Но всё и во всём Садако (джен)

Ярко-оранжевый луч просочился сквозь неплотно задернутые шторы, рассекая утренний полумрак спальни. Солнце взошло над городом до обидного стремительно. Его беспощадный свет ударил прямо в прекрасное лицо юной Садако. Она нехотя заворочалась, натягивая одеяло на голову и пытаясь спрятаться от безжалостного светила. Лопатки уперлись в жесткий матрас. Внутри уже зрело горькое, отчетливое знание: пора вставать. Хочешь не хочешь, а надо.

Будильник беззвучно отсчитывал минуты, и неизбежность нового дня давила мертвым грузом.

Она медленно села на край постели. Длинные, слегка взъерошенные черные волосы лавиной упали вперед, полностью скрывая лицо. В этот момент оно было сведено судорогой искренней ненависти к самой необходимости просыпаться, куда-то идти и отбывать нудную повинность среди откровенно враждебных взглядов.

Глубоко и тяжело вздохнув, Садако заставила себя подняться. Она побрела в ванную, на ходу лениво сбрасывая мятую пижаму прямо на пол. Шум горячей воды заполнил тесную душевую кабину. Густой пар быстро окутал зеркало, смывая остатки сонливости, но не утреннее раздражение.

После душа последовал быстрый, механический завтрак на крошечной кухне. Садако едва чувствовала вкус еды — все ее мысли были заняты обновкой.

Она подошла к шкафу и достала платье. Совершенно новое, еще пахнущее магазинной свежестью: глубокого зеленого цвета, украшенное легким, изящным узором из листьев папоротника. Ткань была идеальной — не блестящая, не мрачно-темная, а именно сочная и яркая, как она любила. Садако крутанулась перед зеркалом, проведя рукой по подолу.

— Идеально, — прошептала она, чуть улыбнувшись. — Хоть что‑то сегодня радует.

Однако стоило ей переступить порог своей квартирки и выйти на лестничную клетку, как вся радость испарилась. Первым же делом она наткнулась на соседку, которая как раз запирала свою дверь.

На той было точно такое же платье.

Тот же зеленый оттенок, тот же папоротниковый узор, та же посадка по фигуре. Шорох ткани в замкнутом пространстве коридора показался оглушительным.

Соседка медленно повернула голову. Она холодно взглянула на Садако своими темными, отстраненными глазами Бодхисаттвы. В этом прищуре не было ни удивления, ни злости — лишь абсолютное, высокомерное равнодушие. Словно Садако была лишь блеклым повторением ее собственной безупречности.

Спустя секунду женщина отвернулась, спрятала ключи в сумочку и зашагала к лифту, едва заметно шурша идентичным подолом. Садако почувствовала, как к горлу подступает горячая волна обиды. Она до хруста стиснула зубы, едва сдерживаясь и сжав кулаки так, что ногти вонзились в ладони.

Наверняка это платье, которое вчера в магазине показалось ей редкой находкой, имело сотни дешевых копий. И их прямо сейчас массово раскупали по всему городу. Ничего удивительного, но, боже, как же это неприятно!

Садако глубоко вздохнула, пытаясь унять закипающую злость, и пошла следом к лифту, где уже ждала соседка...

Дорога до работы прошла как в тумане. И вот Садако уже сидела в душном офисе диспетчерской вышки. Из кондиционера доносился лишь хриплый, бесполезный гул, а воздух казался тяжелым и липким. В полном одиночестве она перелистывала массивные журналы, занося в таблицы точное время прилёта и отлёта самолётов. Работа авиадиспетчера считалась важной, крайне ответственной и требующей предельной концентрации. Вот только концентрироваться было не на чем: самолёты в последнее время летали очень редко. Небо над городом часами оставалось пустым, превращая некогда престижную профессию в унылую рутину.

Чтобы хоть как-то разогнать тишину, на углу стола тихо балаболил старый переносной телевизор с выпуклым экраном. На нем яркие, безупречно одетые фигуры лицемерно улыбались, бесконечно признаваясь друг другу в любви. Садако с глубоким отвращением косилась на экран, подперев подбородок ладонью.

— Бездарность… — процедила она сквозь зубы, глядя на главную героиню. — Я тоже могла бы сниматься в кино. Я хорошая актриса. Намного лучше этой куклы.

Внутри Садако закипала привычная обида. Вместо съемочной площадки судьба заперла ее в этой бетонной коробке.

За стеклянным фасадом диспетчерской, тяжело и осторожно касаясь потрескавшегося асфальта взлетной полосы, приземлился изрядно потрепанный «Боинг». Его фюзеляж покрывали серые пятна облезшей краски, а двигатели натужно выли. В прежние времена такую машину давно списали бы на металлолом. Но сейчас всё изменилось. Ремонт самолётов стал делом непростым, превратившись в штучное, почти ювелирное ремесло, а уж о создании новых и речи не шло. Лишь немногие были готовы взяться за такую сложную работу.

Собственно, сама Садако и на километр не подошла бы к авиации по доброй воле. Зачем ей эти графики, радары и инструкции? Разве что ради того, чтобы купить билет в один конец и улететь куда-нибудь далеко — туда, где она никогда не была. Но теперь даже это казалось глупым и бессмысленным. Мир сжался и поблек. Везде, в любом уголке земли, сейчас было одно и то же: дефицит, одинаковые платья, духота и серость. Бежать было некуда.

Вдруг снизу, из открытого лестничного пролета, донесся резкий, пронзительный голос начальницы. Этот звук заставил Садако внутренне сжаться. Свою руководительницу она ненавидела, пожалуй, сильнее всего в жизни.

