Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Однажды в Лесу его настиг незнакомый запах. Запах явно принадлежал какому-то зверю, и этот зверь явно не был представлен Слепому. Это было как минимум интересно — не так много запахов здесь имели возможность поставить его в тупик.

Пройдя по следу пару десятков метров, он разочарованно фыркнул: запах исчез, как будто его источник просто взял и испарился, оставив после себя только остывающие, невнятные отголоски. Волчьи уши прижались к голове от раздражения. В Лесу так не бывает — следы не стираются сами собой. Запах может остынуть, если зверь убежал, может водить кругами, если зверь хорошо спрятался, этот же просто оборвался, как срезанный ножом.

Оборотень досадливо рыкнул и потрусил в чащу, временами принюхиваясь. Тщетно. Ничего, кроме обычных ароматов Леса, не тревожило его ноздрей.

* * *

Когда в следующий раз ему удалось вырваться в Лес — а в последнее время это случалось реже, чем ему бы хотелось, слишком уж напряженной становилась обстановка в Доме, требуя вожаческого пригляда — он внезапно застыл на середине прыжка, и спасенная мышка радостно юркнула под корни, избежав участи сгинуть в волчьей пасти.

Но Слепому стало вдруг не до мышки. Он снова учуял тот же запах: чужой, но не чуждый, а как будто будивший какие-то смутные предчувствия. Запах большого зверя. Не волка. Не собаки, не оборотня. Не топотуна, никакого другого из известных ему обитателей леса. Странный, интригующий запах: в нём почти не было лиственной прели Леса, тем паче — пыльной затхлости Дома, не веял он даже застарелыми кровью и страхом жертв, вечными спутниками хищника. Он пах… другим. Свежестью разреженного воздуха высокогорий, которых отродясь не водилось в Лесу. Камнем, нагретым слишком высоким солнцем. Приправленный тонким оттенком мускуса, тёплой шерсти и непоказной силы.

Закрутившись на месте в поисках направления следа, он краем глаза углядел мелькнувшую за исполинскими стволами тень. Черную и текучую, словно кусочек ночного тумана, занесенного в ясный полдень. Тень мелькнула и сгинула — кажется, вон в том направлении…

Слепой с мгновение постоял на месте, напрягая все органы чувств. Потом осторожно двинулся туда, где запах был гуще и где он заметил тень. Она, словно издеваясь, мелькнула снова, но уже с другой стороны.

В этот раз он успел разглядеть хвост. Длинный, черный и гибкий, он стегнул по кусту ракитника на берегу хиленького лесного ручья. Показалось, или на конце хвоста блеснуло что-то вроде шипа?..

Тень скользнула чуть дальше, приостановилась, словно дразнясь, и снова сорвалась в бег. Будто предлагая: поймай меня. Если сможешь.

Слепой оскалил клыки в хищной ухмылке и ринулся следом — уже в полную силу. Шесть лап мягко отталкивались от земли, не издавая почти никакого звука. Чего бы ни стоило — он поймает это странное создание. Он не мог его упустить.

И он не упустил.

С разгону он вылетел на лесную поляну, посреди которой возвышался старый, обветренный, с лысой безлесной верхушкой холм. И именно там, на самой маковке, чернела давешняя тень.

Нет, уже не тень. На фоне неба ясно вырисовывался силуэт: гибкий, изящный, словно египетские статуэтки богини Бастет, что проходили на уроках истории. После Сфинкс подробно описывал ему, как они выглядели на картинке в учебнике, а он раз за разом обводил зрячим пальцем выдавленный тупым карандашом по контуру рисунка абрис.

Такой же точно — только явно живой — сидел сейчас на плешивой верхушке холма, вытянувшись вверх, обняв задние лапы длинным, гибким, словно лиана, хвостом. На конце его опасно поблескивало странное навершие.

На миг шестиногий волк застыл у подножия холма, всматриваясь ввысь. Существо было красивым. В нем было что-то древнее и дикое, как часть самого Леса, и одновременно инородное и будящее любопытство. Что-то, что существовало задолго до того, как нога ли, лапа ли Слепого первый раз коснулась лесных мхов. Может быть — скользнула кощунственная мысль — до того, как эти мхи вообще появились.

