Милый монстр (гет)

Глава 1. Золотой песок.

Я увидела его через стекло в Отделе международной магической регистрации, и в то же мгновение воздух покинул мои лёгкие, будто кто-то вырвал его силой, оставив вместо него лишь странную, звенящую пустоту. Он стоял за стойкой — высокий, с хищной грацией, которую не спутаешь с простой уверенностью, — и по тому, как почтительно держались другие сотрудники, я поняла: передо мной не простой работник, а человек, привыкший, чтобы его слушались, не задавая лишних вопросов. А когда он поднял глаза, я увидела лёд — холодный, прозрачный, такого насыщенного синего оттенка, что на мгновение я забыла, зачем вообще пришла в это здание.

Я всегда думала, что мне нравятся рыжие. Веснушки, широкая улыбка, уютная предсказуемость — всё то, что кажется таким надёжным и понятным, как старый плед, в который кутаешься холодными вечерами. Но мужчина, стоявший передо мной, был полной противоположностью этой картины — он был Севером, холодным и прекрасным, и от этого холода у меня перехватило дыхание.

— Мисс Грейнджер, — произнёс он, принимая мою палочку, и его пальцы задержались на древке дольше, чем того требовала процедура, будто он изучал не просто магический инструмент, а саму мою суть. — Я много слышал о вас.

Он провёл пальцами по завиткам виноградной лозы — медленно, почти ласково, и это прикосновение отозвалось где-то глубоко внутри меня странной дрожью.

— Десять и три четверти дюйма. Сердечная жила дракона, — произнёс он, не отрывая взгляда от древка, и в его голосе послышалось что-то похожее на благоговение. — Мощная. Неудивительно, что вы выжили там, где другие пали. Вы созданы для великих дел, Гермиона.

Он произнёс моё имя так, будто оно принадлежало только ему, будто он имел на него какие-то особые права, и я почувствовала, как кровь приливает к щекам, выдавая моё смущение.

— Я просто делала то, что должна была, — ответила я, ненавидя себя за этот неуверенный, дрожащий голос.

— Как и все, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки — только мягкое, тёплое понимание. — Вы скромничаете. Это так освежает.

Он вернул мне палочку, и его пальцы задержались на моих на секунду дольше, чем требовала вежливость. Я почувствовала, как по запястью пробежал холодок — не неприятный, а скорее будоражащий, как первый глоток ледяного шампанского, который обжигает горло, прежде чем ты успеваешь понять, что произошло.

-

Двадцать девятое июня 1999 года. Порталы в Австралию требовали обязательной регистрации палочки, и я стояла в очереди, сжимая в кармане виноградную лозу, и думала о родителях — о том, как я сама отправила их сюда, когда война была в самом разгаре. Тогда, чтобы Волан‑де‑Морт не нашёл их через меня, я стёрла им память, и эта боль до сих пор жила где-то под рёбрами, напоминая о себе каждый раз, когда я смотрела на их лица. После войны я вернула им всё — каждое воспоминание, каждую минуту общей жизни, — но они не захотели возвращаться. Здесь, в пригороде Мельбурна, они нашли покой, и я приехала к ним всего на две недели, чтобы просто посидеть на веранде, вдыхая запах эвкалипта, и побыть дочерью, а не Золотой девочкой, которой все ждали от меня новых подвигов.

Я смотрела на их дом с белыми ставнями и думала, что именно так выглядит безопасность — тихая, солнечная, без заклинаний и магических барьеров. Я не планировала встретить его. Я вообще ничего не планировала — впервые в жизни.

-

На следующий день он прислал сову. Записка была короткой, но отчего-то я перечитывала её снова и снова, пока слова не начали расплываться перед глазами: «Завтра в полночь. Пирс № 7. Я покажу тебе магию, которую не найти в книгах».

Я должна была отказаться, и я знала это — я даже открыла ящик стола, чтобы написать вежливый, благоразумный ответ, который поставил бы точку в этой безумной истории. Но вместо этого я перечитала его записку в четвёртый раз и, сама не понимая, что делаю, спрятала её под подушку — как талисман, как обещание, которому я ещё не была готова поверить. А потом я пошла.

Он ждал на пустом пирсе, и ветер с океана трепал его платиновые волосы, делая его похожим на морского бога из старых легенд. В руках он держал флакон с серебристой жидкостью, которая мерцала в свете луны.