— Садако! Ты там уснула? — донеслось снизу, сопровождаемое звонким стуком шагов по ступеням. — Где отчет по утреннему рейсу? Почему я должна всё выбивать из тебя силой?

Садако замерла, до боли сдавив в пальцах пластиковую ручку.

— Она ничем не лучше меня, — едва слышно прошептала она себе под нос, уставившись на темнеющий силуэт «Боинга» за стеклом. — Обычная выскочка. И смеет командовать…

Садако провела в этом проклятом месте меньше полугода. За эти месяцы она так и не успела — да и не очень-то пыталась — привыкнуть к жестким порядкам и субординации. Коллеги откровенно презирали Садако, а она отвечала им полной, абсолютной взаимностью. Каждая смена превращалась в молчаливую войну нервов.

Шаги начальницы зазвучали у самой двери. Садако резко щёлкнула выключателем телевизора, погружая комнату в тишину, которую нарушали лишь отдалённый гул двигателей да тиканье часов.

Дверь в офис резко распахнулась.

— Садако! — на пороге возникла начальница. Она хмурилась, а в углах ее тонких губ застыла привычная ядовитая усмешка. — Можешь собирать свои вещи и идти домой.

Садако медленно повернула голову, не снимая наушников. Начальница заложила руки за спину, чеканя каждое слово:

— На сегодня работы больше нет. И на ближайшую неделю тоже... Ни одного перелета не будет.

В голосе женщины, вопреки обычным командным ноткам, отчетливо прозвучала глубокая, затаенная обида. Садако ни на секунду не верила, что та искренне любит свое дело или переживает за авиацию. Но вот командовать, распоряжаться чужим временем и чувствовать себя хозяйкой положения ей явно нравилось. А теперь её лишали этой власти.

Садако стянула наушники и принялась методично, демонстративно медленно складывать вещи.

— Что, последний кукурузник развалился? — безразлично спросила она, застегивая замок сумки.

Начальница от такого тона резко поджала ярко-алые, густо накрашенные губы. Она всегда пользовалась вызывающей косметикой и носила строгие костюмы, изо всех сил стараясь казаться старше, опытнее и авторитетнее подчиненных.

— Не смешно! — отрезала она, делая шаг вперед. Сейчас её макияж выглядел как трескающаяся маска. — Ты хоть понимаешь, насколько важна наша профессия?! Что будет, если связь с континентами прервется совсем?!

Женщина буквально захлебывалась яростью. Но за этой агрессией Садако внезапно разглядела кое-что еще. Страх. Настоящий, липкий, панический страх перед будущим, в котором мир окончательно разорвется на куски.

Садако лишь молча пожала плечами, перекидывая ремень через плечо. Ей страшно не было. Ей было все равно.

— До встречи через неделю, — бросила она и вышла из душной диспетчерской, оставив начальницу наедине со злостью и паникой.

Улицы встретили Садако удушливым зноем. Она лениво брела по тротуару, размышляя о внезапно свалившихся на нее выходных. Дорога домой казалась бесконечной, и девушка решила зайти за продуктами. Всё равно есть что-то надо, а пустой холодильник не внушал оптимизма.

Она толкнула тугую стеклянную дверь маленького районного супермаркета. Он встретил её приглушённым гулом оборудования и слабым запахом плесени, который не могли перебить даже кондиционеры. Серые стойки, стандартный набор товаров и всего пара покупательниц, лениво бродивших между рядами. Унылое полузабвение.

То, что Садако действительно любила, из продажи в подобных лавках исчезло давно, а в крупных универмагах стоило заоблачно дорого.

Здесь же прилавки предлагали лишь то, к чему она относилась с полным равнодушием, но что по-прежнему худо-бедно производили. Садако медленно шла вдоль рядов, скользя взглядом по скудному ассортименту. Она остановилась у хлебного лотка. Хлеб в последнее время стал совершенно невкусным, пресным и резиновым, хотя пекари всё еще отчаянно пытались улучшить рецептуру. Садако как-то пробовала печь его сама, дома в духовке, но получалось ещё хуже — кулинар из неё был в лучшем случае посредственный.

Вздохнув, она прошла мимо безвкусных серых кирпичей и потянулась к маленьким сладким булочкам в прозрачной упаковке. Фигуру беречь всё равно нет никакого смысла. Кому её показывать?

Мрачные мысли привычно потекли в голове. Страшно подумать, сколько урожая по всему миру погибло безвозвратно за последние годы. Тот же рис, некогда бывший основой каждого стола, теперь днём с огнём не сыщешь — он превратился в деликатес для избранных. Его посадка, капризные чеки и сбор в условиях дефицита техники и специалистов оказались запредельно сложными задачами, с которыми новый мир просто не справлялся.

Садако остановилась у стеллажа с бакалеей и принялась мучительно выбирать консервы. Именно сейчас до неё наконец дошёл весь масштаб проблемы: заработка не будет ближайшую неделю, аэропорт затихает, а стало быть — трудности начнутся и с деньгами. Их Садако тоже ненавидела. Поначалу ей казалось, что теперь она может позволить себе всё что угодно, но быстро выяснилось, что у всего есть предел. Никто не хотел трудиться задаром — за всё приходилось платить.

Выбрав пару банок подешевле, немного сухофруктов и пачку чая, Садако направилась к выходу. Но на кассе её не торопились обслуживать. Две одинаковые сотрудницы в полиэстеровых жилетах демонстративно игнорировали покупательницу. Они увлечённо перешептывались, уставившись в подвешенный под потолком маленький телевизор, где крутили всё те же бесконечные развлекательные шоу.

