Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Однажды в Лесу его настиг незнакомый запах. Запах явно принадлежал какому-то зверю, и этот зверь явно не был представлен Слепому. Это было как минимум интересно — не так много запахов здесь имели возможность поставить его в тупик.

Пройдя по следу пару десятков метров, он разочарованно фыркнул: запах исчез, как будто его источник просто взял и испарился, оставив после себя только остывающие, невнятные отголоски. Волчьи уши прижались к голове от раздражения. В Лесу так не бывает — следы не стираются сами собой. Запах может остынуть, если зверь убежал, может водить кругами, если зверь хорошо спрятался, этот же просто оборвался, как срезанный ножом.

Оборотень досадливо рыкнул и потрусил в чащу, временами принюхиваясь. Тщетно. Ничего, кроме обычных ароматов Леса, не тревожило его ноздрей.

* * *

Когда в следующий раз ему удалось вырваться в Лес — а в последнее время это случалось реже, чем ему бы хотелось, слишком уж напряженной становилась обстановка в Доме, требуя вожаческого пригляда — он внезапно застыл на середине прыжка, и спасенная мышка радостно юркнула под корни, избежав участи сгинуть в волчьей пасти.

Но Слепому стало вдруг не до мышки. Он снова учуял тот же запах: чужой, но не чуждый, а как будто будивший какие-то смутные предчувствия. Запах большого зверя. Не волка. Не собаки, не оборотня. Не топотуна, никакого другого из известных ему обитателей леса. Странный, интригующий запах: в нём почти не было лиственной прели Леса, тем паче — пыльной затхлости Дома, не веял он даже застарелыми кровью и страхом жертв, вечными спутниками хищника. Он пах… другим. Свежестью разреженного воздуха высокогорий, которых отродясь не водилось в Лесу. Камнем, нагретым слишком высоким солнцем. Приправленный тонким оттенком мускуса, тёплой шерсти и непоказной силы.

Закрутившись на месте в поисках направления следа, он краем глаза углядел мелькнувшую за исполинскими стволами тень. Черную и текучую, словно кусочек ночного тумана, занесенного в ясный полдень. Тень мелькнула и сгинула — кажется, вон в том направлении…

Слепой с мгновение постоял на месте, напрягая все органы чувств. Потом осторожно двинулся туда, где запах был гуще и где он заметил тень. Она, словно издеваясь, мелькнула снова, но уже с другой стороны.

В этот раз он успел разглядеть хвост. Длинный, черный и гибкий, он стегнул по кусту ракитника на берегу хиленького лесного ручья. Показалось, или на конце хвоста блеснуло что-то вроде шипа?..

Тень скользнула чуть дальше, приостановилась, словно дразнясь, и снова сорвалась в бег. Будто предлагая: поймай меня. Если сможешь.

Слепой оскалил клыки в хищной ухмылке и ринулся следом — уже в полную силу. Шесть лап мягко отталкивались от земли, не издавая почти никакого звука. Чего бы ни стоило — он поймает это странное создание. Он не мог его упустить.

И он не упустил.

С разгону он вылетел на лесную поляну, посреди которой возвышался старый, обветренный, с лысой безлесной верхушкой холм. И именно там, на самой маковке, чернела давешняя тень.

Нет, уже не тень. На фоне неба ясно вырисовывался силуэт: гибкий, изящный, словно египетские статуэтки богини Бастет, что проходили на уроках истории. После Сфинкс подробно описывал ему, как они выглядели на картинке в учебнике, а он раз за разом обводил зрячим пальцем выдавленный тупым карандашом по контуру рисунка абрис.

Такой же точно — только явно живой — сидел сейчас на плешивой верхушке холма, вытянувшись вверх, обняв задние лапы длинным, гибким, словно лиана, хвостом. На конце его опасно поблескивало странное навершие.

На миг шестиногий волк застыл у подножия холма, всматриваясь ввысь. Существо было красивым. В нем было что-то древнее и дикое, как часть самого Леса, и одновременно инородное и будящее любопытство. Что-то, что существовало задолго до того, как нога ли, лапа ли Слепого первый раз коснулась лесных мхов. Может быть — скользнула кощунственная мысль — до того, как эти мхи вообще появились.

Полный решимости свести с ним наконец знакомство, Слепой ринулся на холм.

Наверху его встретил только песчаный пятачок верхушки. Слегка примятый в форме больших, но мягких по очертаниям лап. Пока он пробирался вверх по покрытым перелесками склонам, он потерял вершину из виду, но был готов клясться всеми бусами Табаки: никто не спускался с холма. Даже по другой его стороне — он бы услышал, натренированный слух слепца, помноженный на звериную остроту чувств, уловил бы шорох движения. Но на вершине всё время было тихо. До тех самых пор, пока он, вывалив длинный красный язык, не выполз из окаймлявших пятачок кустов, отдуваясь, и не увидел всего лишь примятый песок да не учуял тающий в лесном воздухе отголосок запаха. Единственные свидетельства того, что существо ему не привиделось.

* * *

С тех пор прошел почти месяц. Новенький вожак Псов угробил уже третью летучую мышь, пытаясь добавить себе этим авторитета. Все, кроме Шестой, понимали: что-то грядет. Даже Неразумные волновались и плохо спали по ночам. Лорд угодил в Могильник. В общем, Хозяину Дома было не до частых прогулок в Лесу. Но это не значит, что он забыл.

Лес, как всегда, пришел неожиданно.

Вроде бы, ждешь его, ищешь, приманиваешь, а он напрыгивает на тебя из-за угла в тот самый миг, когда ты на чуточку отвлекся.

В первую секунду Лес оглушает Слепого множеством звуков. Так всегда бывает, когда чуть подзабудешь, что он такое — Лес. На контрасте с тишиной коридора — многоголосая симфония, неизбывная кантата жизни и смерти, поедающей, убегающей, спаривающейся и рассыпающейся в прах ежесекундно.

