потянулся к цепочке.

— Не собирался снимать. — Он поцелова её в плечо. — Это часть тебя. Как шрамы. Как волосы. Как ненависть.

— И любовь? — спросила она, затаив дыхание.

— Я не знаю, что такое любовь, — он поднял на неё глаза. — Но если это когда не можешь дышать без другого человека, то, возможно, это она.

Ада сняла с него рубашку. Расстегнула пуговицы сама — медленно, дрожащими пальцами. Увидела его тело — сильное, со шрамами старых дуэлей, с татуировкой на левом предплечье (руна «наутиз» — нужда, принуждение, но также и защита). Он был красив. Не той красивостью, о которой пишут в романах, а мужской, опасной красивостью хищника, который на мгновение притворился добычей.

— Ты дрожишь, — заметил он, проводя ладонью по её спине.

— Это не дрожь. Это прабабка.

— Врёшь.

— Вру, — согласилась Ада. — Замолчи.

Он замолчал.

В спальне горела одна свеча. Шторы были задёрнуты. Слышно было только их дыхание, шепот простыней и звон серьг-крестов, которые она забыла снять — они стучали по его груди, когда он прижимал её к себе.

Ада позволила себе то, чего не позволяла никогда: слабость. Не физическую — эмоциональную. Она позволила себе быть не последней Певерел, не охотницей, не тенью. Просто женщиной, которая лежит в чьих-то руках и не боится. Боится, но не отталкивает.

— Ты не пожалеешь, — сказал он в темноту, когда всё закончилось, и они лежали, переплетённые, под одним одеялом.

— Я уже жалею, — ответила она, уткнувшись носом в его плечо. — Но это не отменяет того, что я хотела этого.

— Чего ты хочешь теперь?

— Спать, — она повернулась к нему спиной, но не отодвинулась. — И чтобы утром ты не строил из себя моего любовника.

— А кем мне строить из себя?

— Собой. Тем, кого я, возможно, когда-нибудь перестану ненавидеть.

Он усмехнулся и поцеловал её в плечо.

— Спокойной ночи, Ада Певерел.

— Спокойной ночи, Геллерт.

Она заснула первой. Он долго смотрел на её волосы — чёрные, с платиновыми прядями, разметавшиеся по подушке, — и думал о том, как странно устроен мир. Тот, кто мог стать его величайшим врагом, лежал сейчас в его постели и дышал ровно, как после долгой дороги домой.

Домой.

Он поймал себя на этом слове и не испугался.

Конец четвёртой главы

Париж, пентхаус Гриндевальда — Лондон, 16-18 ноября 1927 года

Она ушла до рассвета.

Не потому что хотела. Потому что боялась того, что случится, если останется — если увидит его сонное лицо, если услышит, как он скажет «доброе утро», если придётся пить кофе и делать вид, что ничего не изменилось.

Всё изменилось.

Ада оделась в полутьме, нащупывая блузу, корсет, брюки. Серьги-кресты она снимать не стала — спала в них, и теперь они тихо звенели, предательски напоминая о том, как стучали по его груди. Ботильоны зашнуровала дрожащими пальцами. Палочку сунула в рукав. Очки — на нос.

В спальне горела одна свеча, почти догоревшая. Гриндевальд спал на животе, подложив ладони под щёку. Волосы рассыпались по подушке, спина была открыта — и на ней, на бледной коже, алели следы её ногтей. Ада замерла на секунду, глядя на них. Ей захотелось подойти, прикоснуться, разбудить…

Она заставила себя отвернуться.

«Слабость, — сказала она себе. — Это слабость. Он — твой враг. Одна ночь ничего не меняет».

Но где-то под рёбрами пульсировало: «Меняет».

Она аппарировала прямо из гостиной, оставив на столике пустой бокал из-под огневиски и скомканную салфетку. Исчезла в серебряном вихре, даже не взглянув на спящего.

Когда Гриндевальд проснулся через час, в квартире пахло её духами — горькими, с нотками полыни и старой кожи. Он нашёл на подушке одну длинную чёрную прядь с платиновым кончиком. Зажал в пальцах, посмотрел на свет и улыбнулся — грустно, почти без надежды.

— Убегаешь, — сказал он пустой комнате. — Ничего. Я подожду.

Он ждал три дня.

--

Лондон, съёмная комната Ады, 16 ноября, утро

Ада ворвалась в свою квартиру как ураган. Скинула ботильоны, мантию, сорвала с себя корсет, оставшись в одной блузе и брюках. Села на кровать, обхватив колени, и уставилась в стену.

В комнате было холодно. Дождь барабанил по подоконнику. Где-то внизу орали маггловские торговки. Мир вернулся на круги своя — серый, грязный, опасный. Но внутри Ады этот мир перевернулся.

Она провела пальцами по губам — они всё ещё помнили его поцелуи. Почудилось, что на коже остался запах его одеколона. Чёрт бы побрал этот одеколон.

— Это ничего не значит, — сказала она вслух, как заклинание. — Просто физиология. Просто усталость. Просто…

Она не могла подобрать третьего «просто».

В зеркале напротив отражалась женщина с распущенными чёрными волосами, в мятой блузе, с бледным лицом и огромными глазами за тонкой оправой очков. Серьги-кресты тускло блестели. На шее — маленький ключ от могилы Кадма. И больше ничего.

Ада сняла очки, положила на тумбочку. Без них мир стал мягче, но и уязвимее.

— Ты влюбилась, — прошептала она. — В Гриндевальда. В убийцу. В тирана. В человека, который хочет поработить мир.

Она ждала, что дух прабабки внутри неё взвоет, закричит, попытается вырваться. Но старуха молчала. Будто одобряла.

— Ты с ума сошла, — сказала Ада прабабке. — И я вместе с тобой.

Она легла лицом в подушку и пролежала так до самого вечера. Не плакала — она не умела плакать. Просто лежала и чувствовала, как что-то тёплое и липкое растекается по венам, смешиваясь с ненавистью, которую она так долго носила в себе.

Ненависть к нему больше не была чистой. Теперь в ней были примеси — тоска, желание, страшная, запретная нежность.

Ада поняла, что проиграла.

--

Лондон, «Три мётлы», 16 ноября, вечер

Винда нашла её в дальнем углу паба, за бутылкой огневиски. Ада сидела в своей обычной одежде — блуза, корсет, брюки, мантия на плечах — но выглядела иначе. Растерянной. Живой.

— Ты вчера не ночевала в своей комнате, — сказала Винда, садясь напротив.

— Я была на балу.

— Всю ночь?

— Мы разговаривали.

— Ада, у тебя на шее засос, — Винда кивнула на воротник блузы, который чуть сполз.

Ада резко прижала руку к шее. Чёрт. Забыла наложить маскировку. Она порывисто застегнула верхнюю пуговицу, но Винда уже всё видела.

— Это не то, что ты думаешь, — сказала Ада, хотя в голосе не было уверенности.

— Я думаю, что ты, наконец, перестала притворяться, что он тебе безразличен, — Винда ухмыльнулась, подзывая бармена. — И что теперь у Геллерта будет повод для радости. Он последние полгода ходил мрачнее тучи.

— Он всегда мрачный.

— Нет. С тобой он другой. Ты не замечала? Когда ты рядом, он улыбается. Настоящей улыбкой, а не своей обычной «я-вас-всех-переиграю». Вчера на балу он смотрел только на тебя. Я проверяла.

Ада уставилась в стол. Винда заказала две двойные порции огневиски и бутылку воды.