Садако стоически переминалась с ноги на ногу, ощущая, как внутри закипает привычный яд.

«Надо же, у кого-то еще есть личное общение, — злорадно подумала она, глядя на их секретничанье. — Пытаются дружить на почве собственной ничтожности».

Она с силой грохнула жестяные банки на ленту прямо перед носом одной из женщин.

Однако те с явным удовольствием никуда не спешили, упиваясь своей крошечной властью. Они лениво перекладывали чеки, небрежно поправляли ленту в аппарате и продолжали краем глаза коситься на экран.

Потеряв терпение, Садако громко откашлялась, а её ногти снова впились в ладони.

— Кхм. Вы не могли бы меня обслужить? — резко поинтересовалась она, смерив обеих ледяным взглядом.

Одна из кассирш медленно, словно нехотя, повернула голову и растянула тонкие губы в едкой, фальшивой улыбке.

— А ты куда-то торопишься? — лениво протянула она, даже не прикоснувшись к сканеру. — Неужто на свидание?

Вторая девица громко захихикала и потянулась к пульту, прибавляя звук. Из хрипящего динамика на весь полупустой магазин разнесся нежный женский голос: «Я любила тебя, Хироши. Никого другого, только тебя...»

«Но это было давно», — мысленно, с глухим раздражением закончила за неё Садако.

Тяжелая волна ненависти пополам с гневом поднялась в её груди, готовая вырваться наружу громким скандалом, и… вдруг разбилась, сменившись неожиданным, пьянящим чувством торжества. Это было почти смешно, но Садако внезапно осознала поразительную вещь: эти две дуры завидуют ей! Они сидят в своих блеклых фартуках, привязанные к кассовому аппарату, и исходят желчью от её молодости, гордой осанки, нового зеленого платья и вообще всего её вида. В этом угасающем, сером мире всё еще оставался кто-то, кто смотрел на неё снизу вверх.

Садако медленно, сладко улыбнулась, полностью меняясь в лице.

— У меня отпуск, — радостно и звонко сообщила она, с искренним удовольствием глядя прямо в раскосые глаза своих противниц. — Собираюсь как следует отдохнуть. Прикупить что-нибудь веселенькое, съездить на побережье, искупаться в море, позагорать...

В конце концов, отчасти это было правдой. Работы действительно не предвиделось, а море всё еще оставалось на своем месте.

Кассирши мгновенно переменились в лице. Их фальшивое веселье испарилось, уступив место тяжелой, глухой злобе. Излучая осязаемую черную зависть, первая девица молча, с яростным стуком пробила скверные консервы и булочки. Вторая со злостью дернула пакет, швыряя его в сторону покупательницы.

Забрав покупки, Садако царственной походкой направилась к выходу. Даже спиной она ощущала, как работницы прилавка буквально сверлят её взглядами, полными бессильной обиды.

Пусть у неё не было денег, пусть дома её ждала духота, а мир вокруг рушился — прямо сейчас, в стенах этого паршивого супермаркета, она чувствовала себя абсолютной победительницей.

Она толкнула дверь и вышла на залитую солнцем улицу.

Едва Садако сделала шаг от стеклянного тамбура, как яркий свет снова безжалостно ударил по глазам. Она зажмурилась и торопливо выудила из сумочки узкие солнцезащитные очки в темной оправе. Пластик привычно лег на переносицу, и мир окрасился в защитные серые тона. Жара пока еще была терпимой, но уже вовсю набирала обороты, заставляя асфальт источать тяжелый, душный запах.

Она не спеша пошла по тротуару к своему дому, качая в руке пакет со сладкими булочками. А ведь идея, брошенная кассиршам ради хвастовства, не так уж глупа... Наверное, действительно стоило уехать из города. Хоть ненадолго. Садако за всю жизнь почти нигде не бывала. Каждый день, занося в базу данные редких рейсов, она чувствовала жгучую обиду. Мимо неё пролетали маршруты, страны, чужие края. Это было до крайности несправедливо! Она красива, умна, талантлива — она ничуть не хуже тех редких счастливиц, которые всё еще могли позволить себе перелеты!

И конечно — Садако в этом не сомневалась — она была намного лучше и своей ограниченной начальницы, и этих неотличимых куриц-кассирш, которые на кассе менялись, наверное, едва ли не каждый день. Да и кто вообще в здравом уме захочет добровольно сидеть за прилавком? Уж точно не она, созданная для совершенно другой, яркой жизни.

С высоко поднятой головой, чеканя шаг, девушка двигалась по знакомым кварталам. Но радость недавней победы улетучивалась слишком быстро. Садако с нарастающим раздражением подмечала, что в её районе это проклятое папоротниковое платье оказалось катастрофически, до неприличия популярным.

Меньше чем за десять минут ходьбы она заметила как минимум троих женщин в точно таком же наряде. Всего в двадцати шагах впереди, грациозно покачивая бедрами, шла какая-то девица. В зеленом. С листьями. Садако замедлила ход, но у перехода краем глаза выхватила еще одну. И почти сразу, у витрины закрытого кафе — третью. Три одинаковых платья на один только квартал!

Садако буквально задохнулась от возмущения.

«На тебе оно сидит как на корове! — мысленно, ядовито злословила она, судорожно оглядывая чужую фигуру. — Спереди натянуто так, что швы трещат, как кожа на барабане! Куда ты вообще вырядилась?»

Впрочем, после этого выпада Садако ощутила легкий укол совести: в её пакете сейчас лежали сладкие калорийные булочки, которые явно не способствовали сохранению идеальной талии.

