Но всё и во всём Садако (джен)

Ярко-оранжевый луч просочился сквозь неплотно задернутые шторы, рассекая утренний полумрак спальни. Солнце взошло над городом до обидного стремительно. Его беспощадный свет ударил прямо в прекрасное лицо юной Садако. Она нехотя заворочалась, натягивая одеяло на голову и пытаясь спрятаться от безжалостного светила. Лопатки уперлись в жесткий матрас. Внутри уже зрело горькое, отчетливое знание: пора вставать. Хочешь не хочешь, а надо.

Будильник беззвучно отсчитывал минуты, и неизбежность нового дня давила мертвым грузом.

Она медленно села на край постели. Длинные, слегка взъерошенные черные волосы лавиной упали вперед, полностью скрывая лицо. В этот момент оно было сведено судорогой искренней ненависти к самой необходимости просыпаться, куда-то идти и отбывать нудную повинность среди откровенно враждебных взглядов.

Глубоко и тяжело вздохнув, Садако заставила себя подняться. Она побрела в ванную, на ходу лениво сбрасывая мятую пижаму прямо на пол. Шум горячей воды заполнил тесную душевую кабину. Густой пар быстро окутал зеркало, смывая остатки сонливости, но не утреннее раздражение.

После душа последовал быстрый, механический завтрак на крошечной кухне. Садако едва чувствовала вкус еды — все ее мысли были заняты обновкой.

Она подошла к шкафу и достала платье. Совершенно новое, еще пахнущее магазинной свежестью: глубокого зеленого цвета, украшенное легким, изящным узором из листьев папоротника. Ткань была идеальной — не блестящая, не мрачно-темная, а именно сочная и яркая, как она любила. Садако крутанулась перед зеркалом, проведя рукой по подолу.

— Идеально, — прошептала она, чуть улыбнувшись. — Хоть что‑то сегодня радует.

Однако стоило ей переступить порог своей квартирки и выйти на лестничную клетку, как вся радость испарилась. Первым же делом она наткнулась на соседку, которая как раз запирала свою дверь.

На той было точно такое же платье.

Тот же зеленый оттенок, тот же папоротниковый узор, та же посадка по фигуре. Шорох ткани в замкнутом пространстве коридора показался оглушительным.

Соседка медленно повернула голову. Она холодно взглянула на Садако своими темными, отстраненными глазами Бодхисаттвы. В этом прищуре не было ни удивления, ни злости — лишь абсолютное, высокомерное равнодушие. Словно Садако была лишь блеклым повторением ее собственной безупречности.

Спустя секунду женщина отвернулась, спрятала ключи в сумочку и зашагала к лифту, едва заметно шурша идентичным подолом. Садако почувствовала, как к горлу подступает горячая волна обиды. Она до хруста стиснула зубы, едва сдерживаясь и сжав кулаки так, что ногти вонзились в ладони.

Наверняка это платье, которое вчера в магазине показалось ей редкой находкой, имело сотни дешевых копий. И их прямо сейчас массово раскупали по всему городу. Ничего удивительного, но, боже, как же это неприятно!

Садако глубоко вздохнула, пытаясь унять закипающую злость, и пошла следом к лифту, где уже ждала соседка...

Дорога до работы прошла как в тумане. И вот Садако уже сидела в душном офисе диспетчерской вышки. Из кондиционера доносился лишь хриплый, бесполезный гул, а воздух казался тяжелым и липким. В полном одиночестве она перелистывала массивные журналы, занося в таблицы точное время прилёта и отлёта самолётов. Работа авиадиспетчера считалась важной, крайне ответственной и требующей предельной концентрации. Вот только концентрироваться было не на чем: самолёты в последнее время летали очень редко. Небо над городом часами оставалось пустым, превращая некогда престижную профессию в унылую рутину.

Чтобы хоть как-то разогнать тишину, на углу стола тихо балаболил старый переносной телевизор с выпуклым экраном. На нем яркие, безупречно одетые фигуры лицемерно улыбались, бесконечно признаваясь друг другу в любви. Садако с глубоким отвращением косилась на экран, подперев подбородок ладонью.