Потом — привычно, но каждый раз, как в первый — в слепых доселе глазах прорезался свет. Вышиб нежданную слезу из разом зажмуренных век, потом — утешил взор мягким зеленым полумраком. Предзакатный час в Лесу — что может быть прекраснее!

Еще потом, когда вместо субтильного парня на лесной мох ступили уже лапы оборотня, чуткий нос уловил его. То, за чем он пришел сюда. Запах. Он был где-то рядом, яркий, насыщенный, приправленный ноткой свежей, ещё теплой крови.

Слепой повел носом. А потом медленно двинулся вперед. На этот раз запах не исчезал, а четко вел его, словно… она ждала?..

Она ждала, стоя посреди лесной прогалины, придавив левой передней лапой к земле тушу упитанного топотуна. Тот был безапелляционно мертв: из его разорванной мощными когтями шеи ещё сочилась густая киноварь. Ее янтарные глаза большой кошки в упор, не отрываясь, смотрели на волка, пока он выходил из кустов и пересекал поляну.

Ни волк, ни, тем более, Слепой никогда не видел таких больших кошек: в холке она, может, и уступала ему, бывшему ростом с теленка, но самую малость, а в прыжке явно оказалась бы гораздо длиннее. Это не считая хвоста. Тот застыл над ее головой, поблескивая — теперь он различал ясно — жалом на манер скорпионьего, вроде того, что болтался в настойке Табаки, только увеличенного в сотню раз. Кошка-скорпион? Пантера-мантикора? Почему он вообще так уверенно решил, что это «она»?..

Волк медленно сделал несколько шагов, все ещё держась поодаль.

Она казалась разом и опасной, и завораживающей. Сила ее прекрасно считывалась по мощным лапам, по угадываемым под гладким мехом литым мускулам, по ядовито блестящему навершию хвоста. Ленивая грация и плавные обманчиво мягкие линии приковывали взгляд. Он не осмелился бы назвать её просто "бестией" или "зверем". Память настойчиво подкидывала другое, из учебника: богиня.

Богиня над своей добычей. Ему не хотелось проверять, кто из них победил бы, схлестнись они сейчас над поверженной тушей. Ему не хотелось с ней сражаться. Живот недвусмысленно подвело: запах свежего мяса напомнил ему, что в Доме он пропустил обед и, кажется, завтрак…

И он подошел. Осторожно, припадая на передние лапы. Так и не поняв, что его манило больше: любопытство или же голод, жалохвостая Бастет или одуряюще пахнущий топотун.

Пантера-скорпион глядела на крадущегося оборотня с сытым вниманием, не обнажая клыков, не издавая рыка, не взмахивая опасным хвостом.

Когда он приблизился почти вплотную, так, что их разделяла только туша несчастного травоядного, пантера чуть наклонила морду, и в голове у оборотня раздалось краткое и повелительное:

«Ешь»

Слепой замер. Он не ожидал, что она заговорит. Но слова пришли чётко и ясно: «Ешь». Предложением, от которого очень не хотелось отказываться. Он посмотрел на тушу топотуна — ещё тёплую, свежую… И его желудок предательски заурчал.

Пантера, тем временем, убрала лапу со спины животного, как бы уступая ему место и право первого укуса, и принялась якобы небрежно умываться, натирая черную голову предварительно облизанной лапой.

В момент, когда розовый шершавый язык проходился по подушечке снизу вверх, из мягких пальцев выходили трехдюймовые когти и тут же, спустя миг, прятались обратно. Таких у него не было. Вернее, его были не сильно хуже, тем более — целых шесть комплектов, но они были по-волчьи тупыми, хоть и твердыми. Эти же были — как крючья. Как боевые серпы.

«Остынет, — снова прокатилось в голове, хотя пантера ни на миг не прекратила своего занятия. — Дичь хороша парна́я».

И волк сдался. Наклонил голову и вцепился в тушу острыми зубами, чувствуя, как тёплая кровь растекается в рту с каждым новым рывком. Он больше не сопротивлялся своей второй природе. Это была добыча.

Пока волк ел… нет, пока волк жрал, пантера сидела рядом, наблюдая за процессом с живейшим исследовательским интересом. Можно было легко представить, как внутри себя она сама с собой делает ставки: поместится в волка весь топотун целиком, или тот прежде всё же лопнет от жадности?

«Вкусно?» — вступил в сознание ехидный вопрос.

Он вздрогнул. Он так растворился в животных инстинктах, что почти забыл про её существование. Волк медленно отстранился от туши, так и не выпустив из зубов большой кусок мяса. Повернул голову в её сторону...

И встретился с ней взглядом.

«Большое пожалуйста!», — плеснули смехом глаза пантеры, а потом она встала, неспешно потянулась на все четыре лапы и вальяжно направилась с поляны прочь, в чащу Леса.

Целую секунду Слепой просто смотрел ей вслед. Зубы его были всё ещё заняты мясом. Она вот так просто уходит? Подарила ему роскошную трапезу, отдала свою добычу... и уходит? Он спешно проглотил то, что помещалось в пасти, и рванул вслед за ней. Быстро.

На этот раз она не пряталась. Не скрывалась, не убегала, не играла с ним в поддавки. Когда он в три прыжка нагнал ее, чувствуя, как мешает ему отяжелевший набитый живот, она сидела у лесного ручейка и трогала лапой воду.

«Кто ты?!» — старательно подумал во всю «громкость» Слепой.

Он не знал, получится ли: раньше ему не на ком было проверить, говорят ли оборотни мысленно в Лесу, и могут ли их услышать. Он просто кинул этот вопрос, как мяч, как меч — и ждал, поймают ли. В этот миг он отринул негласное правило Дома: «никаких вопросов». Во-первых, они не были в Доме, во-вторых… да провались оно!

«Тварь», — раздалось в голове короткое, как удар когтя, так, что было понятно: это не просто ответ, которого могло не быть, это представление.

Пантера блеснула на него медью глаз, встряхнула намокшей конечностью — точь-в-точь как кошка, попавшая лапкой в лужу — и капли прицельно полетели ему в морду.

«Умойся, вожак, — добавила она. — Твой нос в крови».