Ветер донёс запах жареного лука и выхлопных газов. Садако поправила сумку на плече и свернула в узкий переулок, ведущий к дому. Тени здесь были гуще, а воздух — чуть свежее. Она замедлила шаг, разглядывая облупившуюся краску на стенах и редкие цветы в оконных ящиках: бледные анютины глазки и чахлый плющ.

Девушка почти добралась до цели. Она шла вдоль кирпичной кладки, с нарастающей тоской и глухим беспокойством думая о том, чем вообще будет заниматься ближайшую неделю. Без заработка. Без четких планов. Перспектива сидеть в четырех стенах среди надоевших вещей пугала своей серостью.

Но додумать она не успела. Садако как раз сворачивала к родному дому, когда из темной подворотни на неё коршуном набросилась старуха.

Девушка оцепенела от неожиданности. Среди бела дня! В жилом квартале! В голове паническим набатом забился жалкий вопрос: «Почему именно я? За что?!»

Самым жутким было то, что редкие прохожие начисто игнорировали происходящее. Они лишь прибавляли шаг, ускользая прочь и оставляя Садако в полной беспомощности. Никто не собирался вмешиваться. Будто сцена из ночного кошмара вдруг проросла в реальность, а все остальные остались за стеклянной стеной.

А старуха была поистине омерзительна. Стоящие дыбом полуседые, грязные лохмы обрамляли иссохшее, глубоко изрезанное морщинами лицо. Руки, похожие на сухие птичьи лапы, тянулись вперед, а безумные глаза горели нечеловеческой, яростной энергией. Вместо нормальной одежды на ней висело какое-то рваное, грязное зеленое тряпье. От неё пахло сухой землей и чем‑то затхлым, будто она веками пряталась в заброшенном подвале.

— Я буду жить вечно! — хрипло, истошно завопила она, вцепившись в тонкое запястье Садако мертвой хваткой.

Сила в этих костлявых пальцах была невероятной, нечеловеческой. Садако попыталась дернуться назад, но старуха рванула её к себе, притягивая почти вплотную. Обдав лицо девушки ледяным, смердящим дыханием, безумная прошипела ей прямо в губы:

— Я буду всегда и во всем! Никто меня не остановит!

В этот кошмарный миг Садако словно пронзило током. Охваченная паникой и брезгливостью, она собрала все силы, резко рванулась назад и толкнула сумасшедшую. Старуха покачнулась, взмахнув руками в зеленых тряпках, но удержалась на ногах. Садако не стала ждать, что будет дальше. Не мешкая ни секунды, она бросилась бежать, крепко прижимая к себе сумку и пакет со злополучными булочками.

Сердце бешено колотилось где-то в горле, а ноги едва слушались. Произошедшее было слишком пугающим. Намного страшнее пустых прилавков, отмененных рейсов и завистливых взглядов. Потому что в ту долю секунды, когда старуха дышала ей в лицо, Садако заглянула в её дикие глаза. У этой омерзительной нищенки был точно её собственный взгляд. Тот же разрез, тот же глубокий темный оттенок, та же затаенная ярость. Словно Садако посмотрела в старое, грязное зеркало, которое показало её собственное далекое будущее.

Она влетела в подъезд, с грохотом захлопнула тяжелую дверь и прижалась к ней спиной, пытаясь перевести дух. Запястье, за которое держалась старуха, горело огнем, а перед глазами всё еще стоял этот безумный, родной взгляд…

Заперев дверь квартиры на все замки, Садако еще долго не могла прийти в себя.

Уже к концу первого дня Садако поняла, что неделя вынужденного безделья её окончательно доканает. Одиночество в четырёх стенах не приносило покоя — оно лишь сильнее разжигало внутреннее недовольство.

Первые пару дней она ещё находила в этом своеобразное удовольствие: валялась в постели до обеда, запоем читала пьесы Тэраямы Сюдзи, полностью погружаясь в его авангардный, сюрреалистичный мир. Раз за разом она в деталях воображала, как блистала бы на подмостках. Каждому монологу она мысленно придавала собственные интонации, продумывала каждое движение под светом софитов, доказывая невидимым зрителям свой неистовый актерский талант.

Когда читать надоедало, Садако пыталась готовить, но кухня неизменно отвечала унылым результатом: подгоревшие края, пресный вкус, зря переведенные продукты. Тогда она взялась за иголку с ниткой. Шитье и переделка одежды оказались, пожалуй, самым продуктивным делом. Пальцы ловко управлялись с тканью, но стоило девушке закончить очередной стежок, как в голову снова заползало липкое предчувствие: в этом мире её рукоделие тоже неоригинально. Кто-то прямо сейчас занимается точно тем же самым. Ощущение собственной вторичности никуда не исчезало, отравляя любую радость.

В порыве глухого раздражения она принялась за уборку. Это было занятие утомительное, монотонное, но, к её сожалению, одноразовое. Садако яростно оттирала полки, мыла пол и расставляла книги по линейке. Очень скоро мыть стало просто нечего — в её квартирке и без того всегда царил образцовый порядок. Она села посреди сияющей чистотой комнаты, слушая тишину. До конца вынужденного отпуска оставалось еще несколько дней, а ресурсы домашнего уединения были полностью исчерпаны.

И тогда Садако поняла, что с неё хватит. Накопленное раздражение требовало выхода. Она решила побаловать себя — по-настоящему, без оглядки на кассирш и экономию. Садако твердо вознамерилась пойти в лучший городской торговый центр — сверкающий многоэтажный комплекс с фуд‑кортом и кинотеатром, а после — действительно купить билет и уехать к морю. К настоящему, шумящему прибою, подальше от этих удушливых кварталов с одними и теми же равнодушными лицами.