— Что теперь будет? — спросила Винда, когда напитки принесли.

— Ничего не будет, — отрезала Ада. — Я ушла. Я всегда ухожу.

— Ушла? Среди ночи? — Винда присвистнула. — Жестоко.

— Я не могу оставаться. Он — враг. Мои враги не должны знать, где моя постель.

— Слишком поздно, — Винда откинулась на спинку стула. — Вчера весь Париж видел вас вместе. И то, как он шептал тебе что-то на ухо. И то, как вы исчезли в малой гостиной, а потом и вовсе — из особняка. Слухи уже поползли. «Гриндевальд и Певерел — любовники». «Новый союз». «Конец света».

— Пусть ползут. Мне плевать.

— Тебе не плевать, — тихо сказала Винда. — Тебе страшно. Потому что впервые за много лет ты не контролируешь ситуацию. Ты не знаешь, что будет дальше. И это пугает сильнее, чем любой враг.

Ада подняла на неё глаза. Винда была права — как всегда. Но признать это означало признать, что лёд, которым она окружила себя, треснул окончательно.

— Я не знаю, что делать, — прошептала Ада. — Я ненавижу его. Правда. Но я не могу… не могу перестать о нём думать. Он влез мне в голову. И в кровь. И под кожу.

— Это называется «влюбилась», — Винда пожала плечами. — Бывает. Даже с тёмными волшебницами.

— Я не влюбилась. Я просто… устала ненавидеть.

— Одно другому не мешает.

Ада допила огневиски залпом. Поставила бокал и поднялась.

— Мне нужно убить Нотта.

— Сейчас? Посреди ночи?

— Я не могу сидеть без дела. Если я буду сидеть, я сойду с ума. Или вернусь к нему. Что хуже.

Винда смотрела, как она накидывает мантию, застёгивает пряжки корсета, поправляет серьги.

— Ты не вернёшься, — сказала Винда. — Ты слишком гордая.

— Именно, — Ада кивнула и вышла, оставив на столе монету за выпивку.

Винда осталась сидеть, крутя в пальцах пустой бокал.

— Вернёшься, — сказала она в пустоту. — Через два дня. Может, через три. Но вернёшься. Я тебя знаю.

--

Лондон, окраина, 17 ноября, ночь

Ада выслеживала наёмников Нотта уже вторые сутки. Спала по два часа в заброшенных домах, ела на ходу, пила только воду. Она превратилась в тень — чёрную, быструю, смертоносную. Но даже в погоне, даже в бою, даже когда её палочка выплёвывала проклятия, она не могла выкинуть из головы его лицо.

В эту ночь она нашла пятерых. Они прятались в подвале бывшей шерстяной фабрики — готовили засаду на неё. Ада ворвалась через окно, разбив его плечом, и бойня началась.

Она не использовала заклинания. Слишком шумно. Она использовала кинжал — тот самый, который носила в сапоге, — и свою звериную скорость. Первый упал с перерезанным горлом. Второй — с кинжалом в сердце. Третий попытался закричать — она заткнула ему рот ладонью в перчатке и полоснула по шее.

Четвёртый был молод. Совсем мальчик — лет семнадцать, с рыжими веснушками и испуганными глазами. Он не успел даже вынуть палочку.

— Пощади, — прошептал он, глядя на неё снизу вверх.

Ада замерла. Кинжал застыл в дюйме от его горла.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Семнадцать. Я… меня заставили. Отец задолжал Ноттам. Сказали, что если я убью Певерел, долг простят.

— Убить меня? — Ада усмехнулась. — Мальчик, ты бы даже не успел понять, что умер.

Она опустила кинжал. Не потому что стала добрее — просто этот рыжий напомнил ей о ком-то. О том, кем она была в семнадцать: испуганной, загнанной, но готовой убивать, потому что не было выбора.

— Убирайся, — сказала она. — Скажи Нотту, что я иду за ним. И если он пошлёт ещё детей, я начну с них, а закончу им. Живо.

Мальчик исчез, спотыкаясь о трупы своих товарищей. Ада осталась стоять посреди кровавого месива, тяжело дыша. Её блуза была в красном. Перчатки промокли. Очки забрызганы.

Она вытерла их краем мантии. И вдруг, в этой темноте, в этом запахе смерти, она отчётливо поняла, что хочет только одного — оказаться в пентхаусе. Услышать его голос. Уткнуться носом в его плечо и забыть, что она — последняя Певерел, охотница и убийца.

— Нет, — сказала она громко, отгоняя наваждение. — Нет. Я сильная. Мне никто не нужен.

Но слова звучали фальшиво.

--

Альпы, убежище Гриндевальда, 18 ноября, вечер

Гриндевальд сидел в библиотеке и перебирал бумаги, хотя не видел ни строчки. Все мысли были о ней.

Он отправил Винду в Лондон — не следить, просто узнать, жива ли Ада. Винда вернулась с докладом: «Жива. Убила пятерых наёмников. Выглядит паршиво. Не ест. Не спит. Очень злая».

— Она всегда злая, — сказал Гриндевальд.

— Не так, — покачала головой Винда. — Сейчас она злая на себя. На то, что не может забыть тебя. И бесится от этого. — Она помолчала. — Если ты не пойдёшь к ней, она сдохнет в какой-нибудь подворотне. Не от врагов. От голода и бессонницы.

— Она не примет мою помощь.

— А ты не предлагай. Просто будь рядом.

Гриндевальд отложил бумаги. Встал, подошёл к окну. Заснеженные Альпы сверкали в лунном свете.

— Если я пойду к ней сейчас, она меня убьёт.

— Может быть, — согласилась Винда. — А может, обнимет. Ты готов рискнуть?

Он повернулся. В глазах его горело что-то, чего Винда никогда там не видела — надежда. Смешанная со страхом.

— Я всегда готов рисковать, — сказал он. — Но не ею. Я не хочу её потерять. Лучше подожду. Пусть придёт сама.

— А если не придёт?

— Придёт, — он посмотрел на свою руку, в которой всё ещё зажимал чёрную прядь с платиновым кончиком. — Я знаю. Она — моя.

--

Лондон, съёмная комната Ады, 19 ноября, раннее утро

На третий день Ада проснулась от того, что подушка снова пахла чужим. Хотя Гриндевальда здесь не было. Просто память — долгая, липкая, как паутина.

Она села на кровати. В окно пробивался серый рассвет. На столе лежала записка от Винды: «Он ждёт. Ты знаешь где. Хватит мучить себя и его».

Ада скомкала записку, хотела бросить в камин — но камин не горел. Положила обратно.

— Я не пойду, — сказала она.

Но даже сама себе не поверила.

Она встала, надела ту самую блузу, тот самый корсет. Заплела волосы в тугую косу — чтобы не путались. Серьги-кресты звякнули. Очки она протёрла особенно тщательно. На шею повесила ключ от могилы Кадма — он всегда висел там, но сегодня она коснулась его пальцами, как талисмана.

Ботильоны зашнуровала медленно, внимательно.

Потом взяла со стола бутылку старого огневиски — не свою, припасённую для особого случая. Случай настал.

— Я не прощу, — прошептала она, глядя на своё отражение. — Я не сдалась. Я просто… не хочу больше быть одна.

И аппарировала.

--

Париж, пентхаус Гриндевальда, 19 ноября, утро

Она материализовалась в гостиной. Бутылка в руке, волосы в косе, глаза горят. Гриндевальд сидел в кресле у камина с книгой — не читал, просто ждал.