Слепой не отшатнулся, когда холодные капли ударили в морду. Только моргнул — раз, другой — и медленно слизнул их, отдающие кровью, с носа. Он стоял неровно на скользком склоне, тяжесть недавно съеденного тянула вниз, лапы глубоко ушли в мягкую прибрежную глину. Лохматый хвост обозначил движение и замер, а уши навострились, уловив кое-что интересное.

Она сказала «вожак».

Значит, знала, кем он был там, за границей Леса. Или чуяла в нем Дом. Или просто видела так же ясно, как он — Изнанку.

«Тварь, — повторил он, отпечатывая каждое слово, точно след на лесной тропе — весомо и с оглядкой. — Имя как клеймо. Или как шутка. Ты исчезаешь, когда за тобой идут. И остаешься, когда тебя не зовут».

После всё же опустил морду к воде. Пока что не умываться — всего лишь посмотреть. Из ручья, раздробленный мелкой рябью, проступил не волк, не человек, а нечто между: шесть лап, слишком умные глаза с зеленым огнем на дне, вооруженная пасть, помнящая звуки речи.

Сел прямо в грязь, открывая бок и горло разом — жестом отсутствия намерения. Повернул в ее сторону голову, глядя чуть мимо, цепляя лишь краем зрения. Продолжил размеренно:

«Ты… вписана в Лес. Как будто он знал тебя раньше меня».

Кончик черного опасного хвоста чуть шелохнулся, волк проводил его взглядом.

«Я Слепой, — представился он наконец. — И я не спрашиваю просто так».

Он помолчал, давая воде бормотать вместо него, и только потом небрежно, почти лениво бросил

«Зачем ты меня накормила, Тварь?»

Пантера склонила голову набок, что придало ее… лицу?! слегка насмешливое выражение. Шевельнула круглыми ушками. Сказала-подумала:

«Потому что мне есть до тебя дело?»

В ее мысленной интонации сквозил вопрос, но сама фраза вопросом не была. Она была ответом.

Оборотень дернул ухом.

«Есть дело» — это звучало… слишком пугающе-тепло для Дома и слишком по-домашнему для Леса.

Выигрывая время, он снова сунулся к ручью и теперь таки умылся, потирая нос правой передней лапой — обстоятельно, степенно, как истинный зверь, негадолго принимающий конкуренцию у водопоя. Вода стекала по шерсти, смывая воспоминания о топотуне и всякое прочее — лишнее для разговора. А когда поднял морду, посмотрел на неё уже прямо.

«Дело» — это когда хотят получить, — перекроил он смысл её фразы на более привычный лад. — Или удержать. Ты не взяла ничего. Ты дала. И ушла»

Хвост его опять качнулся. Собачьи хвосты призывают обычно к игре, кошачьи говорят о раздражении, оборотень же шевельнул им, просто ставя зарубку на память о некоей важной мысли.

«В Лесу так делают только по двум причинам, Тварь, — продолжил он, шагнув к ней ближе без того, чтобы вступить на запретное. — Когда признают равного — или когда проверяют, кто перед ними».

Пантера молчала, выжидательно и дерзко глядя на него золотыми глазами. Черные волчьи ноздри коротко, отрывисто втянули воздух с запахом мокрой псины.

«Я не люблю, когда меня проверяют, — закончил Слепой свою мысль. — Но иногда — терплю»

«Некрасиво сомневаться, когда вполне уверен, — фыркнула Тварь, сопровождая свои «слова». — Зачем бы мне проверять тебя, м?»

Она поднялась со своего места, прошла в каком-то дюйме от него — так, что шерстинки их на миг соприкоснулись, родив колкий внезапный ток по всей шкуре, и неторопливо скрылась в Лесу. Опять.

«До встречи, вожак!» — пронесся в голове ее ироничный голос.

Слепой остался стоять, чувствуя, как гаснут остатки искр, затерявшись в мышцах и нервах. Думая, что капризный и гордый Лес, заставлявший его порой часами себя улещивать, прежде чем позволить войти, и сам зачастую решавший, когда выставить его обратно, не шелохнул и листиком на её уход.

«Уверенность, — уронил он про себя и себе, — обычно нуждается в подтверждении».

Вовне прокатилось лишь низкое негромкое рычание, ушедшее в мох, в корни, в волглую землю. Ничто из этого ему предсказуемо не ответило. Он, собственно, и не надеялся.

Развернувшись, волк медленно потрусил прочь — не за ней. Пока нет. Но в шагах его проклюнулось что-то новое: вкрадчивое, значительное и задумчивое.

«До встречи». Лес не забывал таких встреч.

И он — тоже.

* * *

Следующей ночью Слепой снова был в Лесу. И ещё следующей — снова. Точнее, ночь была в Доме, который он покидал, так как только ночью дела Дома могли отпустить вожака. На Изнанке бывали когда ночь, а когда и день, то солнце, то дождь, мелко сеющийся сквозь сито широких листьев, но не было запаха, не было голоса, не было присутствия.

Долго, вечность. Наверное, целую неделю. Оказалось, что в неделю прекрасно укладывается вечность — и ещё остается запасец на вторую.

Зачем он опять и опять, раз за разом оказывается здесь, он не до конца признавался даже себе. Он… ждал?

Ждать — слишком обросшее смыслами слово, как носок под кроватью — пылью и паутиной. Он просто не уходил. А там уж будет как будет.

* * *

И вот однажды, когда вторая вечность спешила подвинуть к стенке первую, Слепой снова вошел в Лес. Было едва пополудни, когда солнце пробивает даже густую крону деревьев. Свет ложился на шерсть тёплыми неровными пятнами. Полдень здесь был обманчив: слишком много тени, слишком много укрытий для того, что не желает быть найденным.

Шестиногий волк вышел на знакомую тропу и остановился. Не принюхивался, водя чутким носом по ветру — это было бы слишком явно. Не высматривал следов на податливом мху, не пытался звать ни волчьим, ни внутренним голосом. Он просто был, давая шанс отозваться. Что-по подсказывало: если она здесь — она знает, что он здесь тоже.