Конечно, денег не хватало, а в элитных магазинах цены безбожно кусались. Но там, по крайней мере, оставался выбор, а товары были несравнимо лучше ширпотреба, которым торговали на её окраине: настоящие фрукты, свежее мясо, ткани сочных цветов, а не выцветшие за годы хранения отрезы.

Садако подошла к сборам как к выходу на театральные подмостки. Она решительно проигнорировала злополучное зеленое платье с папоротниками, затолкнув его в самый дальний угол шкафа. Никаких массовых вещей. Девушка бережно извлекла из специальной коробки любимую широкополую шляпу — плетёную, соломенную, купленную когда-то именно в том самом элитном комплексе. В качестве наряда она выбрала главное сокровище — платье, которое сшила собственноручно, вложив в него недели кропотливого труда. Оно идеально подчеркивало талию и, главное, существовало в единственном экземпляре во всей вселенной.

С гордо поднятой головой, чувствуя себя актрисой перед премьерой, Садако отправилась в путь.

Огромный зеркальный небоскреб торгового комплекса высился над городом, отражая солнце тысячами окон. Садако вошла внутрь через крутящиеся стеклянные двери. Прохладный, кондиционированный воздух мгновенно окутал её, смывая уличную духоту. Здесь пахло дорогим парфюмом, кофе и новой кожей.

Она поправила поля соломенной шляпы и огляделась. Посреди огромного многоэтажного атриума лениво двигались вверх и вниз прозрачные капсулы лифтов. Покупательниц здесь было немного, но все они выглядели иначе — высокомерные, холеные, не чета обитательницам её спального района. Садако уверенно направилась к эскалатору, ведущему на верхние этажи, где располагались кассы дальних направлений и брендовые бутики. Наконец-то она ощутила себя там, где должна быть.

Но реальность снова нанесла безжалостный удар. Её легкий персиковый наряд, украшенный воздушными воланами и кропотливой вышивкой, на которую ушло столько вечеров, совершенно терялся в толпе. Вокруг пестрили сотни других женщин, и в этой безумной массе любая индивидуальность растворялась, как капля в океане.

Вдобавок ко всему, со всех сторон обрушилась агрессивная, кричащая реклама. Огромные неоновые панели, развешанные под высокими сводами, нещадно били по глазам сочными цветами. С глянцевых цифровых полотен смотрели безупречные лица актрис. Они улыбались фальшивой, издевательской улыбкой, рекламируя дорогие духи, косметику и одежду. Глядя на этих проецируемых во всю стену див, Садако ощутила, как внутри разгорается жгучая, удушающая зависть, мгновенно перерастающая в чистую ярость. Модели на экранах имели всё, о чем она мечтала, хотя Садако была уверена: они ничем не лучше неё. Она ведь настолько же талантлива и красива!

— На их месте должна быть я, — едва слышно процедила она, ускоряя шаг.

Садако бесили даже пластиковые манекены в витринах. Они застыли в высокомерных позах — безупречные, безликие, одетые в наряды, подчеркивавшие их искусственное совершенство.

У одного из ярко освещенных бутиков Садако замерла. На центральном подиуме было выставлено потрясающее шелковое ципао глубокого, благородного синего цвета, с тончайшей вышивкой и классическим силуэтом. Девушка представила, как шелк обовьет её фигуру, подчеркнет линию плеч, как она будет идти по улице, ловя восхищенные взгляды... Ей бы оно точно подошло! И уж этот наряд явно не имел сотен дешевых реплик, как то проклятое папоротниковое платье.

Но когда она подошла ближе и взглянула на ценник, ей физически стало дурно. Желудок сжался в тугой узел. Она и за полгода каторжного труда на диспетчерской вышке столько не заработает, даже если полностью откажется от еды. Обида тупым ножом полоснула по сердцу.

«Почему? Ну почему одним всё, а ей — ничего? Чем она хуже этих богатых бездельниц, которые пачками скупают такие вещи?» — крутилось в голове. Но следом пришла другая, более горькая мысль: «А впрочем... Какое ей дело до других?» Она развернулась и вышла, стараясь шагать как можно медленнее, чтобы скрыть свое унижение.

Пытаясь заглушить разочарование, она продолжила слоняться по бесконечным галереям и огромным залам. Садако честно пыталась наслаждаться процессом: рассматривала витрины, оценивала чужие наряды. Периодически её тянуло на откровенную ерунду — копеечную бижутерию, яркие заколки, корейскую косметику в милых баночках. Всё это было ей по карману. Но в Садако ещё оставалась гордость. Она понимала, что лучше не тратиться на ненужный хлам. Если уж приобретать что-то, то действительно достойное, чтобы почувствовать себя человеком.

Вот только… а что именно ей нужно?

Она застыла посреди огромного холла, оглушенная шумом торгового центра. Садако с ужасом осознала, что просто не знает ответа. Она никогда в жизни не бывала в настоящем отпуске. Ей никто не объяснил, как нужно отдыхать, что покупать для счастья и куда ехать. Девушка подошла к стеклянным перилам атриума, посмотрела вниз, на копошащихся внизу людей, похожих на муравьев, и тихо, с внезапной грустью призналась самой себе:

— Я слишком молода... — мир вокруг казался чересчур большим, сложным и бесконечно несправедливым к её юности. — Я еще ничего не видела.

Поиски билетов к морю и необходимых вещей завели её на один из нижних, менее многолюдных уровней небоскреба. Там, в стороне от сверкающих бутиков, Садако неожиданно увидела вывеску над скромным, загадочно затемненным помещением. На черном пластике неоном горели заманчивые слова: «Придай себе индивидуальность!».