— Бездарность… — процедила она сквозь зубы, глядя на главную героиню. — Я тоже могла бы сниматься в кино. Я хорошая актриса. Намного лучше этой куклы.

Внутри Садако закипала привычная обида. Вместо съемочной площадки судьба заперла ее в этой бетонной коробке.

За стеклянным фасадом диспетчерской, тяжело и осторожно касаясь потрескавшегося асфальта взлетной полосы, приземлился изрядно потрепанный «Боинг». Его фюзеляж покрывали серые пятна облезшей краски, а двигатели натужно выли. В прежние времена такую машину давно списали бы на металлолом. Но сейчас всё изменилось. Ремонт самолётов стал делом непростым, превратившись в штучное, почти ювелирное ремесло, а уж о создании новых и речи не шло. Лишь немногие были готовы взяться за такую сложную работу.

Собственно, сама Садако и на километр не подошла бы к авиации по доброй воле. Зачем ей эти графики, радары и инструкции? Разве что ради того, чтобы купить билет в один конец и улететь куда-нибудь далеко — туда, где она никогда не была. Но теперь даже это казалось глупым и бессмысленным. Мир сжался и поблек. Везде, в любом уголке земли, сейчас было одно и то же: дефицит, одинаковые платья, духота и серость. Бежать было некуда.

Вдруг снизу, из открытого лестничного пролета, донесся резкий, пронзительный голос начальницы. Этот звук заставил Садако внутренне сжаться. Свою руководительницу она ненавидела, пожалуй, сильнее всего в жизни.

— Садако! Ты там уснула? — донеслось снизу, сопровождаемое звонким стуком шагов по ступеням. — Где отчет по утреннему рейсу? Почему я должна всё выбивать из тебя силой?

Садако замерла, до боли сдавив в пальцах пластиковую ручку.

— Она ничем не лучше меня, — едва слышно прошептала она себе под нос, уставившись на темнеющий силуэт «Боинга» за стеклом. — Обычная выскочка. И смеет командовать…

Садако провела в этом проклятом месте меньше полугода. За эти месяцы она так и не успела — да и не очень-то пыталась — привыкнуть к жестким порядкам и субординации. Коллеги откровенно презирали Садако, а она отвечала им полной, абсолютной взаимностью. Каждая смена превращалась в молчаливую войну нервов.

Шаги начальницы зазвучали у самой двери. Садако резко щёлкнула выключателем телевизора, погружая комнату в тишину, которую нарушали лишь отдалённый гул двигателей да тиканье часов.

Дверь в офис резко распахнулась.

— Садако! — на пороге возникла начальница. Она хмурилась, а в углах ее тонких губ застыла привычная ядовитая усмешка. — Можешь собирать свои вещи и идти домой.

Садако медленно повернула голову, не снимая наушников. Начальница заложила руки за спину, чеканя каждое слово:

— На сегодня работы больше нет. И на ближайшую неделю тоже... Ни одного перелета не будет.

В голосе женщины, вопреки обычным командным ноткам, отчетливо прозвучала глубокая, затаенная обида. Садако ни на секунду не верила, что та искренне любит свое дело или переживает за авиацию. Но вот командовать, распоряжаться чужим временем и чувствовать себя хозяйкой положения ей явно нравилось. А теперь её лишали этой власти.

Садако стянула наушники и принялась методично, демонстративно медленно складывать вещи.

— Что, последний кукурузник развалился? — безразлично спросила она, застегивая замок сумки.

Начальница от такого тона резко поджала ярко-алые, густо накрашенные губы. Она всегда пользовалась вызывающей косметикой и носила строгие костюмы, изо всех сил стараясь казаться старше, опытнее и авторитетнее подчиненных.

— Не смешно! — отрезала она, делая шаг вперед. Сейчас её макияж выглядел как трескающаяся маска. — Ты хоть понимаешь, насколько важна наша профессия?! Что будет, если связь с континентами прервется совсем?!