Оборотень сел, подобрав под себя многочисленные лапы, хвост улёгся вороным серпом. На нос упал солнечный зайчик, заставив губу сморщиться, обнажив клыки.

Лес чаще всего требовал действий: разведка, охота, бегство, обход местности, что считаешь своей. Редкий покой же бывал либо сытым, либо усталым. Слепой сидел неподвижно, собранный и сторожкий, и это было странно и непривычно.

*

Он не смог бы определить, что появилось первым: запах или ощущение. Наверное, одновременно, хотя раньше он сказал бы, что этого не бывает.

Не успел он, унюхав знакомую волну, поводить головой из стороны в сторону, определяя направление, как сверху, с ветки дерева, под которым он сидел, метнулась черная молния. Мягко, обманчиво легко.

И слишком внезапно. Лес полон внезапностей, но обычно не для Слепого.

Ее появление было… неожиданно. Словно она взялась из ниоткуда. Даже Ходокам, как и самому Слепому, нужны были хотя бы пару мгновений, несколько шагов, подменяющих одну реальность другой. Тварь же явилась сразу.

Спрыгнула с ветки, в полете зацепив его по холке мягкой лапой с убранными когтями. Как будто обозначая: хотела бы — лежал бы, как тот топотун. Или сообщая: ты водишь!..

Волк вскинулся, рефлекторно ощетинив загривок, хлестнул хвостом по земле, взвиваясь на ноги — весь, как взведенный курок.

«Догонишь?» — резко ворвалось в его разум, прокатившись там от края до края биллиардным шаром.

Тварь припала перед ним на передние лапы, изогнув атласное туловище, взмахнула смертоносным хвостом. Янтарные глаза сверкнули лукаво и вызывающе. В следующий миг она спружинила вверх и сорвалась на бег, явно приглашая последовать за собой, включиться в игру, правила которой известны каждому в Лесу: догоняй или убегай. Не затем, зачем догоняют и убегают лесные жители, а словно бы понарошку. Но вызов был вполне взаправдашним.

Слепой дал ей фору в полтора вздоха, прежде чем броситься следом. Таковы были правила игры, что она предложила, а он понял и принял. Таков был этот забег — продолжение оборванного разговора. Он сделал для себя это допущение, переступил на месте, готовясь.

А потом — сорвался.

Земля уносилась назад упругими толчками, шесть лап работали слаженно, не растрачивая силу почем зря, но теперь без всяких уступок. Слепой держал дистанцию, как натянутую жилу, позволяя Твари чувствовать себя ведомой и ведущей одновременно. Не загонял, как водится у волчьей породы — шёл ровно так, чтобы она знала: он в игре.

Лес расступался, смазанный, проносился мимо, ветви плетьми охаживали бока, запахи вспыхивали и гасли, но оборотень держал один-единственный — её.

Ты выбрала, — проносилось в мозгу так же стремительно, как деревья мимо. — Ты выбрала.

*

Тварь явно дурачилась: виртуозно лавировала между замшелых стволов, пропускала поваленные под брюхом в прыжке, подпрыгивала и отталкивалась в полете задними лапами наискось от разлетающейся щепками коры.

Погоня длилась недолго. Он был быстр, очень быстр. Но пантера была быстрее. Волки хороши на длинных дистанциях, гоня и изматывая добычу до полного изнеможения. Кошка же, хоть большая, хоть малая — прирожденный спринтер. На десяток миль ее не бы не хватило, как волка, но их и не понадобилось.

Лес всегда слушал Слепого, но ее он словно слушался. На каком-то из прыжков она вылетела из Леса — прямо посреди поля, утыканного остовами бурьянов. Всего в десятке-другом шагов от просевших ступеней крыльца, ведущих на дощатую рассохшуюся веранду.

Эту веранду, как и всё остальное немногое, что он мог бы назвать своим, дал ему Лес. Лес вынянчил его, подарил ему новую шкуру, сильные лапы и зрячие глаза. Лес давал ему кров и пищу, утешал, убаюкивал, учил и лечил. Лес проводил его на изнаночные дороги — впервые, и на одной из них для него, бездомного-серодомного оборотня, нашелся дом: с деревянной верандой и откуда-то постоянно берущимся кофе.

И вот сегодня Лес подставил Слепому подножку, явно сыграв не на его стороне. Десяток шагов, три прыжка для пантеры.

Два, потому что перед третьим она замерла на миг и обернулась, не в силах удержаться от зрелища: волк только и исключительно в Лесу, Слепой вылетел из-под его кромки с разгону, не ожидая, что он кончится так резко.

Лес всегда кончался и начинался резко — без опушек, робких кустарников, сразу вздымаясь стеной или отступая, словно перевернутая страница. Но никогда он не кончался вот так, возле самого его дома, возникнув посреди поля, на котором его сосед разводил сусликов.

Выплюнув из себя Слепого, Лес исчез, а Слепой кубарем покатился по полю, лишившись в прыжке трети конечностей, шерсти, клыков и хвоста. Цепляя сухие травинки на и без того взлохмаченные волосы. Одетый исключительно в них.

Мир взбрыкнул и опрокинулся, когда тело, в момент оказавшееся вновь человеческим, слишком неловким, слишком хлипким для такого падения, полетело наземь.

Он много лет топтал волчьими лапами Лес, множество раз превращался. И всё равно всякий раз превращение обратно, даже не столь резкое, било под дых: мгновение назад — пластика зверя, текучесть, сила без усилия, и вот уже снова угловатость и уязвимость, чересчур открытая миру. Особенно — рядом с ней.

Слепой медленно выпрямился — вставали и после худшего, не беда. Ударился он не сильно, привыкший группироваться ещё со времен драк Чумных Дохляков и доведший это искусство до абсолюта в волчьей шкуре. К тому же, к боли Слепой всегда относился достаточно равнодушно, принимая ее как данность — и порой изрядно пугая Сфинкса кровавыми следами по всей ванной изрезанных где-то на Изнанке ног.