Садако остановилась. Индивидуальность — как раз то, чего ей так отчаянно не хватало. К её искреннему изумлению, внутри обнаружился вовсе не магазин одежды или салон красоты. Это был тату-салон.

Здесь пахло антисептиком, жженой кожей и специфическими красками. Из скрытых динамиков глухо играла странная, гипнотическая музыка, а на стенах в рамках висели эскизы причудливых рисунков. В глубине студии работала мастер — молодая женщина с ультракороткой стрижкой, в черной кожаной безрукавке. Она даже не подняла головы на звук шагов. Из-под тонкой иглы её машинки, мерно и жутковато жужжащей в полумраке, на руке клиентки медленно проступали яростные, детально прорисованные языки пламени. Рисунок тянулся от самого запястья до плеча. Но Садако заворожило не это.

Когда татуировщица на секунду прервалась и подняла лицо, Садако разглядела прямо под её нижней губой изящный, но вызывающий татуированный иероглиф «Невинность». У мастера были пугающе, неестественно яркие глаза с расширенными почти на всю радужку зрачками — настоящими черными омутами. Они встретились взглядами. Немного поколебавшись, Садако испуганно замерла на пороге, а затем резко развернулась и поспешно ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

«Это не мое, — горько признала она, почти бегом возвращаясь в сияющий коридор торгового центра. — И потом, тату на лице... это как-то чересчур». Её утончённая натура требовала изящества, а не этой грубой, кричащей подвальной романтики.

Пытаясь успокоить затрепетавшее сердце, она поднялась на четырнадцатый этаж. Здесь располагалось одно из местных кафе, где, судя по вывеске, цены были несколько демократичнее.

Садако уселась за свободный столик у огромного панорамного окна, из которого открывался вид на плавящиеся от жары городские крыши. Положив сумочку на соседний стул, она принялась уныло листать меню. Пальцы лениво переворачивали плотные глянцевые страницы. Ничего интересного. Всё то же самое, что и в любой забегаловке на окраине: безвкусные синтетические супы, стандартные наборы лапши и разбавленные соки. А то, что выглядело аппетитно, стоило как крыло от того самого потрепанного «Боинга».

Опять этот невидимый финансовый потолок, который бил по рукам каждый раз, стоило захотеть чего-то большего. Садако со вздохом захлопнула пластиковую книжку и посмотрела на улицу. Отсюда город лежал как на ладони — серый, пыльный и бесконечно одинаковый.

Вдруг пол под ногами ощутимо дрогнул. Толчок был настолько резким, что девушка выронила меню, и оно со шлепком упало на чистый кафель.

Что?.. Землетрясение?

Она замерла, вцепившись в край столешницы. Сердце мгновенно пустилось вскачь. Из глубины огромного здания, откуда-то снизу, донеслись первые панические вопли. Почти сразу к ним примешался пронзительный, завывающий рёв пожарных сирен и автоматических систем оповещения.

— Что происходит?! — дико заорал кто-то за соседним столиком, и в этом голосе, помимо страха, слышалась злая, яростная растерянность.

И тут воздух снаружи разорвал оглушительный, до судороги знакомый Садако рокот. Рёв турбин, работающих на предельной мощности. Самолёт. Он летел слишком близко — непозволительно, катастрофически близко к высоткам. Гул нарастал с каждой долей секунды, превращаясь в плотную, вибрирующую стену. Панорамные стёкла четырнадцатого этажа задрожали и пошли паутиной трещин.

«Его здесь быть не должно!» — успела почти возмущенно подумать она.

В следующее мгновение раздался чудовищный взрыв, какого Садако за всю жизнь не могла вообразить. Огромное здание содрогнулось от колоссального удара. В кафе разом погас свет, погрузив зал в душную полутьму. Остекление с пронзительным звоном разлетелось на миллионы острых осколков. Сила толчка была такой, что люди вокруг повалились с ног. Потолок над головой оглушительно затрещал, и на столики лавиной посыпались куски штукатурки, гранитная крошка и искореженные металлические профили.

Было страшно до животного ужаса. Садако, потеряв равновесие, рухнула прямо на осколки. Она инстинктивно сжалась в комок, закрывая голову руками. Повсюду — справа, слева, сверху — раздавались истошные крики раненых. Воздух мгновенно наполнился удушливой пылью, от которой перехватило дыхание.

— Что… Боже мой, что происходит?.. — шептала она бледными губами в пустоту, задыхаясь от густого, едкого дыма, резко хлынувшего из вентиляции…

Торговый центр продолжал мелко, опасно вибрировать, словно раненый гигант.

И вдруг среди всеобщего хаоса раздался безумный смех — страшный, заливистый, наполненный чистой, незамутненной ненавистью. Секундой позже его ядовитым эхом подхватили другие голоса по всему залу.

— Это Садако! Самолёт! Она врезалась в здание! — истерически, насмешливо закричал кто-то сквозь пелену строительной пыли.

Садако вздрогнула, внутри у неё всё похолодело. Превозмогая боль в ушибленном колене и цепляясь за перевернутый столик, она поднялась на ноги. Вокруг неё, среди обломков мебели и кусков бетона, копошились, ползали и поднимались сотни испуганных, злых женщин. И все они были совершенно одинаковыми. У всех были её раскосые темные глаза, её черные волосы, её черты. Безумный, ожесточённый зеркальный лабиринт из её собственных двойников.

— Вы все умрете! — в исступлении кричала одна из Садако, вскинув окровавленные руки к трещащему потолку. В её голосе звенела дикая, злобная радость. — Вы все сейчас сдохнете!