— Портальный ключ, — сказал он, протягивая мне руку. — Доверься мне.

Я взяла её — тёплую, надёжную, и в тот момент мне казалось, что я держу в ладони всё своё будущее.

Мы переместились на скалу посреди океана, и когда я открыла глаза, мир вокруг меня изменился навсегда. Волны разбивались о камни внизу, и их грохот смешивался с воем ветра, создавая музыку, которую невозможно было забыть. А надо мной простиралось небо, которого я никогда не видела — миллиарды звёзд, Млечный Путь, такой яркий, что казалось, до него можно дотронуться рукой.

— Местные волшебники называют это место Оком Тихого океана, — сказал он, и в его голосе послышалась странная, едва уловимая боль, которую я сразу же списала на своё воображение. — Сюда нельзя аппарировать — только порталом. Я прихожу сюда, когда хочу тишины.

Я сделала шаг вперёд, чтобы лучше рассмотреть линию горизонта, и поскользнулась на мокрых камнях. Он мгновенно поймал меня за талию, притягивая к себе. На секунду я ощутила, как его пальцы сжимаются чуть сильнее, чем нужно, — в этом движении было что-то собственническое, почти хищное. Но я списала это на то, что он просто не хотел, чтобы я упала.

Он сжал челюсть, и я вдруг поняла, что это место значит для него гораздо больше, чем просто красивая точка на карте, но не решилась спрашивать. Вместо этого я просто стояла рядом и молчала, впитывая каждой клеточкой эту бесконечную, звёздную тишину.

— Ты молчишь, — заметил он.

— Здесь нечего сказать. Здесь нужно просто быть.

Он посмотрел на меня долго, внимательно, и в его синих глазах отражались звёзды — тысячи крошечных ледяных огоньков, которые, казалось, видели меня насквозь.

— Я знал, что ты поймёшь, — сказал он тихо.

«Я знал» — он произнёс это так уверенно, будто знал меня всю жизнь, будто я была книгой, которую он уже прочитал от корки до корки, а теперь просто перелистывал любимые страницы, наслаждаясь каждым словом. И в ту ночь я впервые почувствовала, что нашла человека, с которым можно молчать, не чувствуя неловкости, — человека, которому не нужно ничего объяснять.

-

Через два дня он пригласил меня в ресторан на крыше — маггловский, с видом на гавань, где огни города отражались в тёмной воде, создавая иллюзию звёздного неба внизу. Я спросила его, зачем ему маггловский ресторан, если он чистокровный, и он рассмеялся — легко, искренне, и в этом смехе не было ни капли высокомерия.

— Чтобы ты чувствовала себя как дома, — ответил он, и его слова прозвучали так просто и так правильно, что я на мгновение забыла, как дышать.

Я не привыкла, чтобы кто-то думал обо мне, — за войну я привыкла думать о других, о том, как их спасти, защитить, вытащить из огня. Он слушал меня по-настоящему, и когда я рассказывала о Хогвартсе, о том, как ненавидела, что меня называли Золотой девочкой, будто я не плакала по ночам после битвы, он не перебивал и не давал советов, которые я не просила. Он просто смотрел на меня так, будто мои слова имели вес, будто моя история была важна сама по себе.

— Ты слишком долго была сильной, — сказал он, когда я замолчала, и его голос был мягким, как бархат. — Теперь можно просто быть.

Я едва не спросила его: «А ты? Ты когда-нибудь просто был?» Но он смотрел на меня с такой нежностью, что вопрос показался неуместным — я боялась разрушить этот хрупкий момент, боялась спугнуть то доверие, которое только начало зарождаться между нами.

Я не плакала при нём, но в ту ночь я плакала одна в своей комнате — от того, что меня впервые кто-то увидел. Не героиню, не Золотую девочку, а просто Гермиону, уставшую, испуганную и такую одинокую.

-

Он показывал мне Сидней, которого не знали магглы, — скрытые магические улочки, где в воздухе пахло древними заклинаниями, особняки, чьи стены помнили первых австралийских волшебников, и маленькие кафе, где подавали зелья, от которых на языке оставался вкус мёда и звёздной пыли. Он рассказывал о маленьком, независимом сообществе, далёком от политических дрязг Министерства, и в его голосе звучала гордость за эту землю, которую он выбрал своим домом.