Женщина буквально захлебывалась яростью. Но за этой агрессией Садако внезапно разглядела кое-что еще. Страх. Настоящий, липкий, панический страх перед будущим, в котором мир окончательно разорвется на куски.

Садако лишь молча пожала плечами, перекидывая ремень через плечо. Ей страшно не было. Ей было все равно.

— До встречи через неделю, — бросила она и вышла из душной диспетчерской, оставив начальницу наедине со злостью и паникой.

Улицы встретили Садако удушливым зноем. Она лениво брела по тротуару, размышляя о внезапно свалившихся на нее выходных. Дорога домой казалась бесконечной, и девушка решила зайти за продуктами. Всё равно есть что-то надо, а пустой холодильник не внушал оптимизма.

Она толкнула тугую стеклянную дверь маленького районного супермаркета. Он встретил её приглушённым гулом оборудования и слабым запахом плесени, который не могли перебить даже кондиционеры. Серые стойки, стандартный набор товаров и всего пара покупательниц, лениво бродивших между рядами. Унылое полузабвение.

То, что Садако действительно любила, из продажи в подобных лавках исчезло давно, а в крупных универмагах стоило заоблачно дорого.

Здесь же прилавки предлагали лишь то, к чему она относилась с полным равнодушием, но что по-прежнему худо-бедно производили. Садако медленно шла вдоль рядов, скользя взглядом по скудному ассортименту. Она остановилась у хлебного лотка. Хлеб в последнее время стал совершенно невкусным, пресным и резиновым, хотя пекари всё еще отчаянно пытались улучшить рецептуру. Садако как-то пробовала печь его сама, дома в духовке, но получалось ещё хуже — кулинар из неё был в лучшем случае посредственный.

Вздохнув, она прошла мимо безвкусных серых кирпичей и потянулась к маленьким сладким булочкам в прозрачной упаковке. Фигуру беречь всё равно нет никакого смысла. Кому её показывать?

Мрачные мысли привычно потекли в голове. Страшно подумать, сколько урожая по всему миру погибло безвозвратно за последние годы. Тот же рис, некогда бывший основой каждого стола, теперь днём с огнём не сыщешь — он превратился в деликатес для избранных. Его посадка, капризные чеки и сбор в условиях дефицита техники и специалистов оказались запредельно сложными задачами, с которыми новый мир просто не справлялся.

Садако остановилась у стеллажа с бакалеей и принялась мучительно выбирать консервы. Именно сейчас до неё наконец дошёл весь масштаб проблемы: заработка не будет ближайшую неделю, аэропорт затихает, а стало быть — трудности начнутся и с деньгами. Их Садако тоже ненавидела. Поначалу ей казалось, что теперь она может позволить себе всё что угодно, но быстро выяснилось, что у всего есть предел. Никто не хотел трудиться задаром — за всё приходилось платить.

Выбрав пару банок подешевле, немного сухофруктов и пачку чая, Садако направилась к выходу. Но на кассе её не торопились обслуживать. Две одинаковые сотрудницы в полиэстеровых жилетах демонстративно игнорировали покупательницу. Они увлечённо перешептывались, уставившись в подвешенный под потолком маленький телевизор, где крутили всё те же бесконечные развлекательные шоу.

Садако стоически переминалась с ноги на ногу, ощущая, как внутри закипает привычный яд.

«Надо же, у кого-то еще есть личное общение, — злорадно подумала она, глядя на их секретничанье. — Пытаются дружить на почве собственной ничтожности».

Она с силой грохнула жестяные банки на ленту прямо перед носом одной из женщин.

Однако те с явным удовольствием никуда не спешили, упиваясь своей крошечной властью. Они лениво перекладывали чеки, небрежно поправляли ленту в аппарате и продолжали краем глаза коситься на экран.

Потеряв терпение, Садако громко откашлялась, а её ногти снова впились в ладони.

— Кхм. Вы не могли бы меня обслужить? — резко поинтересовалась она, смерив обеих ледяным взглядом.

Одна из кассирш медленно, словно нехотя, повернула голову и растянула тонкие губы в едкой, фальшивой улыбке.

— А ты куда-то торопишься? — лениво протянула она, даже не прикоснувшись к сканеру. — Неужто на свидание?