Теперь дело было вовсе не в ушибах. Отдаленным, сквозящим детскими обидами фоном скользнуло: его поймали. Не в ловушку, но в положение.

Гораздо больше его занимало, когда он собрал ноги-руки в кучу и поднялся с земли, что пантера всё ещё пантера, в то время как он ожидаемо оказался на своих-двоих. Чужая и невозможная в этом месте, слишком живая для поля, слишком лесная для дома.

Та, что проследив за эпичным кувырком, подобралась для последнего прыжка, взлетела на широкие перила… а приземлилась на них уже кто-то совсем другая.

Тонкая черная фигура: тканевая вытертая жилетка нараспашку, вся увешанная цепочками, расшитая по краю нагрудных карманов проржавевшими патронами в качестве декора. Вычурный навесной замок круглой формы, с затейливой вязью символов, спускающийся на цепи на манер ожерелья к самому вырезу черной майки в облипку. Черные же широкие штаны со множеством карманов, заправленные в высокие ботинки с металлическими вставками на носах. Черные волосы — не такие, как у него самого, глухого ночного цвета, а будто бы с медными искорками на волнах. В них тоже что-то блестит: шайбочки? Гайки? Колечки от ключей?

Опершись спиной на вертикальную балку, согнув одну ногу в колене и утвердив на досках тяжелый шнурованный ботинок, она сидела на его перилах, будто имела на это полное право, и в зеленом взгляде ее плясали черти, пока четко очерченные губы выговаривали ироничные фразы, приглашая его в его же собственный дом.

— Не стой у порога, заходи. Прости, что я без стука, — улыбка ещё больше подчеркнула высокие скулы, очертаниями снова вызвавшие смутные ассоциации с Древним Египтом. — Угостишь даму кофе?

— Ты… — начал он и осекся.

Голос каркнул хрипло и несолидно, будто Лес забрал с собой не только шерсть, но и часть уверенности. Слепой кашлянул, призывая к порядку связки, помнившие рык, и повторил уже ровно:

— Ты знаешь, куда бежишь. И знаешь, чей это порог.

Не торопясь подходить ближе, он так и остался стоять, где поднялся — голый, костлявый, обжигающе-зрячий, пристально глядя на неё снизу вверх. Выждал, пока сказанное уляжется, и добавил — тем самым тоном, который хорошо был знаком каждому в Доме: негромким, шелестящим, но которому обычно не перечат:

— В Лесу так не принято.

— А мы и не в Лесу, Слепой, — сверкнула улыбкой, почти оскалом Тварь. Короткие, уже вполне человеческие клычки ее были развернуты немного боком, что выделяло их в ряду зубов и напоминало о пантере даже теперь. — Пригласишь войти?

Слепой чуть склонил голову набок, жестом, в котором ещё угадывался волк.

— Вопрос не в том, приглашу ли, — произнёс он наконец, неспешно направляясь к ступеням. Остановился сбоку от нее, отделенный широкой несущей балкой. — А в том, зачем тебе это.

Миновал проем и ступил на шаг дальше, оставляя ее за спиной. Дряхлые половицы скрипнули под босой ступней. Снова обернувшись к ней, добавил будто бы между делом:

— И зачем ты решила, что имеешь право спрашивать.

— Затем, что я хочу кофе, а он у тебя точно есть. И затем, что тебе интересно, — последнее она просто констатировала, как данность. И удивительно метко попадала в точку. — А право на Изнанке каждый имеет ровно на то, на что посягает иметь. Ты ведь тоже не купил этот домишко у маклера, а просто пришел — и стал здесь быть. И у тебя есть кофе.

Тварь спрыгнула с перил и встала с ним вровень на дощатом полу веранды — почти одного роста, если считать с подошвой тяжелых ботинок. Очень близко — ещё чуть-чуть и коснется.

Слепой усмехнулся самым краешком длинногубого рта, лишь наметив движение лицевых мышц.

— Кофе есть. Это ты угадала. И да, — снова не стал он отрицать очевидное, — мне интересно. Но ты путаешь две вещи, Тварь.

Имя он произнес, как привычную Домовскую кличку. Скользнул взглядом по её лицу — цепко, почти профессионально, как смотрят на сложный механизм или незнакомое оружие. Задержался на клыках и хищной улыбке.

— Я не посягал. Я остался. Это разные глаголы. Лес меня сюда привёл, — его тихий голос звучал почти доверительно. — И потом отошёл в сторону, испытывая, выживу ли. А вот ты как раз просто пришла.

Слепой отступил в сторону, освобождая проход — чётким недвусмысленным жестом.

— Заходи. Раз уж решила посягнуть.

И, уже поворачиваясь к тому углу веранды, где у него было оборудовано что-то вроде кухни, бросил через плечо:

— Но кофе — не валюта. И интерес — не пропуск.

Тварь обошла Слепого, почти коснувшись локтем, но именно что почти, и уселась на один из двух табуретов, вытянув на линялой клеенке тонкие загорелые руки. Смерила его с ног до головы ироническим выразительным взглядом:

— Ты поразительно серьезен для человека без штанов.

Он опустил взгляд — бегло, просто фиксируя сей неоспоримый факт, — потом снова поднял глаза на нее.

— Штаны — вещь наживная, — ответил он ровно, задетый ее репликой, но не так, как она, возможно, рассчитывала.— А серьёзность — врождённая.

Добавил, словно расставляя на доске фигуры для только начавшейся партии:

— К тому же, я у себя. А ты — нет.

Пошарив в углу между второй, пустующей табуреткой и обрешеткой веранды, Слепой извлек трепаные, затрапезного вида джинсы и, стоя спиной, натянул их. Раньше ему никогда не было важно, что на нем надето — и надето ли вообще хоть что-то. Теперь, минимально облачившись, он почувствовал себя более защищенным.

— Кофе в зеленой банке. Джезва на плите, — снова развернувшись, указал он. — Кружки, — тут он как будто на секунду смешался, брякнул, наклонившись, железной низенькой дверкой под кухонной столешницей, — в сейфе.