Они посмотрели друг на друга. Три дня разлуки висели между ними, как туман.

— Ты не закрыл аппариционный замок, — сказала Ада. Голос был сухим, но руки дрожали.

— Я его никогда не закрываю, — ответил он. — На случай, если ты решишь вернуться.

Она подошла, поставила бутылку на столик. Грохнула — намеренно, чтобы показать, что не робкого десятка.

— Это не значит, что я тебя простила, — сказала она. — За что — не знаю. Но пусть будет.

— За то, что заставил тебя почувствовать себя живой? — предположил он.

— За то, что ты — это ты. И я не могу от тебя избавиться. Ни силой, ни магией. Ни даже здравым смыслом.

Гриндевальд отложил книгу. Встал. Подошёл к ней — медленно, давая время отступить. Она не отступила.

— Здравый смысл вообще переоценён, — сказал он, беря бутылку. — Садись. Я налью. И мы поговорим. По-настоящему. Без бегства.

— Я не бежала. Я ушла. Это разные вещи.

— Конечно, — он усмехнулся, и в усмешке не было яда. — Садись, Ада.

Она села в кресло напротив. Он откупорил бутылку, разлил по бокалам. Протянул один ей. Их пальцы встретились, и Ада не отдёрнула руку.

— За возвращение, — сказал он.

— За то, чтобы не жалеть, — ответила она.

Они выпили. Молча. Камин потрескивал. И в этой тишине, без поцелуев, без объяснений, было больше правды, чем в любой из предыдущих ночей.

— Я останусь ненадолго, — сказала Ада, глядя в огонь. — У меня есть враги. Я должна с ними разобраться.

— Я помогу.

— Не надо. Но… если будет совсем тяжело, я дам знать.

Гриндевальд протянул руку и коснулся её косы — провёл пальцами по чёрным волосам, нащупал платиновую прядь.

— Ты можешь остаться насовсем, — тихо сказал он. — Я не кусаюсь. Только по ночам. И то — если ты сама попросишь.

Ада фыркнула — первый раз за три дня.

— Ты невыносим.

— Я знаю. Но ты здесь.

Она не ответила. Не сказала, что скучала. Не сказала, что боялась, что он исчезнет. Не сказала, что готова попробовать. Всё это было лишним.

Она просто осталась.

В тот вечер они не спали. Говорили — о магии, о войне, о книгах. О ней, о нём. О том, каково это — быть последним в роду. О том, каково это — нести бремя пророчеств. Спорили. Почти поссорились из-за политики — и помирились на середине фразы, когда он вдруг рассмеялся её едкости, а она не смогла сдержать улыбку.

А когда стемнело, Гриндевальд спросил:

— Останешься на ночь?

Ада посмотрела на него долгим взглядом.

— Если ты не будешь храпеть, — сказала она.

— Я не храплю.

— Врёшь.

— Проверь.

Она проверила. И он не храпел.

Париж, убежище Гриндевальда — Лондон — Париж, декабрь 1927 года

Тот факт, что она вернулась, ещё ничего не значил.

Ада повторяла это себе каждое утро, просыпаясь в его постели. И каждый вечер, когда Гриндевальд приносил ей завтрак (кофе — чёрный, с корицей, круассаны — горячие, слоёные), она чувствовала, как ледяная стена вокруг неё тает ещё на дюйм.

Она не была его любовницей. Не была союзницей. Не была пленницей. Она была... чем-то, для чего в её словаре не существовало названия. Тенью, которая иногда оставалась на свету.

Гриндевальд, к его чести, не давил. Не требовал клятв, не пытался втянуть её в свои планы (хотя иногда, украдкой, она всё равно заглядывала в его документы и мысленно их правила). Он просто был рядом. И этого — пока — было достаточно.

Но враги не спали.

Ни её, ни его.

--

I

Слухи о новой женщине Гриндевальда расползлись по магической Европе быстрее чумы.

«Последняя Певерел», — шептались в лондонских пабах. «Та самая, что убила одиннадцать наёмников за семь секунд. Говорят, она ещё темнее самого Геллерта». — «А говорят, они любовники. Видели, как она выходила из его пентхауса на рассвете. Волосы до пят, платье в оборках. Смотрит так, что кровь стынет».

Ада не обращала внимания. Сплетни были пулями, которые отскакивали от её мантии. Но однажды вечером, когда она сидела в «Трёх мётлах» с Виндой, к ней подошёл незнакомец.

Молодой, рыжий, веснушчатый. Слишком нервный для шпиона, слишком напуганный для убийцы.

— Вы Ада Певерел? — спросил он, заикаясь.

— Смотря кто спрашивает, — ответила она, не поднимая глаз от бокала.

— Меня послал профессор Дамблдор. Он хочет с вами встретиться. — Парень протянул дрожащую руку. В ладони лежал лимонный леденец. — Скажите, что это... что это от Альбуса.

Винда поперхнулась огневиски.

Ада подняла взгляд. Леденец впитал магию — слабую, едва уловимую, но не злую. Она умела отличать злые чары. Дамблдор не враг. Пока.

— Где и когда? — спросила она, забирая леденец.

— Завтра. Полночь. Лондонский мост. Тот самый, где вы... где вы убили тех людей. — Парень побледнел и, не дожидаясь ответа, выбежал из паба.

Винда проводила его взглядом и повернулась к Аде:

— Ты не пойдёшь. Это ловушка.

— Возможно. — Ада спрятала леденец в карман мантии. — Но если Дамблдор действительно хочет поговорить... мне есть что ему сказать.

— Например?

— Например, что его бывший любовник спит на моей стороне кровати. — Усмехнулась. — Шучу. Хотя это правда.

Винда покачала головой.

— Ты сумасшедшая.

— Я последняя Певерел. Это одно и то же.

--

II

В полночь Лондонский мост был пуст.

Туман стелился по Темзе, липкий и холодный. Фонари горели тусклым масляным светом, и в этом свете, у перил, стоял мужчина в длинном тёмно-синем пальто. Рыжие волосы, короткая бородка, очки — не такие, как у Ады, простые. Альбус Дамблдор выглядел так, будто сошёл со старой фотографии: усталый, но живой.

— Мисс Певерел, — сказал он, не оборачиваясь. Она приближалась бесшумно, но он знал. — Спасибо, что пришли.

— Я пришла не ради вас, профессор. Мне стало интересно.

Он повернулся. Глаза за стёклами очков были светлыми, почти прозрачными — и такими же глубокими, как её собственные. Ада почувствовала, что смотрит в бездну, которая узнаёт бездну.

— Я знаю, кто вы, — сказал Дамблдор. — Последняя Певерел. Хранительница Даров. И женщина, которая спит с Геллертом Гриндевальдом.

— Вы сказали это так, будто осуждаете.

— Я не осуждаю. Я предупреждаю.

— О чём?

Он шагнул ближе. Теперь между ними было не больше трёх футов.

— Геллерт использует людей. Он не умеет любить — только обладать. Вы для него — артефакт. Ключ к могиле Кадма, к Камню воскрешения. Он не видит в вас женщину. Он видит оружие.

Ада не дрогнула.

— А вы, профессор? Вы видите во мне женщину?

— Я вижу в вас того, кто ещё может выбрать правильную сторону.

— И ваша сторона — правильная? — Она усмехнулась. — Вы, который прячетесь в Хогвартсе, пока Гриндевальд сжигает Европу? Вы, который связан клятвой крови и не можете поднять на него руку? Вы, который посылает других на смерть — Ньюта Саламандера, бедного мальчика, который просто любит зверей?