— Здесь ценят покой, — сказал он однажды, когда мы сидели на пустынном пляже и волны набегали на песок, оставляя после себя белую пену, похожую на кружево. — Ты не должна никому ничего доказывать. Война кончилась, Гермиона. Ты имеешь право жить спокойно.

Он взял мою ладонь и перевернул её тыльной стороной вверх, проведя пальцем по линиям, словно читал их, словно пытался разгадать мою судьбу по этим тонким, переплетённым дорожкам.

— Долгая жизнь, — сказал он тихо, почти шёпотом. — И одна очень глубокая рана.

Я рассмеялась, пытаясь разрядить внезапную серьёзность момента, но он не улыбнулся в ответ. Он просто поцеловал мои пальцы — легко, почти невесомо, — и я ощутила, как его губы обжигают кожу.

Я смотрела на закат и впервые за несколько лет не думала о том, что должна сделать, — я просто дышала. Рядом с ним.

Но были и другие моменты — те, которые я тогда, в своей ослепительной влюблённости, не замечала. Те, которые сейчас, оглядываясь назад, кажутся мне первыми трещинами в золотом фасаде нашего счастья.

Однажды мы гуляли по магическому рынку, и я выбирала ингредиенты для зелий, когда продавец — молодой парень с ярко‑рыжими волосами — слишком долго смотрел на меня. Он улыбался, и в его взгляде не было ничего неприличного, просто лёгкое, невинное восхищение, которое обычно не замечают или принимают с благодарностью.

Каспиан не сказал ни слова. Он просто положил руку мне на поясницу и притянул к себе, так что я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань платья.

— Мы опаздываем, дорогая, — сказал он, и его голос был ровным, тёплым, без единой ноты раздражения.

Я улыбнулась ему, думая, что это забота, — и только когда мы отошли, я заметила, что продавец смотрит нам вслед. С испугом.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего, дорогая, — ответил он, и его пальцы сжали мою талию чуть сильнее, чем нужно. Я на секунду почувствовала, как магия — не моя, его — скользнула по воздуху, оставляя кисловатый привкус на языке. — Просто он понял, что ты занята.

«Занята». Не «недоступна», не «несвободна». «Занята» — словно вещь, которую сняли с полки, пока другой покупатель не успел её схватить.

Я рассмеялась тогда, и он улыбнулся в ответ, но холодок в его глазах ускользнул от моего взгляда, а его улыбка не коснулась уголков губ. Я была слишком счастлива, чтобы замечать такие мелочи.

-

Июль сменился августом, август перешёл в сентябрь, а я всё ещё была в Австралии. Две недели, на которые я приехала, давно превратились в два месяца. А теперь я просто просыпалась каждое утро, и впервые в жизни меня не грызла необходимость куда-то бежать, кого-то спасать. Впервые я позволяла себе просто стоять на месте — в доме родителей, с белыми ставнями и запахом эвкалипта.

А потом я решила, что стоять на месте — это не значит ничего не делать.

Я узнала о Сиднейском институте магической медицины случайно — Каспиан упомянул его в разговоре, когда я рассказывала, что после войны думала о целительстве.

— Здесь лучшая школа на южном полушарии, — сказал он равнодушно, будто речь шла о погоде, но я не спала всю ночь, ворочаясь в кровати и считая тени на потолке.

Я думала о Мунго, о разрушенных палатах, о раненых, которым я могла бы помочь, если бы знала больше. И наутро я подала заявку.

Я не сказала Каспиану. Не потому что боялась его реакции — я скорее боялась, что если скажу ему раньше, он тут же возьмёт всё в свои руки: договорится с деканом, подготовит документы, и я снова стану чьей-то задачей, а не человеком, который сам выбирает свой путь. Я хотела убедиться, что это моё решение, что я делаю это не ради него и не вопреки ему, а просто потому что хочу этого сама. Приёмная комиссия ответила через две недели, и я замерла, не решаясь вскрыть письмо: пальцы дрожали так сильно, что я боялась порвать конверт. Когда я прочитала: «Мы рады сообщить вам о зачислении», я заплакала, и слёзы эти были горькими и сладкими одновременно — впервые после войны я плакала не от боли, а от чего-то похожего на надежду.

