Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Однажды в Лесу его настиг незнакомый запах. Запах явно принадлежал какому-то зверю, и этот зверь явно не был представлен Слепому. Это было как минимум интересно — не так много запахов здесь имели возможность поставить его в тупик.

Пройдя по следу пару десятков метров, он разочарованно фыркнул: запах исчез, как будто его источник просто взял и испарился, оставив после себя только остывающие, невнятные отголоски. Волчьи уши прижались к голове от раздражения. В Лесу так не бывает — следы не стираются сами собой. Запах может остынуть, если зверь убежал, может водить кругами, если зверь хорошо спрятался, этот же просто оборвался, как срезанный ножом.

Оборотень досадливо рыкнул и потрусил в чащу, временами принюхиваясь. Тщетно. Ничего, кроме обычных ароматов Леса, не тревожило его ноздрей.

* * *

Когда в следующий раз ему удалось вырваться в Лес — а в последнее время это случалось реже, чем ему бы хотелось, слишком уж напряженной становилась обстановка в Доме, требуя вожаческого пригляда — он внезапно застыл на середине прыжка, и спасенная мышка радостно юркнула под корни, избежав участи сгинуть в волчьей пасти.

Но Слепому стало вдруг не до мышки. Он снова учуял тот же запах: чужой, но не чуждый, а как будто будивший какие-то смутные предчувствия. Запах большого зверя. Не волка. Не собаки, не оборотня. Не топотуна, никакого другого из известных ему обитателей леса. Странный, интригующий запах: в нём почти не было лиственной прели Леса, тем паче — пыльной затхлости Дома, не веял он даже застарелыми кровью и страхом жертв, вечными спутниками хищника. Он пах… другим. Свежестью разреженного воздуха высокогорий, которых отродясь не водилось в Лесу. Камнем, нагретым слишком высоким солнцем. Приправленный тонким оттенком мускуса, тёплой шерсти и непоказной силы.

Закрутившись на месте в поисках направления следа, он краем глаза углядел мелькнувшую за исполинскими стволами тень. Черную и текучую, словно кусочек ночного тумана, занесенного в ясный полдень. Тень мелькнула и сгинула — кажется, вон в том направлении…

Слепой с мгновение постоял на месте, напрягая все органы чувств. Потом осторожно двинулся туда, где запах был гуще и где он заметил тень. Она, словно издеваясь, мелькнула снова, но уже с другой стороны.

В этот раз он успел разглядеть хвост. Длинный, черный и гибкий, он стегнул по кусту ракитника на берегу хиленького лесного ручья. Показалось, или на конце хвоста блеснуло что-то вроде шипа?..

Тень скользнула чуть дальше, приостановилась, словно дразнясь, и снова сорвалась в бег. Будто предлагая: поймай меня. Если сможешь.

Слепой оскалил клыки в хищной ухмылке и ринулся следом — уже в полную силу. Шесть лап мягко отталкивались от земли, не издавая почти никакого звука. Чего бы ни стоило — он поймает это странное создание. Он не мог его упустить.

И он не упустил.

С разгону он вылетел на лесную поляну, посреди которой возвышался старый, обветренный, с лысой безлесной верхушкой холм. И именно там, на самой маковке, чернела давешняя тень.

Нет, уже не тень. На фоне неба ясно вырисовывался силуэт: гибкий, изящный, словно египетские статуэтки богини Бастет, что проходили на уроках истории. После Сфинкс подробно описывал ему, как они выглядели на картинке в учебнике, а он раз за разом обводил зрячим пальцем выдавленный тупым карандашом по контуру рисунка абрис.

Такой же точно — только явно живой — сидел сейчас на плешивой верхушке холма, вытянувшись вверх, обняв задние лапы длинным, гибким, словно лиана, хвостом. На конце его опасно поблескивало странное навершие.