Вторая девица громко захихикала и потянулась к пульту, прибавляя звук. Из хрипящего динамика на весь полупустой магазин разнесся нежный женский голос: «Я любила тебя, Хироши. Никого другого, только тебя...»

«Но это было давно», — мысленно, с глухим раздражением закончила за неё Садако.

Тяжелая волна ненависти пополам с гневом поднялась в её груди, готовая вырваться наружу громким скандалом, и… вдруг разбилась, сменившись неожиданным, пьянящим чувством торжества. Это было почти смешно, но Садако внезапно осознала поразительную вещь: эти две дуры завидуют ей! Они сидят в своих блеклых фартуках, привязанные к кассовому аппарату, и исходят желчью от её молодости, гордой осанки, нового зеленого платья и вообще всего её вида. В этом угасающем, сером мире всё еще оставался кто-то, кто смотрел на неё снизу вверх.

Садако медленно, сладко улыбнулась, полностью меняясь в лице.

— У меня отпуск, — радостно и звонко сообщила она, с искренним удовольствием глядя прямо в раскосые глаза своих противниц. — Собираюсь как следует отдохнуть. Прикупить что-нибудь веселенькое, съездить на побережье, искупаться в море, позагорать...

В конце концов, отчасти это было правдой. Работы действительно не предвиделось, а море всё еще оставалось на своем месте.

Кассирши мгновенно переменились в лице. Их фальшивое веселье испарилось, уступив место тяжелой, глухой злобе. Излучая осязаемую черную зависть, первая девица молча, с яростным стуком пробила скверные консервы и булочки. Вторая со злостью дернула пакет, швыряя его в сторону покупательницы.

Забрав покупки, Садако царственной походкой направилась к выходу. Даже спиной она ощущала, как работницы прилавка буквально сверлят её взглядами, полными бессильной обиды.

Пусть у неё не было денег, пусть дома её ждала духота, а мир вокруг рушился — прямо сейчас, в стенах этого паршивого супермаркета, она чувствовала себя абсолютной победительницей.

Она толкнула дверь и вышла на залитую солнцем улицу.

Едва Садако сделала шаг от стеклянного тамбура, как яркий свет снова безжалостно ударил по глазам. Она зажмурилась и торопливо выудила из сумочки узкие солнцезащитные очки в темной оправе. Пластик привычно лег на переносицу, и мир окрасился в защитные серые тона. Жара пока еще была терпимой, но уже вовсю набирала обороты, заставляя асфальт источать тяжелый, душный запах.

Она не спеша пошла по тротуару к своему дому, качая в руке пакет со сладкими булочками. А ведь идея, брошенная кассиршам ради хвастовства, не так уж глупа... Наверное, действительно стоило уехать из города. Хоть ненадолго. Садако за всю жизнь почти нигде не бывала. Каждый день, занося в базу данные редких рейсов, она чувствовала жгучую обиду. Мимо неё пролетали маршруты, страны, чужие края. Это было до крайности несправедливо! Она красива, умна, талантлива — она ничуть не хуже тех редких счастливиц, которые всё еще могли позволить себе перелеты!

И конечно — Садако в этом не сомневалась — она была намного лучше и своей ограниченной начальницы, и этих неотличимых куриц-кассирш, которые на кассе менялись, наверное, едва ли не каждый день. Да и кто вообще в здравом уме захочет добровольно сидеть за прилавком? Уж точно не она, созданная для совершенно другой, яркой жизни.

С высоко поднятой головой, чеканя шаг, девушка двигалась по знакомым кварталам. Но радость недавней победы улетучивалась слишком быстро. Садако с нарастающим раздражением подмечала, что в её районе это проклятое папоротниковое платье оказалось катастрофически, до неприличия популярным.

Меньше чем за десять минут ходьбы она заметила как минимум троих женщин в точно таком же наряде. Всего в двадцати шагах впереди, грациозно покачивая бедрами, шла какая-то девица. В зеленом. С листьями. Садако замедлила ход, но у перехода краем глаза выхватила еще одну. И почти сразу, у витрины закрытого кафе — третью. Три одинаковых платья на один только квартал!