Я написала Гарри и Рону в тот же день. Сова улетела с длинным письмом, в котором я объясняла, что остаюсь в Австралии, что поступила в институт и буду учиться на целителя. «Я знаю, что это неожиданно, — писала я, — но я чувствую, что это правильно. Пожалуйста, поймите».

Гарри ответил на следующий день: «Я всегда знал, что ты кого‑то спасаешь. Даже когда спасаешь себя. Горжусь тобой». Я перечитала его письмо пять раз и впервые за несколько месяцев почувствовала, что не потеряла его — что наша дружба, выкованная в огне войны, всё ещё жива.

Джинни прислала сову через неделю. Без вопросов, без упрёков — просто: «Целитель Грейнджер. Звучит грозно. Я хочу знать всё — когда приедешь на каникулы, расскажешь. И если ты встретила кого-то — скажи мне. Я умею молчать». Я улыбнулась её письму и спрятала под подушку, рядом с запиской Каспиана.

Перечитывая слова Джинни, я пыталась не думать о том, почему Рон молчит. А жизнь шла своим чередом.

-

Каспиан узнал случайно — я оставила письмо о зачислении на столе в своей комнате в доме родителей, и он увидел его, когда зашёл утром. Я ждала вопросов, ждала, что он скажет: «Это слишком быстро», или «Ты уверена?», или «Ты останешься здесь ради меня или ради себя?» Но он просто посмотрел на письмо, потом на меня и улыбнулся той улыбкой, от которой у меня всё внутри переворачивалось.

— Ты будешь лучшим целителем, которого видел этот мир, — сказал он, подходя ко мне и целуя в лоб. — Я знал, что ты не умеешь просто сидеть на месте, и это одна из причин, почему я люблю тебя.

Вопрос «Ты не против?» замер у меня на губах. Он уже увлечённо рассказывал о том, как покажет мне лучшие библиотеки Сиднея, и я проглотила слова, утонув в его голосе, в его обещаниях, в его тепле. Он был так спокоен, так уверен, так нежен, и я не замечала, что он ни разу не спросил, хочу ли я этого, — он просто принял это как данность, как пункт в своём собственном плане, который он составил задолго до того, как я решила, что это моё самостоятельное решение.

-

Конец сентября в Австралии был тёплым — не летним, а каким-то золотым, когда воздух пахнет пыльцой и морем, а солнце не жжёт, а гладит кожу, оставляя на ней лёгкий, едва заметный загар. Я сидела на веранде с книгой, когда Каспиан приехал без предупреждения — он стоял у калитки с букетом полевых цветов, не магических, а настоящих, с корнями и землёй на стеблях.

— Я хочу, чтобы мы поехали на пляж, — сказал он. — Сегодня. Прямо сейчас.

Я последовала за ним. В те дни я делала это беспрекословно — без вопросов, без сомнений, даже не замечая, как растворяюсь в его решениях.

Он привёл меня на тот самый пляж, где мы сидели в первый раз, и волны набегали на песок с тем же мерным, успокаивающим ритмом, что и тогда. Закат разливал по небу золото и багрянец, и он смотрел на меня так, будто я была не просто женщиной, а целым миром, который он хотел исследовать до конца. В его руках была бархатная коробочка, и я не сразу поняла, что происходит — мысли путались, я думала о том, как пахнет воздух, как шумит океан, как его рука сжимает мою.

А потом он опустился на колено — на мокрый песок, на глазах у чаек и заката.

Сапфир, размером с ноготь моего мизинца, вспыхнул в закатных лучах, и этот ледяной блеск на секунду заставил меня замереть. Металл был обжигающе холодным, а кольцо, казалось, тяжелело с каждой секундой, будто пускало корни в мою кожу. Но я списала всё на дрожь от счастья — на тот электрический ток, который пробежал по всему телу.

— Выходи за меня, Гермиона, — сказал он, и я увидела, как блеснули его глаза. — Я не хочу прожить ни дня без тебя.

Я целовала его, чувствуя, как дрожат мои руки, как сердце колотится где-то в горле, как слёзы счастья застилают глаза. Он был спокоен, уверен, как всегда, и я говорила «да» снова и снова, пока слова не потеряли смысл.