На миг шестиногий волк застыл у подножия холма, всматриваясь ввысь. Существо было красивым. В нем было что-то древнее и дикое, как часть самого Леса, и одновременно инородное и будящее любопытство. Что-то, что существовало задолго до того, как нога ли, лапа ли Слепого первый раз коснулась лесных мхов. Может быть — скользнула кощунственная мысль — до того, как эти мхи вообще появились.

Полный решимости свести с ним наконец знакомство, Слепой ринулся на холм.

Наверху его встретил только песчаный пятачок верхушки. Слегка примятый в форме больших, но мягких по очертаниям лап. Пока он пробирался вверх по покрытым перелесками склонам, он потерял вершину из виду, но был готов клясться всеми бусами Табаки: никто не спускался с холма. Даже по другой его стороне — он бы услышал, натренированный слух слепца, помноженный на звериную остроту чувств, уловил бы шорох движения. Но на вершине всё время было тихо. До тех самых пор, пока он, вывалив длинный красный язык, не выполз из окаймлявших пятачок кустов, отдуваясь, и не увидел всего лишь примятый песок да не учуял тающий в лесном воздухе отголосок запаха. Единственные свидетельства того, что существо ему не привиделось.

* * *

С тех пор прошел почти месяц. Новенький вожак Псов угробил уже третью летучую мышь, пытаясь добавить себе этим авторитета. Все, кроме Шестой, понимали: что-то грядет. Даже Неразумные волновались и плохо спали по ночам. Лорд угодил в Могильник. В общем, Хозяину Дома было не до частых прогулок в Лесу. Но это не значит, что он забыл.

Лес, как всегда, пришел неожиданно.

Вроде бы, ждешь его, ищешь, приманиваешь, а он напрыгивает на тебя из-за угла в тот самый миг, когда ты на чуточку отвлекся.

В первую секунду Лес оглушает Слепого множеством звуков. Так всегда бывает, когда чуть подзабудешь, что он такое — Лес. На контрасте с тишиной коридора — многоголосая симфония, неизбывная кантата жизни и смерти, поедающей, убегающей, спаривающейся и рассыпающейся в прах ежесекундно.

Потом — привычно, но каждый раз, как в первый — в слепых доселе глазах прорезался свет. Вышиб нежданную слезу из разом зажмуренных век, потом — утешил взор мягким зеленым полумраком. Предзакатный час в Лесу — что может быть прекраснее!

Еще потом, когда вместо субтильного парня на лесной мох ступили уже лапы оборотня, чуткий нос уловил его. То, за чем он пришел сюда. Запах. Он был где-то рядом, яркий, насыщенный, приправленный ноткой свежей, ещё теплой крови.

Слепой повел носом. А потом медленно двинулся вперед. На этот раз запах не исчезал, а четко вел его, словно… она ждала?..

Она ждала, стоя посреди лесной прогалины, придавив левой передней лапой к земле тушу упитанного топотуна. Тот был безапелляционно мертв: из его разорванной мощными когтями шеи ещё сочилась густая киноварь. Ее янтарные глаза большой кошки в упор, не отрываясь, смотрели на волка, пока он выходил из кустов и пересекал поляну.

Ни волк, ни, тем более, Слепой никогда не видел таких больших кошек: в холке она, может, и уступала ему, бывшему ростом с теленка, но самую малость, а в прыжке явно оказалась бы гораздо длиннее. Это не считая хвоста. Тот застыл над ее головой, поблескивая — теперь он различал ясно — жалом на манер скорпионьего, вроде того, что болтался в настойке Табаки, только увеличенного в сотню раз. Кошка-скорпион? Пантера-мантикора? Почему он вообще так уверенно решил, что это «она»?..

Волк медленно сделал несколько шагов, все ещё держась поодаль.

Она казалась разом и опасной, и завораживающей. Сила ее прекрасно считывалась по мощным лапам, по угадываемым под гладким мехом литым мускулам, по ядовито блестящему навершию хвоста. Ленивая грация и плавные обманчиво мягкие линии приковывали взгляд. Он не осмелился бы назвать её просто "бестией" или "зверем". Память настойчиво подкидывала другое, из учебника: богиня.