Дамблдор побледнел.

— Вы знаете о клятве.

— Я знаю о вас многое. Вы и Геллерт были любовниками в юности. Вы поклялись не воевать друг с другом — и теперь вы парализованы. А он свободен. — Ада достала из кармана лимонный леденец, покрутила в пальцах. — Вы дали мне это, чтобы я вам поверила? Чтобы я поняла, что вы добрый и безобидный?

— Чтобы вы поняли, что я не враг.

— Вы не враг, профессор. Но и не друг. Вы — человек, который боится своего прошлого. А я — та, кто в этом прошлом не участвовала. — Она положила леденец обратно. — Зачем я вам?

Дамблдор молчал долго. Туман полз по мосту, обволакивая их фигуры. Наконец он произнёс:

— Я хочу, чтобы вы присмотрели за Ньютом Саламандером.

Ада удивилась. Она ожидала чего угодно — просьбы убить Гриндевальда, предложения союза, даже угроз. Но этого — нет.

— Зачем вам, чтобы я смотрела за зоологом?

— Потому что Геллерт ищет Криденса Бэрбоуна. Обскуриала, который может уничтожить меня. Ньют тоже его ищет — чтобы спасти. — Дамблдор снял очки, протёр их краем пальто. — Их пути пересекутся. А вы можете быть там, где я не могу.

— Вы хотите, чтобы я стала вашим шпионом? — Ада фыркнула. — В вашей постели, профессор, не так уютно, как в постели Гриндевальда.

Дамблдор не смутился.

— Я не предлагаю вам шпионаж. Я предлагаю вам... просто наблюдать. Быть рядом, когда всё пойдёт не так.

— И что я получу взамен?

— Мою благодарность. И информацию, которая вам пригодится. Например, о том, что ваш род Певерелов был проклят не Смертью, а живыми людьми. Я знаю, кто это сделал.

Ада замерла.

Это было ударом ниже пояса. Тайна её семьи, которую она искала годами. И Дамблдор, старый лис, припрятал её как козырь.

— Вы шантажируете меня.

— Я предлагаю сделку, — мягко поправил Дамблдор. — Вы поможете мне спасти Криденса — и я расскажу вам правду о ваших предках.

— А если я откажусь?

— Тогда вы никогда не узнаете, почему Певерелы вымерли. И почему вы — последняя. — Он сунул руки в карманы. — Подумайте, мисс Певерел. Времени у вас мало. Гриндевальд уже знает, где Криденс. Ньют выезжает в Париж послезавтра.

Он развернулся и пошёл прочь, растворяясь в тумане. Ада осталась стоять, сжимая в кулаке леденец.

— Лис, — прошептала она. — Хитрый старый лис.

--

III

— Дамблдор — мой враг, — сказал Гриндевальд, когда Ада вернулась в пентхаус. Он стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на ночной Париж. — Ты знаешь это.

— Я знаю, что ты связан с ним клятвой. И что ты ищешь Криденса, чтобы убить Дамблдора чужими руками.

Он медленно повернулся. Глаза горели — не гневом, чем-то более холодным.

— Тебе рассказал это Дамблдор?

— Я прочитала в твоих бумагах, пока ты спал.

Гриндевальд усмехнулся.

— Ты бессовестная.

— Я практичная. — Ада скинула мантию, бросила на диван. — Дамблдор предложил мне сделку. Наблюдать за Ньютом Саламандером в обмен на тайну моего рода.

— И ты согласилась?

— Я сказала, что подумаю.

Гриндевальд подошёл к ней. Взял за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Ты не должна ему верить. Он манипулятор.

— Как и ты, — парировала Ада. — Вы оба пытаетесь меня использовать. И только я решаю, чьи интересы мне ближе.

— А чьи тебе ближе? — спросил он, и в голосе впервые прозвучало что-то уязвимое.

Ада посмотрела на него долгим взглядом.

— Пока — ничьи. Но Дамблдор предложил мне правду. А ты предложил мне только себя.

— Разве этого мало?

— Не знаю, — честно сказала она. — Посмотрим.

--

IV

Она встретила Ньюта Саламандера на парижском вокзале.

Не случайно — она выследила его. Молодой человек с рыжими волосами и вечно испуганными глазами тащил за собой потрёпанный чемодан, в котором, она знала, жила половина магической фауны Европы.

— Мистер Саламандер, — окликнула она, выходя из тени.

Ньют вздрогнул. Его рука потянулась к палочке, но он не вынул её.

— Кто вы?

— Ада Певерел.

Он побледнел. Даже зоолог, который проводил жизнь среди зверей, слышал это имя.

— Та самая Певерел? Которая убила...

— Одиннадцать наёмников на мосту, да. — Она усмехнулась. — Не бойтесь, мистер Саламандер. Я не ем магов. Только тех, кто на меня нападает.

— И что вам нужно от меня?

— Дамблдор попросил меня присмотреть за вами.

Ньют выдохнул. Напряжение немного спало.

— Значит, вы на нашей стороне.

— Я ни на чьей стороне. Я просто... наблюдаю. — Ада поправила очки. — Гриндевальд ищет Криденса. Вы ищете Криденса. Я буду там, где вы встретитесь.

— Чтобы убить его?

— Чтобы увидеть, кто из вас умрёт первым. — Она развернулась и пошла прочь, но на полпути обернулась: — Берегите свой чемодан, мистер Саламандер. Там слишком много драгоценных жизней. Не хватало ещё, чтобы вы погубили их из-за войны старых дураков.

Ньют смотрел ей вслед, сжимая ручку чемодана.

Она исчезла в толпе, оставив после себя запах полыни и старой кожи.

--

V

Криденс Бэрбоун сидел в подвале заброшенного дома на Монмартре и смотрел в стену.

Ада нашла его раньше, чем Гриндевальд, — случайно, выслеживая наёмников Нотта. Обскуриал оказался мальчишкой лет восемнадцати, с измученными глазами и дырой в душе размером с чёрную дыру.

Она не стала приближаться. Не стала говорить. Просто села на крыше напротив и стала наблюдать.

Гриндевальд хотел использовать его как оружие. Дамблдор — как инструмент примирения. Ньют — как существо, которое нужно спасти. А она просто смотрела на мальчика, который хотел только одного: знать, кто он.

— Кто вы? — спросил Криденс, заметив её на крыше.

— Тень, — ответила Ада. — Не обращай внимания.

— Вы следите за мной.

— За всеми, кто интересен. А ты интересен всем. — Она спустилась с крыши одним плавным движением, приземлилась в трёх футах от него. — Меня зовут Ада. Я последняя из рода Певерел.

— Я слышал это имя. — Криденс сжался. — Вы пришли убить меня?

— Если бы я хотела тебя убить, ты был бы уже мёртв. — Она села на корточки, чтобы смотреть ему в глаза. — Я пришла сказать тебе: Гриндевальд врёт. Ты не можешь убить Дамблдора. Дамблдор не враг тебе. Твой враг — тот, кто бросил тебя в детстве. И его уже нет в живых.

Криденс вздрогнул.

— Откуда вы знаете?

— Я умею читать ауры. Твоя — цвета разбитого стекла. Тебя предали, бросили, использовали. Но ты не должен позволить Гриндевальду сделать из тебя оружие. Оружие всегда ломается об первого же врага.

Она встала, отряхнула брюки.

— Помни мои слова, Криденс Бэрбоун. Когда придёт время выбирать — выбирай себя. Не Гриндевальда. Не Дамблдора. Себя.