Садако буквально задохнулась от возмущения.

«На тебе оно сидит как на корове! — мысленно, ядовито злословила она, судорожно оглядывая чужую фигуру. — Спереди натянуто так, что швы трещат, как кожа на барабане! Куда ты вообще вырядилась?»

Впрочем, после этого выпада Садако ощутила легкий укол совести: в её пакете сейчас лежали сладкие калорийные булочки, которые явно не способствовали сохранению идеальной талии.

Ветер донёс запах жареного лука и выхлопных газов. Садако поправила сумку на плече и свернула в узкий переулок, ведущий к дому. Тени здесь были гуще, а воздух — чуть свежее. Она замедлила шаг, разглядывая облупившуюся краску на стенах и редкие цветы в оконных ящиках: бледные анютины глазки и чахлый плющ.

Девушка почти добралась до цели. Она шла вдоль кирпичной кладки, с нарастающей тоской и глухим беспокойством думая о том, чем вообще будет заниматься ближайшую неделю. Без заработка. Без четких планов. Перспектива сидеть в четырех стенах среди надоевших вещей пугала своей серостью.

Но додумать она не успела. Садако как раз сворачивала к родному дому, когда из темной подворотни на неё коршуном набросилась старуха.

Девушка оцепенела от неожиданности. Среди бела дня! В жилом квартале! В голове паническим набатом забился жалкий вопрос: «Почему именно я? За что?!»

Самым жутким было то, что редкие прохожие начисто игнорировали происходящее. Они лишь прибавляли шаг, ускользая прочь и оставляя Садако в полной беспомощности. Никто не собирался вмешиваться. Будто сцена из ночного кошмара вдруг проросла в реальность, а все остальные остались за стеклянной стеной.

А старуха была поистине омерзительна. Стоящие дыбом полуседые, грязные лохмы обрамляли иссохшее, глубоко изрезанное морщинами лицо. Руки, похожие на сухие птичьи лапы, тянулись вперед, а безумные глаза горели нечеловеческой, яростной энергией. Вместо нормальной одежды на ней висело какое-то рваное, грязное зеленое тряпье. От неё пахло сухой землей и чем‑то затхлым, будто она веками пряталась в заброшенном подвале.

— Я буду жить вечно! — хрипло, истошно завопила она, вцепившись в тонкое запястье Садако мертвой хваткой.

Сила в этих костлявых пальцах была невероятной, нечеловеческой. Садако попыталась дернуться назад, но старуха рванула её к себе, притягивая почти вплотную. Обдав лицо девушки ледяным, смердящим дыханием, безумная прошипела ей прямо в губы:

— Я буду всегда и во всем! Никто меня не остановит!

В этот кошмарный миг Садако словно пронзило током. Охваченная паникой и брезгливостью, она собрала все силы, резко рванулась назад и толкнула сумасшедшую. Старуха покачнулась, взмахнув руками в зеленых тряпках, но удержалась на ногах. Садако не стала ждать, что будет дальше. Не мешкая ни секунды, она бросилась бежать, крепко прижимая к себе сумку и пакет со злополучными булочками.

Сердце бешено колотилось где-то в горле, а ноги едва слушались. Произошедшее было слишком пугающим. Намного страшнее пустых прилавков, отмененных рейсов и завистливых взглядов. Потому что в ту долю секунды, когда старуха дышала ей в лицо, Садако заглянула в её дикие глаза. У этой омерзительной нищенки был точно её собственный взгляд. Тот же разрез, тот же глубокий темный оттенок, та же затаенная ярость. Словно Садако посмотрела в старое, грязное зеркало, которое показало её собственное далекое будущее.

Она влетела в подъезд, с грохотом захлопнула тяжелую дверь и прижалась к ней спиной, пытаясь перевести дух. Запястье, за которое держалась старуха, горело огнем, а перед глазами всё еще стоял этот безумный, родной взгляд…

Заперев дверь квартиры на все замки, Садако еще долго не могла прийти в себя.