Богиня над своей добычей. Ему не хотелось проверять, кто из них победил бы, схлестнись они сейчас над поверженной тушей. Ему не хотелось с ней сражаться. Живот недвусмысленно подвело: запах свежего мяса напомнил ему, что в Доме он пропустил обед и, кажется, завтрак…

И он подошел. Осторожно, припадая на передние лапы. Так и не поняв, что его манило больше: любопытство или же голод, жалохвостая Бастет или одуряюще пахнущий топотун.

Пантера-скорпион глядела на крадущегося оборотня с сытым вниманием, не обнажая клыков, не издавая рыка, не взмахивая опасным хвостом.

Когда он приблизился почти вплотную, так, что их разделяла только туша несчастного травоядного, пантера чуть наклонила морду, и в голове у оборотня раздалось краткое и повелительное:

«Ешь»

Слепой замер. Он не ожидал, что она заговорит. Но слова пришли чётко и ясно: «Ешь». Предложением, от которого очень не хотелось отказываться. Он посмотрел на тушу топотуна — ещё тёплую, свежую… И его желудок предательски заурчал.

Пантера, тем временем, убрала лапу со спины животного, как бы уступая ему место и право первого укуса, и принялась якобы небрежно умываться, натирая черную голову предварительно облизанной лапой.

В момент, когда розовый шершавый язык проходился по подушечке снизу вверх, из мягких пальцев выходили трехдюймовые когти и тут же, спустя миг, прятались обратно. Таких у него не было. Вернее, его были не сильно хуже, тем более — целых шесть комплектов, но они были по-волчьи тупыми, хоть и твердыми. Эти же были — как крючья. Как боевые серпы.

«Остынет, — снова прокатилось в голове, хотя пантера ни на миг не прекратила своего занятия. — Дичь хороша парна́я».

И волк сдался. Наклонил голову и вцепился в тушу острыми зубами, чувствуя, как тёплая кровь растекается в рту с каждым новым рывком. Он больше не сопротивлялся своей второй природе. Это была добыча.

Пока волк ел… нет, пока волк жрал, пантера сидела рядом, наблюдая за процессом с живейшим исследовательским интересом. Можно было легко представить, как внутри себя она сама с собой делает ставки: поместится в волка весь топотун целиком, или тот прежде всё же лопнет от жадности?

«Вкусно?» — вступил в сознание ехидный вопрос.

Он вздрогнул. Он так растворился в животных инстинктах, что почти забыл про её существование. Волк медленно отстранился от туши, так и не выпустив из зубов большой кусок мяса. Повернул голову в её сторону...

И встретился с ней взглядом.

«Большое пожалуйста!», — плеснули смехом глаза пантеры, а потом она встала, неспешно потянулась на все четыре лапы и вальяжно направилась с поляны прочь, в чащу Леса.

Целую секунду Слепой просто смотрел ей вслед. Зубы его были всё ещё заняты мясом. Она вот так просто уходит? Подарила ему роскошную трапезу, отдала свою добычу... и уходит? Он спешно проглотил то, что помещалось в пасти, и рванул вслед за ней. Быстро.

На этот раз она не пряталась. Не скрывалась, не убегала, не играла с ним в поддавки. Когда он в три прыжка нагнал ее, чувствуя, как мешает ему отяжелевший набитый живот, она сидела у лесного ручейка и трогала лапой воду.

«Кто ты?!» — старательно подумал во всю «громкость» Слепой.

Он не знал, получится ли: раньше ему не на ком было проверить, говорят ли оборотни мысленно в Лесу, и могут ли их услышать. Он просто кинул этот вопрос, как мяч, как меч — и ждал, поймают ли. В этот миг он отринул негласное правило Дома: «никаких вопросов». Во-первых, они не были в Доме, во-вторых… да провались оно!