И исчезла, оставив мальчика в растерянности.

--

VI

Узнав, что Ада говорила с Криденсом, Гриндевальд пришёл в ярость.

Не кричал — хуже. Он замолчал. Холодно, страшно, как перед дуэлью.

— Ты перешла черту, — сказал он, когда они остались вдвоём. — Криденс — мой. Я нашёл его.

— Ты нашёл его, чтобы убить Дамблдора. — Ада не отвела взгляд. — Я не позволю.

— Это не тебе решать.

— Я последняя Певерел. Я решаю, кому жить, а кому умирать.

Гриндевальд схватил её за руку — сильно, почти больно.

— Ты моя, Ада. И ты будешь делать то, что я скажу.

Она вырвалась. И ударила.

Не заклинанием — ладонью по щеке. Звонко, хлёстко.

— Я не твоя, Геллерт. Я не была ничьей. И никогда не буду. — Глаза горели ледяным огнём. — Ты забыл, кто я. Напомнить?

Он смотрел на неё. На красный след на своей щеке. На её дрожащие пальцы. И вдруг... улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Не надо. Я помню. Ты — единственная, кто не боится меня. И это... это то, за что я тебя и люблю.

— Ты не любишь. Ты обладаешь.

— Возможно. — Он коснулся её щеки — мягко, почти ласково. — Но разве это не одно и то же?

Ада отстранилась.

— Я не играю в твои игры, Гриндевальд. Если ты тронешь Криденса — я уйду. Навсегда.

— Ты не уйдёшь. Ты уже пробовала.

— В этот раз — уйду. И не вернусь.

Они смотрели друг на друга — хищник и хищница, два зверя в одной клетке. И никто не хотел уступать.

— Хорошо, — сказал Гриндевальд первым. — Криденс останется жив. Но только если ты останешься.

— Я и так здесь. Пока.

— Этого достаточно.

Он ушёл, закрыв за собой дверь. Ада осталась стоять посреди комнаты, сжимая кулаки.

Внутри неё билось сразу два чувства — ненависть и нежность. И она не знала, которое из них победит.

--

VII

В ту ночь она долго не спала.

Гриндевальд уснул рядом — тихо, ровно. Во сне он выглядел почти беззащитным. Ада смотрела на его лицо, освещённое луной, и думала:

«За что я его ненавижу? За то, что он — это он. За то, что он пытается меня контролировать. За то, что он — убийца, тиран, манипулятор».

«За что я его... не ненавижу? За то, что он запоминает, как я пью кофе. За то, что он спас меня от Дракула. За то, что он смотрит на меня так, будто я — единственная, кто имеет значение».

Она не знала ответа.

Но, ложась рядом, она положила голову ему на плечо — и он во сне притянул её ближе.

Иногда ненависть и любовь — это одно и то же.

Париж, убежище Гриндевальда — кладбище Пер-Лашез, 20-24 декабря 1927 года

После их ссоры из-за Криденса в пентхаусе поселилась тишина. Не та, что бывает между любовниками после примирения, — тяжёлая, колючая, как проволока под снегом. Ада спала на своей половине кровати, Гриндевальд — на своей. Они завтракали вместе, но почти не говорили.

Он перестал приносить ей круассаны.

Она перестала поправлять его карты.

Это была холодная война внутри уже и так странного союза. И Ада знала: так не может продолжаться вечно. Рано или поздно один из них сорвётся.

Сорвался Гриндевальд.

--

I

Вечером 20 декабря он вернулся в пентхаус поздно — в плаще, забрызганном грязью, с желтыми глазами, в которых горело нечто, похожее на бешенство. Ада сидела в кресле с книгой (на самом деле не читала — ждала) и подняла взгляд.

— Ньют Саламандер украл у меня Криденса, — сказал Гриндевальд, швыряя перчатки на столик. — Прямо из-под носа. А твой Дамблдор ему помог.

— Он не мой Дамблдор, — спокойно ответила Ада. — И я не советовала тебе держать Криденса в подвале без охраны.

— Ты знала, что они готовят побег?

— Я ничего не знала. Но если бы знала — не сказала бы.

Гриндевальд шагнул к ней. Быстро, хищно.

— Ты предала меня, Ада.

— Я не клялась тебе в верности, Геллерт. Я не твоя вассалка. Не любовница. Не союзница. Я — та, кто живёт в твоём доме, пока ей удобно. И когда станет неудобно — уйду.

Он остановился в трёх дюймах от её лица.

— Ты уйдёшь? — усмехнулся. — Куда? К Дамблдору? Он тебя использует и выбросит. К Ньюту? Тот боится даже собственной тени. К твоим драгоценным врагам, которые хотят твоей смерти?

— К себе, — сказала Ада. — Всегда к себе.

Она встала, прошла мимо него, не касаясь, и взяла с вешалки мантию.

— Я ухожу. Не насовсем. Но мне нужно подумать. И тебе тоже.

Гриндевальд не пытался её остановить. Стоял, сжимая кулаки, и смотрел, как она застёгивает пряжки, поправляет серьги, натягивает перчатки.

— Ты вернёшься? — спросил он, когда она уже взялась за дверную ручку.

Ада обернулась. Очки блеснули.

— Не знаю. Но если вернусь — будет не так, как раньше. Либо ты прекращаешь врать мне, либо я прекращаю делать вид, что мне всё равно.

Она вышла. Дверь закрылась бесшумно.

Гриндевальд остался один в пентхаусе, где всё ещё пахло её духами.

--

II

Ада не пошла к Винде. Не пошла к Дамблдору. Не стала искать Ньюта.

Она сняла комнату в дешёвом парижском отеле для магглов — грязную, с продавленным матрасом и запахом лука из соседнего ресторана. Сняла очки, бросила на тумбочку. Сняла корсет, разулась. Села на подоконник, поджав босые ноги, и уставилась на дождливую улицу.

«Что ты делаешь, Ада? — спросила она себя. — Ты строишь планы с тираном, спишь с ним, споришь, потом уходишь, как капризная девчонка. Ты — последняя Певерел. Ты не должна зависеть ни от кого».

Но она зависела. Не финансово, не магически — эмоционально. Его одобрение, его взгляд, его «ты красивая» стали наркотиком, от которого ломило кости при отмене.

«Слабость, — сказала она себе. — Это всё та же слабость, которую ты носила годами. Просто раньше её некому было показать. А теперь — есть».

Она не плакала. Она не умела. Но когда в три часа ночи в дверь постучали, она не удивилась.

На пороге стоял Ньют Саламандер с чемоданом в руке и промокшей шляпой на голове.

— Мисс Певерел, — сказал он, слегка заикаясь. — Я… я знаю, что вы не враг. Профессор Дамблдор сказал, что вы… что вы можете помочь.

— Чем?

— Гриндевальд знает, где мы прячем Криденса. Нам нужно его переправить в безопасное место. Но авроры продажны, а мои друзья… — он запнулся, — мои друзья не справятся.

Ада долго смотрела на него. Молодой, наивный, с этим его чемоданом, полным чудищ. И зачем-то ей, самой тёмной волшебнице Парижа, предлагает помощь.

— Заходи, — сказала она, отступая. — И сними шляпу. Капает.

--

III

В комнате Ньют рассказал всё.

Криденса удалось вытащить из убежища Гриндевальда благодаря помощи Тины Голдштейн — американки, бывшей авроры. Сейчас они прятались на чердаке заброшенной школы в предместье. Но Гриндевальд уже выследил их. У него шпионы везде.