Вынырнул, прибавил с едва заметной усмешкой:

— Если ищешь повод остаться — это он. А штаны… — пожал он худыми плечами. — Не первый раз Лес решает, без чего я могу обойтись.

— Забавно, что про «остаться» говорит тот, кто скачет между тремя мирами и двумя шкурами, — беззлобно фыркнула Тварь. — Я полагала, что это слово отсутствует в твоем активном словаре. В моем — присутствует, но отдает чем-то созвучным слову «якорь», если не «вериги». Оставаться можно, когда ясно где, с кем и зачем. А главное — когда больше идти некуда, — последнее слово она подчеркнула, со значением глянув на Слепого.

— Слово есть, — отозвался он медленно. — Просто не так часто используется. Якоря же хороши тем, что держат. И плохи тем же самым.

— Что до прав, свобод и посягательств, — подняла брови Тварь. — За тобой должок: я поделилась с тобой добычей и теперь рассчитываю как минимум на толику хозяйского гостеприимства, а не на руководство «Сделай сам». К тому же, — копируя его тон, поддразнила она, — я в душе не представляю, как включается твоя плитка.

Слепой глянул на нее остро, внимательно, подошёл к плите, щёлкнул рычажком, наполнил и поставил на конфорку джезву. Всё — скупыми экономными движениями, словно делал это далеко не первый год. Не глядя на то, чем заняты его руки, словно они привыкли совершать всё сами.

— Ты права, за добычу обычно платят, — выверенно потянулся за жестянкой, щедро отмерил бурого порошка. Не оборачиваясь, веско прибавил: — Особенно если её отдали добровольно.

— Так ведь и я тебя не на большой дороге граблю, — ответила Тварь, глухо брякнув потревоженными патронами и доставая из нагрудного кармашка жилетки порядком измятую пачку.

Необычную, и пахло ее содержимое тоже странно: что-то вишневое, с ноткой шоколада. В изнаночном городе, Чернолесе, Слепой таких никогда в продаже не видел. В Доме он в принципе не видел, какие надписи красовались на пачках состайников. Просто брал первую подвернувшуюся и курил. Но запах от них всегда был другой. Без всякой вишни.

— Будешь? — протянула открытую пачку Слепому Тварь.

Перед тем, как он взял сигарету, длинные, бледные, поразительно самостоятельные пальцы на секунду задержались у края пачки, точно пытаясь считать ее историю через касание. Не отсюда, — сообщали все органы чувств. Не из Чернолеса, не из Дома, не из Наружности — вообще не отсюда.

Вынутую сигарету Слепой положил на край стола, точно отсроченное, но важное обещание, кивнул перед тем, как опять повернуться к плитке:

— Буду. Но позже. Сначала кофе.

Священнодействие над джезвой продолжилось. В точно отмеренный момент снять, за миг до того, как темная лава переберется через края. Поставить обратно, когда кофейный вулкан успокоится. Снова снять… И всё это, будто не задействуя в процессе самого Слепого, который, тем временем говорил:

— Ты быстро считаешь долги, Тварь. Стало быть, привыкла брать своё. А насчёт «больше идти некуда» — здесь это редко правда. Чаще — просто не хочется.

За годы слепоты его руки приобрели практически автономию, научившись прекрасно справляться со всеми задачами на ощупь и память.

— Приготовление кофе как вид искусства… — оставив его слова висеть в воздухе, протянула Тварь, с видимым удовольствием наблюдая за его отточенными движениями.

— Это просто привычка, — сказал он, окончательно отставляя джезву с конфорки и извлекая из своего тайника две разномастные кружки. — Когда не видишь, начинаешь доверять порядку.

И добавил, ставя одну из них перед ней, поймав ее взгляд зрачками в зрачки:

— Он редко подводит.

— Благодарю, — качнула ресницами Тварь, принимая подношение. — Прекрасный кофе! — добавила она после первого глотка. — Крепкий, как настойки Птичьего Папы.

Слепой почти не изменился в лице при ее словах, только брови чуть заметно дрогнули, доказывая, что он услышал.

— Я варю так, как будто впереди дорога, — ответил он, словно ни в чем не бывало. Но последняя фраза расставила всё по своим местам. — Или разговор.

Тварь хмыкнула, взяв сигарету в зубы, защелкала зажигалкой. Раз, другой… Только искры и ничего больше.

— Зар-раза, — досадливо рокотнула она.

Слепой честно отвел пару секунд на упрямство, после чего протянул руку:

— Дай.

Зажигалка легла ему в ладонь. Зрячие пальцы повертели её, примеряясь, а потом коротко щёлкнули колесиком. Пламя вырвалось тот час же — длинным алчным языком. Слепой аккуратно поднёс его к сигарете Твари, прикрывая ладонью от несуществующего ветра.

— Не зараза она, — сказал он, возвращая зажигалку. — Просто любит, когда с ней без спешки.

Тварь удивленно-одобрительно, хоть и не отпуская ироничной улыбки, приподняла брови, когда он в два счета укротил её огниво. Сейчас, из-под отстраненно-отчужденного обличья, каким он прикрывался всё это время, выглянул истинный Слепой. И говорил он явно не только о зажигалке. Она позволила этим выводам отразиться в глазах — а там уж его дело, прочтет или не прочтет. С удовольствием затянулась, выпуская к деревянному потолку вишневый дым.

— Сразу видно истинного Вожака. Способного приручить даже зажигалку. И да, о долгах… Спрашивай!

Он слегка прижмурился, будто ловил не сами слова, а что-то между ними, запутавшееся в дыме — сладковатом, тёплом: вишня и что-то ещё, тёмное, с горчинкой. Почти как в Лесу после дождя.

— Ты пришла ко мне не из-за кофе, — начал он негромко. — И не из-за мяса. Кофе — это предлог. Мясо — жест. Здесь нечасто тратят время из прихоти, а ты тратишь его на меня.

Он приложился к кружке, поставил ее обратно. Всё это — не отпуская её взгляд.