«Тварь», — раздалось в голове короткое, как удар когтя, так, что было понятно: это не просто ответ, которого могло не быть, это представление.

Пантера блеснула на него медью глаз, встряхнула намокшей конечностью — точь-в-точь как кошка, попавшая лапкой в лужу — и капли прицельно полетели ему в морду.

«Умойся, вожак, — добавила она. — Твой нос в крови».

Слепой не отшатнулся, когда холодные капли ударили в морду. Только моргнул — раз, другой — и медленно слизнул их, отдающие кровью, с носа. Он стоял неровно на скользком склоне, тяжесть недавно съеденного тянула вниз, лапы глубоко ушли в мягкую прибрежную глину. Лохматый хвост обозначил движение и замер, а уши навострились, уловив кое-что интересное.

Она сказала «вожак».

Значит, знала, кем он был там, за границей Леса. Или чуяла в нем Дом. Или просто видела так же ясно, как он — Изнанку.

«Тварь, — повторил он, отпечатывая каждое слово, точно след на лесной тропе — весомо и с оглядкой. — Имя как клеймо. Или как шутка. Ты исчезаешь, когда за тобой идут. И остаешься, когда тебя не зовут».

После всё же опустил морду к воде. Пока что не умываться — всего лишь посмотреть. Из ручья, раздробленный мелкой рябью, проступил не волк, не человек, а нечто между: шесть лап, слишком умные глаза с зеленым огнем на дне, вооруженная пасть, помнящая звуки речи.

Сел прямо в грязь, открывая бок и горло разом — жестом отсутствия намерения. Повернул в ее сторону голову, глядя чуть мимо, цепляя лишь краем зрения. Продолжил спокойно:

«Ты… вписана в Лес. Как будто он знал тебя раньше меня».

Кончик черного опасного хвоста чуть шелохнулся, волк проводил его взглядом.

«Я Слепой, — представился он наконец. — И я не спрашиваю просто так».

Он помолчал, давая воде бормотать вместо него, и только потом небрежно, почти лениво спросил:

«Зачем ты меня накормила, Тварь?»

Пантера склонила голову набок, что придало ее… лицу?! слегка насмешливое выражение. Шевельнула круглыми ушками. Сказала-подумала:

«Потому что мне есть до тебя дело?»

В ее мысленной интонации сквозил вопрос, но сама фраза вопросом не была. Она была ответом.

Оборотень дернул ухом.

«Есть дело» — это звучало… слишком по-человечески и слишком по-домашнему для Леса.

Выигрывая время, он снова сунулся к ручью и теперь таки умылся, потирая нос правой передней лапой — обстоятельно, степенно, как истинный зверь, негадолго принимающий конкуренцию у водопоя. Вода стекала по шерсти, смывая воспоминания о топотуне и всякое прочее — лишнее для разговора. А когда поднял морду, посмотрел на неё уже прямо.

«Дело» — это когда хотят получить, — его внутренний голос звучал размеренно. — Или удержать. Ты не взяла ничего. Ты дала. И ушла»

Хвост его опять качнулся. Собачьи хвосты призывают обычно к игре, кошачьи говорят о раздражении, оборотень же шевельнул им, просто ставя зарубку на память о некоей важной мысли.

«Значит, либо ты ошиблась, — продолжил он, шагнув к ней ближе без того, чтобы вступить на запретное. — Либо у тебя ко мне не «дело». В Лесу так делают только по двум причинам, Тварь. Когда признают равного — или когда проверяют, кто перед ними».

Пантера молчала, выжидательно и дерзко глядя на него золотыми глазами. Черные волчьи ноздри коротко, отрывисто втянули воздух с запахом мокрой псины.

«Я не люблю, когда меня проверяют, — закончил Слепой свою мысль. — Но иногда — терплю»

«Некрасиво сомневаться, когда вполне уверен, — фыркнула Тварь, сопровождая свои «слова». — Зачем бы мне проверять тебя, м?»