— Мы не сможем убежать без магии, — говорил Ньют, нервно расхаживая. — А он использует бузинную палочку. Единственный, кто может противостоять ему, — вы.

— Я не могу противостоять Гриндевальду, — резко ответила Ада. — Я сильна, но он с бузинной палочкой — сильнее. И я не хочу его убивать.

— Но вы можете его остановить. Хотя бы на время.

Ада задумалась. Она не была дурой — понимала, что Гриндевальд перешёл черту. Криденс не оружие. Криденс — мальчик, которого швыряли из рук в руки, как мяч. Она видела его ауру — цвета разбитого стекла. Он заслуживал не смерти, не арены, а покоя.

— Хорошо, — сказала она. — Я помогу переправить Криденса. Но только один раз. И чтобы Дамблдор после этого рассказал мне правду о моём роде.

— Договорились, — выдохнул Ньют.

Они вышли в ночь.

--

IV

Чердак заброшенной школы пах плесенью и старыми молитвами. Тина Голдштейн — темноволосая, с острым взглядом — встретила Аду с палочкой наизготовку.

— Ньют, ты привёл её? — спросила она с ужасом. — Она же любовница Гриндевальда!

— Я ничья любовница, — отрезала Ада. — И если ты сейчас же не опустишь палочку, я засуну её тебе в нос.

Тина опустила. Ньют виновато пожал плечами.

В углу сидел Криденс — худой, бледный, с глазами, полными тьмы. Увидев Аду, он прошептал:

— Это вы… с крыши.

— Я, — она подошла ближе, села на корточки. — Ты в порядке?

— Они опять хотят меня использовать. — Голос Криденса дрожал. — Все хотят.

— Я не хочу, — сказала Ада. — Мне плевать, что с тобой будет. Но я ненавижу, когда сильные мира сего ломают детей. Поэтому я здесь.

Она протянула ему руку в чёрной перчатке.

— Пойдём. Я выведу тебя через портал в Шотландию. Там тебя встретят люди Дамблдора.

Криденс не взял её руку. Он всматривался в её лицо, в очки, в платиновые пряди.

— Вы не боитесь Гриндевальда? — спросил он.

— Боюсь, — честно ответила Ада. — Но не так сильно, как он боится меня.

Криденс медленно кивнул и встал.

--

V

Портал открылся на кладбище Пер-Лашез. Ада выбрала это место не случайно — здесь было много старых захоронений, могил Певерелов, древняя магия заглушала следы. Ни один шпион Гриндевальда не смог бы их отследить.

Но Гриндевальд оказался хитрее.

Когда зелёный свет портала уже разверзся, и Криденс шагнул внутрь, из-за мавзолея вышел он. С бузинной палочкой. Без плаща. Белый, как смерть.

— Ада, — сказал он тихо. — Ты меня разочаровала.

— Мне плевать, — ответила она, заслоняя Криденса. — Отойди. Он уходит.

— Он никуда не уходит. — Гриндевальд поднял палочку. — Ты не представляешь, на что способна его сила. С ним я сокрушу Дамблдора. С ним — весь мир.

— Мир не сокрушают через детей.

Она ударила первой.

Проклятие вылетело без слов — чёрная молния, разрывающая пространство. Гриндевальд отразил её бузинной палочкой, но оступился — Ада была быстрее, чем он ожидал.

— Ты серьёзно? — крикнул он, нанося ответный удар. — Из-за мальчишки? Из-за Дамблдора?

— Из-за себя! — Она ушла в скольжение, уворачиваясь. — Из-за того, что я больше не хочу смотреть в зеркало и видеть трупы за спиной.

Они сражались на кладбище, среди старых могил, и огонь их заклинаний освещал памятники. Ньют и Тина укрылись за мавзолеем, держа палочки наготове, но не вмешивались — это была не их битва.

Ада дралась отчаянно. Она не хотела убивать Гриндевальда — но и не могла позволить ему победить. Её заклинания срывались с палочки одно за другим, и она чувствовала, как внутри просыпается дух прабабки — тёмный, древний, поющий в её крови песнь битвы.

Гриндевальд был сильнее. Бузинная палочка давала ему преимущество. Но Ада была злее. И у неё была цель, а не жажда власти.

Она поймала его на ошибке — на секунду он уставился на Криденса, который уже почти исчез в портале. Этой секунды хватило.

«Perditio Animi» — проклятие, которое она придумала сама. Оно не убивало. Оно вырывало из сознания самые яркие воспоминания за последний час. Гриндевальд покачнулся, выпустил палочку и упал на колени.

Портал закрылся. Криденс исчез.

Ада стояла над Гриндевальдом, тяжело дыша. Очки запотели. Серьги-кресты звенели.

— Я не хотела этого, — сказала она. — Но ты оставил мне выбор.

Он поднял на неё глаза. В них не было ненависти. Было что-то похожее на облегчение.

— Ты победила, — прошептал он. — Забирай.

— Мне ничего не нужно.

Она развернулась и пошла прочь, но через несколько шагов остановилась.

— Приходи, когда перестанешь быть монстром. Если сможешь.

И исчезла.

--

VI

Ада не пошла к Дамблдору. Не стала ждать награды. Она вернулась в свой дешёвый отель, легла на кровать и уставилась в потолок.

Кровь стучала в висках. Внутри всё горело — от магии, от гнева, от боли. Она предала его. Спасла мальчишку. Сделала правильный выбор.

Почему же тогда внутри было так пусто?

На рассвете в дверь постучали. Она знала, кто это, ещё до того, как открыла.

— Я пришёл, — сказал Гриндевальд. Он был бледен, без палочки, в грязной рубашке. — Перестать быть монстром не могу. Но могу попробовать быть… человеком.

Ада смотрела на него долго. Потом отступила, впуская.

— Заходи, — сказала она. — Кофе будешь?

— Буду.

Она сварила кофе на маггловской плите — плохой, горький. Они пили молча, сидя на продавленном диване. Город просыпался за окном.

— Криденс в безопасности? — спросил он.

— У Дамблдора. Да.

— Значит, я проиграл этот раунд.

— Ты проиграл не раунд. Ты проиграл битву за моё доверие. Теперь придётся заслуживать заново.

Гриндевальд поставил кружку и повернулся к ней.

— А оно того стоит? Твоё доверие?

Ада сняла очки, протёрла их краем блузы.

— Не знаю, — сказала она. — Но иногда самые ценные вещи достаются тяжелее всего.

Он взял её руку — ту, со шрамами. Поцеловал каждый шрам, как тогда, в кабинете.

— Я не обещаю, что перестану врать, — сказал он. — Но обещаю, что постараюсь не врать тебе.

— Начни с этого, — кивнула Ада. — А дальше — посмотрим.

Она не простила его. Не забыла, что он хотел сделать с Криденсом. Не стала его союзницей.

Но она позволила ему остаться.

Иногда этого достаточно.

Париж — Хогсмид — Альпы, 25 декабря 1927 — 10 января 1928 года

Три дня в дешёвом маггловском отеле стали для них маленькой вечностью.

Гриндевальд — без бузинной палочки, без свиты, без карт мирового господства. Ада — без корсета, без перчаток, без привычной готовности убивать каждую секунду. Они пили жидкий кофе из треснутых кружек, ели круассаны из соседней пекарни и почти не говорили о войне. Говорили о себе.

— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы просто… жить? — спросил он однажды утром, глядя, как она заплетает волосы в косу.