— Значит, либо ты чего-то хочешь. Либо уже решила, что я — часть дороги.

Тишина длиною в глоток.

— И вот это… — уголок его рта снова дрогнул, — интереснее любого долга.

— Легко тратить то, в чём нет недостатка, — пожала плечами Тварь. Замок на груди шевельнулся, зацепившись за вырез майки. Она его не поправляла. — И, разумеется, даже это не стоило бы тратить «просто так». Что касается последней твоей сентенции… к чему выбирать только что-то одно? Выбор ограничивает, не находишь?

Под обтянутыми ребрами где-то глубоко прокатился еле заметный смешок.

— Выбор не ограничивает. Он оголяет. Показывает, от чего первее ты готов отказаться.

Взгляд его зацепился за замок, как тот прежде цеплялся за ткань. Дольше, чем то позволяли бы приличия, учитывая его месторасположение.

— В Лесу выбор прост: бежишь или спишь, нападаешь или прячешься — всё честно. А здесь… — едва заметно повёл плечом Слепой, — здесь можно трепаться за кофе почти ни о чём.

Он подался вперёд, уперев острые локти в стол, сокращая дистанцию, но ещё не вторгаясь на ее территорию. Снова вперил пристальные, требовательные глаза в те, что напротив.

— «И то, и другое» — пусть так. Тогда скажи мне, Тварь, если я — часть дороги… то ты идёшь мимо — или со мной?

Он сказал это так, будто ответ был необязателен: просто опустил вопрос на стол, как ещё одну кружку кофе, завиток вишневого дыма или ещё что-то, столь же необременительное, сколь и неотменимое.

Она фыркнула, тряхнув волосами. Железячки, вплетенные в них, зазвенели.

— Не слишком ли ты спешишь, Вожак? И не думаешь ли, что ответ может сильно зависеть от тебя?

Слепой откинулся назад к спинке стула, возвращая прежнее расстояние, но глаз не отвел — просто взгляд стал спокойнее, тяжелее.

— Я иду своим шагом. Если кому-то кажется, что это быстро — значит, он долго стоял. И да, — уронил он, помолчав, — от меня, конечно, зависит. Постоянно слишком многое зависит от меня, будь оно неладно. Но порой случается, что решаю не я. Например, ты уже здесь. И ты не ушла, хотя могла. Так что ответ на твоей совести, а я просто уточняю условия, — уголок рта у него опять чуть вздернулся. — Я не держу. Но и мимо меня не проходят бесследно.

— Мог бы попробовать, — со сдержанным вызовом глядя ему в глаза, ответила Тварь. Зелеными — в серые. — След же оставляет всё: волчья лапа, тупой гвоздь на бумаге, белый кораблик в красном озере, клинок в ночи…

Он не отвёл взгляд, хоть где-то на дне что-то дрогнуло, как неверный весенний лед.

— Белый кораблик, — голос был ровен; слишком, пожалуй, ровен даже для него, — оставляет след не на озере. На человеке. Тупой гвоздь не режет, а вдавливает на века.

Паучьи пальцы на столешнице сжались, будто вспоминая движение, но захват их был слишком широким для всего лишь гвоздя.

— А клинок, — дернул он кадыком, — не всегда поднимают, чтобы убить. Иногда — чтобы не забывать, как убили.

Вот теперь его взгляд прянул в сторону — на секунду, не больше. В сторону Леса, которого здесь не было, но который всегда ощущался рядом.

— Ты зовешь меня вожаком. Ты якобы невзначай обронила про Большую Птицу. Ты слишком многое знаешь о Доме и… обо мне при том, что ты не оттуда: я не чувствую в тебе Дом. Ты говоришь так, будто шла по моим следам. Или стояла там, где они обрывались.

Он не спрашивал «откуда ты знаешь» или «кто ты такая на самом деле». В Доме быстро отучаются кидаться такими вопросами, а он был в Доме давно — так давно, что почти не помнил уже ничего, кроме.

Он задал другой вопрос — тот, что имел самое большее значение сейчас:

— Ты пришла потоптаться на этих следах — или добавить ещё один?

Тем же до мурашек спокойным голосом, берегущим под собой тот самый лёд, который знает, что его уже ломали.

Она выдерживает его взгляд. Испытующий, с чем-то большим и неспокойным, плещущимся на дне. Она смотрит твердо, но в то же время мягко. Она видит, как что-то похожее на живую недотопленную надежду пытается выбраться из-подо льда. Надежду, у которой в груди — две разверстые раны, из которых лезет серая шерсть.

Кажется, что они сидят так, напротив друг друга, за одним столом, связанные взглядом, уже не первую вечность.

Тварь, не глядя, не разрывая контакт, тушит сигарету в кофейной жестянке, играющей роль пепельницы. Медленно — не крадучись, не охотясь, не боясь, а заранее декларируя намерения, давая возможность отступить — протягивает по столу руку и кладет теплую сухую ладонь поверх его почти сжатого кулака.

— Зачем же «ещё один»? — голос её — низкие, тихие кошачьи перекаты. — Совершенно другой, если ты позволишь. Не мне — себе.

И Слепой не убирает свою. В первые мгновения его пальцы продолжают хвататься за что-то невидимое, а потом медленно, словно нехотя разжимаются, допуская внутрь.

Взгляд его бродит по исцарапанной скатерти, избегая зацепить соединенных рук даже краем. Когда же он снова вздымается — в серых радужках не ледяное панно и не крошево трескающихся торосов. Там плещется то, что бывает подо льдом по весне: тёмная, холодная, больше не скованная вода. Ладонь его раскрывается до конца, пальцы приходят в движение, а когда замирают, оказываются поверх ее — легко, как мотыльковые крылышки.

В следующем за этим молчании хороводом проносятся шершавые шепчущие стены Дома и холодное навсегда молчащее лицо Лося, полные жизни деревья Леса и уставшая древесина веранды, гладкость стального лезвия и лишенный покрова череп уже-не-Кузнечика. Следы, которые не смывает ни вода, ни время.