— Да ведь ты умрешь вместе с нами, дура! — в ярости ответила копия в зеленом платье, бросаясь вперед.

— Я буду жить вечно! — безумно взвизгнула первая, в точности повторяя слова той омерзительной старухи из подворотни.

Но этот крик утонул в жутком, утробном хохоте, который лавиной расползался по четырнадцатому этажу, множась в десятках глоток. Звуки рушащегося здания потонули в криках сотен одинаковых ртов. Кто-то не выдержал и с кулаками набросился на безумную кликушу. Прямо на полу, впотьмах и на осколках стекла, завязалась жестокая драка.

— Надо выбираться! Прекратите! Здание рушится! — доносились редкие, трезвые голоса из глубины зала, но их никто не слушал.

У Садако перехватило дыхание, к горлу подступила тошнота. Её ближайшие соседки, еще минуту назад бывшие приличными посетительницами кафе, теперь сцепились как дикие кошки. Они катались среди осколков стекла и строительного мусора, с утробным рычанием пытаясь выцарапать друг другу глаза и выдирая клочья черных волос.

Вокруг началась хаотичная, кровавая бойня: толпа двойников толкалась, пиналась, выла и орала. Пространство было отравлено не столько дымом, сколько концентрированной, удушливой злобой. Огромный зал превратился в бурлящий котел из её собственных лиц.

— Это ты во всем виновата! Из-за тебя мир сгнил! — визжала копия в разорванном, расцвеченном кровью наряде, ожесточенно избивая другую.

— Какая разница?! — провозглашал почти нараспев кто-то в самом центре битвы. — Какая разница, что это конкретное тело умрет? Я все равно буду жить! Всегда и во всем!

Садако стало по-настоящему жутко. Страх за свою жизнь выжег все остальные мысли: надо срочно убираться, спасаться, бежать из этого проклятого гнезда фурий. Отдельные голоса все еще призывали к эвакуации, пытаясь пробиться к лестничным пролетам, но большинство двойников просто рвали друг друга на части с безграничной, яростной жестокостью, словно пытаясь уничтожить сам факт своего существования.

Черный ком стоял перед глазами. Воздух стал горячим, едким и горьким.

Скользя неудобными каблуками по грязному, уже густо заляпанному кровью полу, она начала яростно пробиваться сквозь беснующуюся толпу.

Боже, ну почему она села так далеко от выхода?! Зачем попёрлась к этому панорамному окну?!

На бегу, пролетая мимо устоявшего после удара столика, она инстинктивно протянула руку и схватила тяжелый стальной нож. Пальцы намертво сжали пластиковую рукоятку. Теперь не вырвешь.

— Лифты отключены! — кто-то громко, надрывно плакал в темноте, колотя кулаками в закрытые стальные двери.

«Конечно, они не работают, идиотка», — пронеслось в голове у Садако. Вспышка осознания обожгла изнутри: ведь первый странный шум и грохот раздались еще до того, как прилетел самолет. Кто-то намеренно, заранее заблокировал подъемники и перекрыл основные выходы. Кто-то... Кто-то очень похожий на нее саму. Кто-то, решивший похоронить всех остальных.

Но умирать здесь, в этой душной ловушке, Садако не собиралась. Вместе с еще несколькими копиями, которые чудом сохранили остатки рассудка — или чей эгоизм и жажда жизни оказались сильнее безумия, — она яростно пробивала дорогу на волю.

Здание уже вовсю горело. Повсюду клубился вонючий, ядовитый дым от плавящегося пластика, сквозь который раздавались безумные, торжествующие крики фурий.

В какой-то момент путь Садако преградил её двойник в разорванном желтом платье. Женщина с безумным оскалом потянула к ней руки.

Садако не стала думать. С глухим рыком она наотмашь полоснула её ножом по горлу, чувствуя, как на пальцы брызнуло горячим. Ей было абсолютно плевать на всё и на всех, лишь бы выжить самой. Она с подлинным, яростным наслаждением начала убивать этих вздорных, эгоистичных сук, которые посмели носить её лицо. Они заполонили весь город, они отняли у неё уникальность, превратили жизнь в фарс — и теперь должны были сдохнуть.

Она вогнала лезвие в грудь очередной нападавшей, оттолкнула обмякшее тело и сделала еще шаг вперед, прорываясь к задымленному проему.

Маленькая, чудом сохранившая холодный рассудок — или, вернее, абсолютный эгоизм — группа из нескольких Садако наконец пробилась к тяжелой герметичной двери. Одна из раненых копий, шедшая чуть позади, оступилась и с глухим стоном упала на пол. Никто даже не оглянулся. Шедшие следом просто перешагнули через неё, безжалостно вдавив каблуки в хрупкие пальцы. Они держались вместе лишь потому, что так было больше шансов выжить, выбить заклинившие створки и отбиться от безумных толп. Но никакой симпатии или сострадания эти существа не испытывали. Каждая видела в соседке лишь временный инструмент для спасения.

Ломая ноги на скользких, засыпанных грязью и осколками бетонных ступенях, они неслись вниз. Черная лестница превратилась в адский тоннель: в кромешной темноте, разрываемой лишь редкими красными всполохами аварийных ламп, стоял оглушительный скрежет деформирующегося металла.

На пролетах они то и дело встречали точно таких же озлобленных, перемазанных сажей двойников, бегущих с других уровней. Причем некоторые из них даже не пытались спастись, а с кулаками бросались на проходящих! Здание ходило ходуном. То и дело кто-то погибал: убитый своей точной копией, оступившийся в темноте и с криком упавший в шахту.