— Нет, — ответила Ада, не оборачиваясь. — Моя семья заплатила за эту роскошь своей кровью. Каждый Певерел умирал молодым. Это плата за Дары.

— А если бы можно было снять эту плату?

Она замерла. Платиновая прядь выбилась из косы и упала на глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Гриндевальд подошёл сзади, положил руки ей на плечи — тепло, но без давления.

— Завтра встреча с Дамблдором. Попроси его рассказать правду. Всю. О проклятии. О том, как его снять. Я искал ответы много лет. Нашёл не все. Но Дамблдор знает больше.

— Почему ты сам не скажешь?

— Потому что ты не поверишь мне. А ему — возможно, поверишь. — Он поцеловал её в макушку. — И потому что я боюсь твоей реакции.

Ада повернулась, посмотрела ему в глаза — светлые, почти прозрачные, без обычной насмешки.

— Ты боишься меня, Гриндевальд?

— Я боюсь потерять тебя. Это хуже.

Она не нашлась, что ответить.

--

I

Встреча с Дамблдором состоялась 1 января 1928 года в заброшенной часовне в Хогсмиде.

Ада пришла одна — как всегда. Белая блуза, чёрный корсет, брюки, ботильоны. Мантию оставила в пентхаусе — не хотела, чтобы Дамблдор думал, будто она прячется за древними артефактами. Серьги-кресты тихо позвякивали, когда она шла между скамей, и этот звук успокаивал.

Профессор уже ждал, опираясь на свою палочку. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, но глаза за стёклами очков смотрели устало — и, как показалось Аде, виновато.

— С Новым годом, мисс Певерел, — сказал он. — Я слышал, вы помогли спасти Криденса. Благодарю.

— Не благодарите. Я сделала это не ради вас.

— Ради Гриндевальда?

— Ради себя. — Ада села на скамью. — Ради того, чтобы он перестал быть монстром. Но это не к вам вопрос, профессор. Я здесь за другим. Говорите. О проклятии моего рода. Без утайки. Гриндевальд сказал, что вы знаете правду.

Дамблдор сел напротив. Сложил руки на коленях.

— Ваш род проклят. Не Смертью, как гласит легенда, а древним колдуном — Властелином Теней. Первая Ада Певерел украла у него Дары. В отместку он проклял её и всех её потомков. Проклятие гласит: последний носитель крови Певерелов умрёт при родах своего первого ребёнка. Или сойдёт с ума, если не родит.

— Я знаю это, — нетерпеливо сказала Ада. — Я знаю, что я — последняя. Что я умру, если рожу. Что сойду с ума, если не рожу. Вопрос в том, можно ли это снять.

— Можно, — тихо сказал Дамблдор. — Если родить ребёнка от прямого потомка того, кто наслал проклятие. От потомка Властелина Теней.

Ада замерла.

— Что?

— Магия проклятий такого рода завязана на крови. Проклятие можно разорвать, только смешав кровь проклятого с кровью проклинателя. Ребёнок, рождённый от союза потомка Певерелов и потомка Властелина Теней, будет свободен. И вместе с ним — его родители. Проклятие потеряет силу.

— Значит, мне нужно найти потомка Властелина Теней и… — она запнулась, — родить от него ребёнка?

— Да. — Дамблдор посмотрел на неё в упор. — И Гриндевальд знал это. Он искал потомка Властелина много лет. Он нашёл его. Но опоздал — того убили за год до вашей первой встречи.

Ада побледнела. Под тонкими перчатками шрамы заныли.

— Он искал для меня?

— Для вас. Он хотел снять проклятие, предложить вам… союз. Но потомок оказался мёртв. И Гриндевальд, кажется, смирился. Или решил искать другой путь. — Дамблдор наклонился ближе. — Я рассказываю вам это не чтобы причинить боль. А чтобы вы знали: он не всегда был монстром. Он был человеком, который пытался спасти незнакомую женщину от проклятия, которое та даже не осознавала в полной мере.

— Но потомок мёртв, — сказала Ада. — Значит, надежды нет?

— Не торопитесь, мисс Певерел. — Дамблдор выдержал паузу. — Недавно появилась новая информация. Её нашёл молодой человек, который путешествовал по Румынии в поисках редких зверей. Ньют Саламандер.

— При чём здесь Саламандер?

— Он нашёл старые записи учеников Властелина Теней. Оказывается, у того был не один прямой потомок. Две ветви. Одна — та, которую нашёл Гриндевальд, пресеклась. Но вторая… — Дамблдор достал из кармана сложенный пергамент, — вторая живёт до сих пор. Прямой потомок Властелина Теней по мужской линии. Его имя — Геллерт Гриндевальд.

Ада вскочила.

— Этого не может быть.

— Может. — Дамблдор протянул ей пергамент. — Генеалогическое древо. Генрих Гриндевальд, пра-пра-прадед Геллерта, был одним из любимых учеников Властелина. Но не только учеником. Он был его внебрачным сыном. Кровь Властелина течёт в жилах Гриндевальда.

Ада схватила пергамент. Строчки плясали перед глазами. Имена, даты, ветви. В самом низу — знакомое имя.

— Он знает?

— Не знал, — раздался голос с порога.

Они обернулись. В дверях часовни стоял Гриндевальд. Без плаща, в простом тёмном сюртуке, с бузинной палочкой в руке. Рядом с ним, чуть позади, переминался с ноги на ногу Ньют Саламандер с чемоданом.

— Я не знал, — повторил Гриндевальд, входя. — Я искал потомка Властелина, нашёл одного, приехал к нему — он был мёртв. Я думал, что надежды нет. Но Ньют… — он кивнул на молодого зоолога, — Ньют нашёл вторую ветвь. И сообщил мне вчера.

— Я думал, вы должны знать, — робко сказал Ньют, прячась за чемоданом. — Это же важно. Для вас обоих.

Ада стояла между ними, сжимая пергамент.

— Ты — потомок Властелина Теней, — медленно сказала она, глядя на Гриндевальда. — Ты можешь снять моё проклятие. Если я рожу от тебя ребёнка.

— Могу, — ответил он. — Если ты этого захочешь.

— Ты лгал мне. Всё это время.

— Я не лгал. Я не знал. — Он шагнул ближе. — Клянусь своей палочкой, Ада. Я искал для тебя чужого потомка. Я не думал, что ношу эту кровь в себе.

Дамблдор поднялся.

— Это правда, мисс Певерел. Я проверил. Гриндевальд узнал об этом только вчера, когда Ньют вернулся из Румынии. Я попросил его не говорить вам до нашей встречи — хотел, чтобы вы услышали всё сразу.

— Вы все манипулировали мной, — тихо сказала Ада. — Вы, Дамблдор. Ты, Гриндевальд. Даже ты, Саламандер, — она перевела взгляд на Ньюта, — притащился сюда с чемоданом, чтобы сделать вид, что спасаешь меня.

— Я… я просто хотел помочь, — пролепетал Ньют. — У вас такое редкое проклятие! Это же уникальный случай в магической истории! Я подумал…

— Ты подумал? — Ада шагнула к нему, и Ньют попятился. — Ты влез в мою жизнь, в мою постель, в мою кровь. Ты, твой чемодан, твой Дамблдор, твой Гриндевальд. Я — последняя Певерел. Я не игрушка для ваших экспериментов!

Она выхватила палочку. Ньют вскинул руки, защищаясь, но Гриндевальд оказался между ними быстрее.

— Ада, — сказал он тихо. — Не здесь. Не сейчас. Если хочешь убить кого-то — убей меня. Я заслужил.