Она поднялась со своего места, прошла в каком-то дюйме от него — так, что шерстинки их на миг соприкоснулись, родив колкий внезапный ток по всей шкуре, и неторопливо скрылась в Лесу. Опять.

«До встречи, вожак!» — пронесся в голове ее ироничный голос.

Слепой остался стоять, чувствуя, как гаснут остатки искр, затерявшись в мышцах и нервах. Думая, что капризный и гордый Лес, заставлявший его порой часами себя улещивать, прежде чем позволить войти, не шелохнул и листиком на её уход.

«Уверенность, — уронил он про себя и себе, — обычно нуждается в подтверждении».

Вовне прокатилось лишь низкое негромкое рычание, ушедшее в мох, в корни, в волглую землю. Ничто из этого ему предсказуемо не ответило. Он, собственно, и не надеялся.

Развернувшись, волк медленно потрусил прочь — не за ней. Пока нет. Но в шагах его проклюнулось что-то новое: вкрадчивое, значительное и задумчивое.

«До встречи». Лес не забывал таких встреч.

И он — тоже.

* * *

Следующей ночью Слепой снова был в Лесу. И ещё следующей — снова. Точнее, ночь была в Доме, который он покидал, так как только ночью дела Дома могли отпустить вожака. На Изнанке бывали когда ночь, а когда и день, то солнце, то дождь, мелко сеющийся сквозь сито широких листьев, но не было запаха, не было голоса, не было присутствия.

Долго, вечность. Наверное, целую неделю. Оказалось, что в неделю прекрасно укладывается вечность — и ещё остается запасец на вторую.

Зачем он опять и опять, раз за разом оказывается здесь, он не до конца признавался даже себе. Он… ждал?

Ждать — слишком обросшее смыслами слово, как носок под кроватью — пылью и паутиной. Он просто не уходил. А там уж будет как будет.

* * *

И вот однажды, когда вторая вечность спешила подвинуть к стенке первую, Слепой снова вошел в Лес. Было едва пополудни, когда солнце пробивает даже густую крону деревьев. Свет ложился на шерсть тёплыми неровными пятнами. Полдень здесь был обманчив: слишком много тени, слишком много укрытий для того, что не желает быть найденным.

Шестиногий волк вышел на знакомую тропу и остановился. Не принюхивался, водя чутким носом по ветру — это было бы слишком явно. Не высматривал следов на податливом мху, не пытался звать ни волчьим, ни внутренним голосом. Он просто был, давая шанс отозваться. Что-по подсказывало: если она здесь — она знает, что он здесь тоже.

Оборотень сел, подобрав под себя многочисленные лапы, хвост улёгся вороным серпом. На нос упал солнечный зайчик, заставив губу сморщиться, обнажив клыки.

Лес чаще всего требовал действий: разведка, охота, бегство, обход местности, что считаешь своей. Редкий покой же бывал либо сытым, либо усталым. Слепой сидел неподвижно, собранный и сторожкий, и это было странно и непривычно.

*

Он не смог бы определить, что появилось первым: запах или ощущение. Наверное, одновременно, хотя раньше он сказал бы, что этого не бывает.

Не успел он, унюхав знакомую волну, поводить головой из стороны в сторону, определяя направление, как сверху, с ветки дерева, под которым он сидел, метнулась черная молния. Мягко, обманчиво легко.

И слишком внезапно. Лес полон внезапностей, но обычно не для Слепого.

Ее появление было… неожиданно. Словно она взялась из ниоткуда. Даже Ходокам, как и самому Слепому, нужны были хотя бы пару мгновений, несколько шагов, подменяющих одну реальность другой. Тварь же явилась сразу.

Спрыгнула с ветки, в полете зацепив его по холке мягкой лапой с убранными когтями. Как будто обозначая: хотела бы — лежал бы, как тот топотун. Или сообщая: ты водишь!..