И в эти моменты настоящая Садако физически, всем телом ощущала их гибель. Каждая мертвая копия отзывалась в её собственной голове едва заметным щелчком, освобождая пространство внутри разума.

Лестница казалась бесконечным кругом ада, ведущим в самую глубь пылающего небоскреба.

На одном из промежуточных пролетов, в удушливом мареве дыма и багровых отблесков, Садако нос к носу столкнулась с той самой мастерицей тату. Лицо женщины было испачкано копотью, из-под нижней губы текла кровь, размывая иероглиф «Невинность», а черная тушь зловеще потекла, делая взгляд абсолютно безумным.

— Сука! — мастер с диким криком набросилась на неё из полумрака, мертвой хваткой вцепившись в длинные волосы Садако. — Ямамура! Демон!

Из темноты выросли новые фигуры. Одинаковые, испачканные в саже пальцы двойников ухватили Садако за плечи и рукава, принявшись с остервенением рвать изящное персиковое платье. Ткань с треском лопалась. Садако от боли и бессилия горько, навзрыд заплакала. Это было невыносимо, чудовищно несправедливо! За что они все так ненавидят её?!

— Демон! Эгоистка! Чудовище! Вирус! — захлебываясь слюной, орали копии со всех сторон, вновь втягивая её в смертельную схватку. — Ты даже не настоящая! Ты просто копия копии!

Садако отбивалась как могла. Она хрипела, кусалась, отплевывалась от лезущих в рот чужих волос. Столовый нож, который она успела подхватить в кафе, опасно скользил в ладони от чужой и своей крови. Ей приходилось бить вслепую, прорубая путь сквозь плоть тех, кто носил её собственное лицо.

— Ты ничего не чувствуешь! — кричали ей прямо в уши. — Ты демон! Ты никогда и никого не любила! В тебе нет ничего живого!

— Неправда! — из последних сил, срывая голосовые связки, закричала Садако.

И удивительно — этот крик не остался одиноким. Ей тут же эхом вторили другие отчаянные, захлебывающиеся голоса Садако, заблокированных выше. Они кричали в унисон, создавая безумный, оглушительный резонанс:

— Неправда, я любила! Я помню! Я любила!

Её собственный голос от напряжения и подступающего дыма почти перешёл в сухой, мертвенный скрип. Силы стремительно покидали израненное тело. Ногти двойников глубоко вонзились в кожу. Садако в последний раз рванулась вперед, прошептав пересохшими губами:

— Я помню.... Это было давно...

Оглушительный треск разорвал пространство. Перекрытия над головой не выдержали. Мир вокруг мгновенно погас, поглотив и крики, и безумный смех, и вой сирен.

Последнее, что она успела увидеть в жизни — стремительно, неумолимо приближающийся серый бетон, погребающий под собой все её отражения…

Солнце взошло над городом до обидного стремительно. Его беспощадные, раскаленные лучи прорезали щель между плотными шторами и ударили прямо в прекрасное лицо юной Садако.

Она нехотя заворочалась в измятой постели, безуспешно пытаясь спрятаться от безжалостного светила, но внутренне уже знала: пора вставать. Хочешь не хочешь, а надо. Этот мир не собирался оставлять её в покое.

Она медленно села, свесив ноги на пол. Длинные, слегка взъерошенные черные волосы тяжелым шелковым навесом упали вперед, полностью скрывая лицо. Прямо сейчас оно было сведено судорогой глубокой, удушающей ненависти к реальности, которая каждое утро заставляла её переживать одно и то же.

Переборов оцепенение, Садако поднялась и побрела в ванную, на ходу привычным небрежным движением сбрасывая пижаму прямо на пол.

Затем всё пошло по механическому, заученному кругу. Душ, который едва помог разогнать липкий сон. Быстрый завтрак, съеденный без всякого аппетита.

И, наконец, платье.

Оно было совершенно новым, купленным совсем недавно. Ткань мягко легла на плечи — приятный желтый цвет с легким, едва заметным растительным узором. Оно не было кричаще блестящим и не казалось слишком ярким — аккуратное, элегантное, именно такое, как она любила. Разгладив подол перед зеркалом, она почувствовала мимолетный прилив уверенности. На мгновение ей показалось, что этот день может пройти хорошо.

Однако стоило ей переступить порог своей квартирки и выйти на лестничную клетку, как вся иллюзия рассыпалась.

Первым делом она наткнулась на соседку, которая неподвижно стояла в ожидании лифта. Женщина медленно повернулась, и у Садако перехватило дыхание. На той было точно такое же платье. Тот же желтый оттенок, тот же легкий узор, та же длина.

Соседка замерла на секунду. Её холодный, отстраненный взгляд — глубокий, словно у темных глаз Бодхисаттвы на старинных монастырских свитках — скользнул по Садако. В нем не отразилось ни удивления, ни злости. Зафиксировав взглядом чужой наряд, женщина демонстративно отвернулась и, не проронив ни слова, зашагала к лестнице.

Садако застыла, чувствуя, как в груди снова начинает подниматься знакомый, удушливый ком ярости...

У неё все вызывали ненависть. И все ненавидели её в ответ — в этом плане между ними царило абсолютное равенство. Потому что каждый вокруг был Садако Ямамурой, чья главная цель наконец исполнилась.

Отныне они все были Садако. Везде, всюду осталась одна лишь она. Она снималась в кино во всех ролях сразу, стояла за кассой в магазине, была одновременно и начальником, и подчиненным. Она работала моделью, сама для себя кроила наряды, ловила рыбу в пустых океанах... и бесконечно ненавидела собственное отражение.