Полный решимости свести с ним наконец знакомство, Слепой ринулся на холм.

Наверху его встретил только песчаный пятачок верхушки. Слегка примятый в форме больших, но мягких по очертаниям лап. Пока он пробирался вверх по покрытым перелесками склонам, он потерял вершину из виду, но был готов клясться всеми бусами Табаки: никто не спускался с холма. Даже по другой его стороне — он бы услышал, натренированный слух слепца, помноженный на звериную остроту чувств, уловил бы шорох движения. Но на вершине всё время было тихо. До тех самых пор, пока он, вывалив длинный красный язык, не выполз из окаймлявших пятачок кустов, отдуваясь, и не увидел всего лишь примятый песок да не учуял тающий в лесном воздухе отголосок запаха. Единственные свидетельства того, что существо ему не привиделось.

* * *

С тех пор прошел почти месяц. Новенький вожак Псов угробил уже третью летучую мышь, пытаясь добавить себе этим авторитета. Все, кроме Шестой, понимали: что-то грядет. Даже Неразумные волновались и плохо спали по ночам. Лорд угодил в Могильник. В общем, Хозяину Дома было не до частых прогулок в Лесу. Но это не значит, что он забыл.

Лес, как всегда, пришел неожиданно.

Вроде бы, ждешь его, ищешь, приманиваешь, а он напрыгивает на тебя из-за угла в тот самый миг, когда ты на чуточку отвлекся.

В первую секунду Лес оглушает Слепого множеством звуков. Так всегда бывает, когда чуть подзабудешь, что он такое — Лес. На контрасте с тишиной коридора — многоголосая симфония, неизбывная кантата жизни и смерти, поедающей, убегающей, спаривающейся и рассыпающейся в прах ежесекундно.

Потом — привычно, но каждый раз, как в первый — в слепых доселе глазах прорезался свет. Вышиб нежданную слезу из разом зажмуренных век, потом — утешил взор мягким зеленым полумраком. Предзакатный час в Лесу — что может быть прекраснее!

Еще потом, когда вместо субтильного парня на лесной мох ступили уже лапы оборотня, чуткий нос уловил его. То, за чем он пришел сюда. Запах. Он был где-то рядом, яркий, насыщенный, приправленный ноткой свежей, ещё теплой крови.

Слепой повел носом. А потом медленно двинулся вперед. На этот раз запах не исчезал, а четко вел его, словно… она ждала?..

Она ждала, стоя посреди лесной прогалины, придавив левой передней лапой к земле тушу упитанного топотуна. Тот был безапелляционно мертв: из его разорванной мощными когтями шеи ещё сочилась густая киноварь. Ее янтарные глаза большой кошки в упор, не отрываясь, смотрели на волка, пока он выходил из кустов и пересекал поляну.

Ни волк, ни, тем более, Слепой никогда не видел таких больших кошек: в холке она, может, и уступала ему, бывшему ростом с теленка, но самую малость, а в прыжке явно оказалась бы гораздо длиннее. Это не считая хвоста. Тот застыл над ее головой, поблескивая — теперь он различал ясно — жалом на манер скорпионьего, вроде того, что болтался в настойке Табаки, только увеличенного в сотню раз. Кошка-скорпион? Пантера-мантикора? Почему он вообще так уверенно решил, что это «она»?..

Волк медленно сделал несколько шагов, все ещё держась поодаль.

Она казалась разом и опасной, и завораживающей. Сила ее прекрасно считывалась по мощным лапам, по угадываемым под гладким мехом литым мускулам, по ядовито блестящему навершию хвоста. Ленивая грация и плавные обманчиво мягкие линии приковывали взгляд. Он не осмелился бы назвать её просто "бестией" или "зверем". Память настойчиво подкидывала другое, из учебника: богиня.