Волк вскинулся, рефлекторно ощетинив загривок, хлестнул хвостом по земле, взвиваясь на ноги — весь, как взведенный курок.

«Догонишь?» — резко ворвалось в его разум, прокатившись там от края до края биллиардным шаром.

Тварь припала перед ним на передние лапы, изогнув атласное туловище, взмахнула смертоносным хвостом. Янтарные глаза сверкнули лукаво и вызывающе. В следующий миг она спружинила вверх и сорвалась на бег, явно приглашая последовать за собой, включиться в игру, правила которой известны каждому в Лесу: догоняй или убегай. Не затем, зачем догоняют и убегают лесные жители, а словно бы понарошку. Но вызов был вполне взаправдашним.

Слепой дал ей фору в полтора вздоха, прежде чем броситься следом. Таковы были правила игры, что она предложила, а он понял и принял. Таков был этот забег — продолжение оборванного разговора. Он сделал для себя это допущение, переступил на месте, готовясь.

А потом — сорвался.

Земля уносилась назад упругими толчками, шесть лап работали слаженно, не растрачивая силу почем зря, но теперь без всяких уступок. Слепой держал дистанцию, как натянутую жилу, позволяя Твари чувствовать себя ведомой и ведущей одновременно. Не загонял, как водится у волчьей породы — шёл ровно так, чтобы она знала: он в игре.

Лес расступался, смазанный, проносился мимо, ветви плетьми охаживали бока, запахи вспыхивали и гасли, но оборотень держал один-единственный — её.

Ты выбрала, — проносилось в мозгу так же стремительно, как деревья мимо. — Ты выбрала.

*

Тварь явно дурачилась: виртуозно лавировала между замшелых стволов, пропускала поваленные под брюхом в прыжке, подпрыгивала и отталкивалась в полете задними лапами наискось от разлетающейся щепками коры.

Погоня длилась недолго. Он был быстр, очень быстр. Но пантера была быстрее. Волки хороши на длинных дистанциях, гоня и изматывая добычу до полного изнеможения. Кошка же, хоть большая, хоть малая — прирожденный спринтер. На десяток миль ее не бы не хватило, как волка, но их и не понадобилось.

Лес всегда слушал Слепого, но ее он словно слушался. На каком-то из прыжков она вылетела из Леса — прямо посреди поля, утыканного остовами бурьянов. Всего в десятке-другом шагов от просевших ступеней крыльца, ведущих на дощатую рассохшуюся веранду.

Эту веранду, как и всё остальное немногое, что он мог бы назвать своим, дал ему Лес. Лес вынянчил его, подарил ему новую шкуру, сильные лапы и зрячие глаза. Лес давал ему кров и пищу, утешал, убаюкивал, учил и лечил. Лес проводил его на изнаночные дороги — впервые, и на одной из них для него, бездомного-серодомного оборотня, нашелся дом: с деревянной верандой и откуда-то постоянно берущимся кофе.

И вот сегодня Лес подставил Слепому подножку, явно сыграв не на его стороне. Десяток шагов, три прыжка для пантеры.

Два, потому что перед третьим она замерла на миг и обернулась, не в силах удержаться от зрелища: волк только и исключительно в Лесу, Слепой вылетел из-под его кромки с разгону, не ожидая, что он кончится так резко.

Лес всегда кончался и начинался резко — без опушек, робких кустарников, сразу вздымаясь стеной или отступая, словно перевернутая страница. Но никогда он не кончался вот так, возле самого его дома, возникнув посреди поля, на котором его сосед разводил сусликов.

Выплюнув из себя Слепого, Лес исчез, а Слепой кубарем покатился по полю, лишившись в прыжке трети конечностей, шерсти, клыков и хвоста. Цепляя сухие травинки на и без того взлохмаченные волосы. Одетый исключительно в них.