— Заслужил? — Она смотрела на него, и в глазах её горела ненависть — старая, чистая, такая же сильная, как в первый день на мосту. — Ты заслужил больше, чем смерть. Ты заслужил, чтобы я родила от тебя ребёнка, сняла проклятие, а потом исчезла навсегда.

— Если ты этого хочешь — я согласен, — сказал он, не отводя взгляда.

— Ты… что?

— Я согласен. Роди ребёнка. Сними проклятие. А потом уходи, если захочешь. Но сначала — живи. Без страха. Без безумия.

Ада замерла с поднятой палочкой. В часовне было тихо — только ветер бился в витражи.

— Ты идиот, — прошептала она.

— Знаю.

Она опустила палочку. Спрятала в рукав. Повернулась к Дамблдору.

— Убирайтесь, профессор. И вы, Саламандер. Оставьте нас.

Дамблдор поклонился, взял Ньюта за локоть и вывел из часовни. Ньют на прощание пискнул что-то про «удачи», но дверь уже закрылась.

Они остались вдвоём.

Ада села на скамью, уронила голову на руки.

— Я не могу ненавидеть тебя, — сказала она глухо. — Пробовала. Не получается.

— Знаю, — он сел рядом. — Я тоже пробовал ненавидеть тебя. Когда ты бросила мне вызов на мосту. Когда сбежала после первой ночи. Когда чуть не умерла от Дракула. Не вышло.

— Что нам теперь делать?

— Жить. Решать. — Он взял её за руку. — У нас есть время. Проклятие не убьёт тебя завтра. У нас есть месяцы, чтобы решить, хотим ли мы… ребёнка. И хотим ли мы быть семьёй.

— Ты предлагаешь мне семью? — она подняла голову, усмехнулась. — Ты, Гриндевальд, который хочет поработить мир?

— Мир подождёт. — Он коснулся её щеки. — А ты — нет.

Она не отстранилась.

— Я подумаю, — сказала она. — Не сейчас. Потом.

— Хорошо.

Он обнял её, и она уткнулась носом ему в плечо. Платиновая прядь упала на его руку. Серьги-кресты звякнули, ударившись о его палочку.

— Если я решу родить, — прошептала она. — Клянись, что будешь отцом. Настоящим. Не тираном. Не пророком.

— Клянусь, — сказал он. — Ты и ребёнок — мой новый мир. Остальное — декорации.

Ада не поверила до конца. Но в этот раз — захотела поверить.

--

II

Они вернулись в Альпы вместе с Ньютом, которого Дамблдор велел «присматривать за парой» (Ньют подозревал, что на самом деле — шпионить, но согласился, потому что в Альпах водились редкие драконы).

— Я принёс ещё кое-что, — сказал Ньют, когда они устроились в библиотеке. Он вытащил из чемодана потрёпанный дневник. — Записи Кречета — того самого потомка ученика, который умер. Он вёл дневник перед смертью. Там подробно описан ритуал снятия проклятия.

— Мы знаем ритуал, — сказал Гриндевальд. — Ребёнок от потомка Властелина.

— Не только, — Ньют замялся. — Там ещё кое-что. Для того чтобы проклятие разорвалось, ребёнок должен быть зачат в момент… ну… единения душ. Не просто физически. Магически. Дневник называет это «союзом крови и воли». Если вы сделаете это из расчёта, проклятие не снимется. Только если… если вы действительно будете вместе. По-настоящему.

Ада и Гриндевальд переглянулись.

— Шарлатанство, — сказал Гриндевальд.

— Древняя магия, — возразил Ньют. — Она не терпит фальши. Если вы не будете искренни друг с другом — ребёнок родится, но проклятие останется. И умрёте вы оба.

Ада встала, подошла к окну.

— Значит, судьба решила за нас. Мы должны полюбить друг друга по-настоящему. Или умереть.

— Мы уже любим, — тихо сказал Гриндевальд. — Просто не хотели признаваться.

— Ты — да. А я? — Она обернулась. — Я ненавидела тебя. Потом перестала ненавидеть. Потом привыкла. Это любовь?

— Это начало, — ответил он.

Ньют кашлянул.

— Я, пожалуй, пойду покормлю ниффлера. Удачи вам. — Он выскользнул из библиотеки, закрыв за собой дверь.

Они остались вдвоём.

— Я не готова, — сказала Ада. — Не сейчас.

— И не надо сейчас. — Гриндевальд подошёл к ней, встал рядом у окна. — Мы подождём. Месяц, год, десять лет. Пока ты не будешь готова.

— А если я никогда не буду готова?

— Тогда мы проживём наши жизни с проклятием. Вместе. И умрём вместе. Это тоже неплохой вариант.

Ада долго смотрела на заснеженные горы.

— Ты изменился, — сказала она. — Раньше ты хотел власти. Теперь говоришь о смерти.

— Раньше у меня не было тебя. Теперь есть.

Она взяла его за руку.

— Мы попробуем, — сказала она. — Не обещаю, что получится. Но попробуем.

— Этого достаточно.

Он поцеловал её — нежно, без страсти. И в этом поцелуе не было ни расчёта, ни надежды на спасение от проклятия. Был просто он и она. Два одиночества, которые наконец перестали враждовать.

--

III

В следующие недели они не говорили о детях. Жили, спорили, мирились, сражались с врагами (Ада — со своими, Гриндевальд — со своими). Иногда Ньют приносил новые записи из румынских архивов, и они читали их вместе, сидя у камина.

— Дневник Кречета говорит, что любовь не приходит по заказу, — заметил Ньют однажды. — Она растёт. Как магия.

— Ты стал философом, Саламандер, — усмехнулся Гриндевальд.

— Просто наблюдаю за вами. — Ньют покраснел и спрятал лицо за книгой.

Ада посмотрела на Гриндевальда через очки. Он читал, наклонив голову, светлые волосы падали на лоб. Обычный мужчина. Не тиран. Не пророк. Просто Геллерт.

Она поймала себя на мысли, что хочет от него ребёнка. Не потому что проклятие. А потому что этот человек — единственный, кто увидел в ней не оружие, не ключ, не последнюю Певерел. А просто женщину. Сильную, злую, одинокую — но женщину.

— Геллерт, — сказала она.

Он поднял голову.

— М?

— Я готова.

Он отложил книгу.

— Готова к чему?

— Попробовать. Не ради проклятия. Ради нас.

Ньют тихо выскользнул из комнаты, прихватив чемодана.

Гриндевальд встал, подошёл к ней, сел на подлокотник её кресла.

— Ты уверена?

— Нет. Но я никогда ни в чём не уверена. Это не повод не жить.

Он взял её за руку.

— Тогда — пошли.

— Куда?

— Жить.

Они ушли в спальню, оставив камин догорать.

И в ту ночь Ада впервые за много лет не думала о проклятии. Она думала о нём. О будущем. О маленькой жизни, которая могла бы начаться в ней. О мире, который не нужно завоёвывать — достаточно просто принять.

--

IV

Через месяц она поняла, что беременна.

Не от проклятия. Не от расчёта. От любви — той самой, древней, которой не нужны ритуалы и заклинания.

Гриндевальд, узнав, замер. Потом улыбнулся — впервые по-настоящему, без тени насмешки.

— Проклятие снято? — спросил он.

— Ещё нет, — ответила Ада. — Ребёнок должен родиться.

— Ты не умрёшь.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Потому что я буду рядом.

Она не поверила ему до конца. Но в этот раз — захотела поверить.

И вера её была сильнее любого проклятия.