Богиня над своей добычей. Ему не хотелось проверять, кто из них победил бы, схлестнись они сейчас над поверженной тушей. Ему не хотелось с ней сражаться. Живот недвусмысленно подвело: запах свежего мяса напомнил ему, что в Доме он пропустил обед и, кажется, завтрак…

И он подошел. Осторожно, припадая на передние лапы. Так и не поняв, что его манило больше: любопытство или же голод, жалохвостая Бастет или одуряюще пахнущий топотун.

Пантера-скорпион глядела на крадущегося оборотня с сытым вниманием, не обнажая клыков, не издавая рыка, не взмахивая опасным хвостом.

Когда он приблизился почти вплотную, так, что их разделяла только туша несчастного травоядного, пантера чуть наклонила морду, и в голове у оборотня раздалось краткое и повелительное:

«Ешь»

Слепой замер. Он не ожидал, что она заговорит. Но слова пришли чётко и ясно: «Ешь». Предложением, от которого очень не хотелось отказываться. Он посмотрел на тушу топотуна — ещё тёплую, свежую… И его желудок предательски заурчал.

Пантера, тем временем, убрала лапу со спины животного, как бы уступая ему место и право первого укуса, и принялась якобы небрежно умываться, натирая черную голову предварительно облизанной лапой.

В момент, когда розовый шершавый язык проходился по подушечке снизу вверх, из мягких пальцев выходили трехдюймовые когти и тут же, спустя миг, прятались обратно. Таких у него не было. Вернее, его были не сильно хуже, тем более — целых шесть комплектов, но они были по-волчьи тупыми, хоть и твердыми. Эти же были — как крючья. Как боевые серпы.

«Остынет, — снова прокатилось в голове, хотя пантера ни на миг не прекратила своего занятия. — Дичь хороша парна́я».

И волк сдался. Наклонил голову и вцепился в тушу острыми зубами, чувствуя, как тёплая кровь растекается в рту с каждым новым рывком. Он больше не сопротивлялся своей второй природе. Это была добыча.

Пока волк ел… нет, пока волк жрал, пантера сидела рядом, наблюдая за процессом с живейшим исследовательским интересом. Можно было легко представить, как внутри себя она сама с собой делает ставки: поместится в волка весь топотун целиком, или тот прежде всё же лопнет от жадности?

«Вкусно?» — вступил в сознание ехидный вопрос.

Он вздрогнул. Он так растворился в животных инстинктах, что почти забыл про её существование. Волк медленно отстранился от туши, так и не выпустив из зубов большой кусок мяса. Повернул голову в её сторону...

И встретился с ней взглядом.

«Большое пожалуйста!», — плеснули смехом глаза пантеры, а потом она встала, неспешно потянулась на все четыре лапы и вальяжно направилась с поляны прочь, в чащу Леса.

Целую секунду Слепой просто смотрел ей вслед. Зубы его были всё ещё заняты мясом. Она вот так просто уходит? Подарила ему роскошную трапезу, отдала свою добычу... и уходит? Он спешно проглотил то, что помещалось в пасти, и рванул вслед за ней. Быстро.

На этот раз она не пряталась. Не скрывалась, не убегала, не играла с ним в поддавки. Когда он в три прыжка нагнал ее, чувствуя, как мешает ему отяжелевший набитый живот, она сидела у лесного ручейка и трогала лапой воду.

«Кто ты?!» — старательно подумал во всю «громкость» Слепой.

Он не знал, получится ли: раньше ему не на ком было проверить, говорят ли оборотни мысленно в Лесу, и могут ли их услышать. Он просто кинул этот вопрос, как мяч, как меч — и ждал, поймают ли. В этот миг он отринул негласное правило Дома: «никаких вопросов». Во-первых, они не были в Доме, во-вторых… да провались оно!

«Тварь», — раздалось в голове короткое, как удар когтя, так, что было понятно: это не просто ответ, которого могло не быть, это представление.

Пантера блеснула на него медью глаз, встряхнула намокшей конечностью — точь-в-точь как кошка, попавшая лапкой в лужу — и капли прицельно полетели ему в морду.

«Умойся, вожак, — добавила она. — Твой нос в крови».