— Я не умею наполовину, — говорит он, втыкая в неё взгляд, как пресловутый гвоздь, и серые глаза темны от распахнутых внутрь зрачков. — И легко — тоже. Ты в праве являться и уходить по своему разумению. Но если ты кладёшь руку сюда… — он едва заметно сжимает пальцы. — Я это запомню.

Он смотрел на нее — и впервые не видел в ее глазах насмешки, колючей, как проволочки у нее в волосах. Как и у него больше не было льда.

Ее взгляд был темным, тягучим, он словно засасывал куда-то внутрь зрачка, где, как в пятом измерении, таилось слишком многое. Знание, понимание, сила, усталость от этой силы, живые искры, как огни далеких костров, что сулят долгое путешествие.

Длящееся молчание на веранде не угнетало. Оно было… уютным. Не давящим, не торопящим. Родным. Совсем как со Сфинксом, когда они ещё молчали об одном.

Наконец она нарушила его, сказав просто:

— Я знаю.

Ее ответ звучал не вызовом, не небрежением, а так, будто она и правда знала. Знала о нем, знала его, знала многое, не всё из чего легко обратить в слова.

— Если будет невмоготу, просто позови меня.

Она коротко сжала их переплетенные пальцы, словно скрепляя какое-то невысказанное обещание. Затем поднялась, оперлась руками о перила позади табуретов и столика, и, одним слитным движением перебросив себя на ту сторону, сиганула прочь.

На пыльную землю двора ее ботинки так и не ступили. Она исчезла мгновенно, как и не было. Оставив после себя только остаток вишневого дыма в душном воздухе, подаренную сигарету на краю стола и медленно тающее ощущение тепла на ладони.

*

Слепой остался сидеть, не шелохнувшись. Только когда воздух над верандой окончательно выровнялся, а вишнёвый запах превратился в воспоминание, он медленно разжал пальцы, глядя на свою пустую ладонь.

Взял сигарету, так и лежащую на краю стола. Но не полез за спичками, просто покрутил в пальцах, ощупывая по всей длине. Потом аккуратно положил обратно — на отведенное ей теперь место.

Поднялся, смерил шагами веранду, ластящуюся к босым ногам нагретыми досками. Остановился у перил, опершись на них в том месте, где она их перескочила. Прислушался к пришедшим вослед звукам слабым затихающим отголоскам, отдающим в чужое и теплое.

— Если будет невмоготу… — тихо начал и не договорил.

Впервые за долгое время веранда не казалась пустой.

Теперь Слепой чаще бывал в своем домике, чем в Лесу.

Садился на табурет, разворачиваясь на нем боком, чтобы в поле зрения попалало поле, уходящее в горизонт — поле, посреди которого так внезапно однажды появился Лес. Заваривал крепкий до вязкости на языке кофе. Молча курил. И думал, каждый раз думал: это уже невмоготу или нет? А теперь? А сегодня?

* * *

Что такое по-настоящему невмоготу, он понял одной стылой ночью, когда Помпей, напыщенный и амбициозный вожак Шестой, по его воле взял и перестал жить.

Он не раздумывал тогда, посреди круга, сжимая заветный, освященный кровью его названного отца нож. Не раздумывал и после, держа лицо перед стаями, пришедшими увидеть триумф вожака.

Он знал, что так было нужно. Что, какова бы ни оказалась плата, не допустит повторения того, что случилось на прошлый выпуск. Не в его смену. Не тогда, когда у него на руках — весь Дом. На руках, испачканных в крови Помпея. На зрячих, ни разу не дрогнувших руках.

Он знал, что он прав. Но почему же тогда так паршиво?!

*

Он сбежал от всего. От ошеломленного заблёванного Курильщика, от торжествующего Табаки, от молча — опять молча! — не одобряющего Сфинкса, от всей Четвертой, от Дома.

Он так и не зажег на веранде свет, хотя даже нашарил в тайнике свечки и выложил их на стол. Не сварил кофе. Даже не подкурил сигарету, так и держа ее между тонких продрогших пальцев. Сел на ступени крыльца, ссутулившись, будто желая стать меньше в мире, который снова казался слишком громок.

Прав он был. Слепой знал это так же ясно, как когда-то знал, куда ставить ногу на чердачной лестнице Дома, чтобы одна из перекладин не оторвалась с концами. Знал — и всё равно чувствовал, что внутри словно что-то сместилось, выходя из пазов, как та самая чертова ступень.

— Невмоготу, — сказал он вслух хрипло, будто проверяя, что прячется между буквами. Слово отозвалось пустотой.

В Доме сейчас гасли голоса, уходила в трещины пола кровь, укладывались спать те, кого он защитил — и кто никогда не спросит, какой ценой. Здесь же были только ночь, поле и Лес, который не приходил, потому что его не звали.

Слепой поднял голову. Поле темнело, растворяясь в темном нигде, и в том месте, где когда-то резануло реальность, ничего, кроме пустоты, не было. Слишком правильной пустоты.

Он закрыл глаза. И позволил себе то, чего не позволял там, среди стаи.

— Тварь, — позвал он. Негромко, не особенно рассчитывая на ответ.

Он не знал, придёт ли она. Не знал, может ли вообще звать.

Он просто знал, что если сейчас не сказать этого имени — дальше будет только тише и холоднее. Он сидел на ступенях в ватной глухой темноте, с сигаретой между пальцев, ощущавшейся почему-то ножом. И ждал.

*

И она пришла. Тихо появилась возле веранды будто из ниоткуда, села на ступеньку выше него, позволила его сгорбленной спине опереться о ее колени.

В этот раз на ней не было армейских штанов и тяжелых ботинок. Кажется, это было платье — скользкая тонкая материя, ощущаемая голыми лопатками, как шелк. Свитер, заляпанный кровью, он скинул с себя ещё в ванной Дома, откуда не мешкая отправился в свой второй дом.

Молча, она протянула руки к его плечам, с легким усилием — не потому, что он сопротивлялся, а потому, что немного закостенел в своей неудобной позе — разогнула, распрямила скорчившийся позвоночник. Прижала к своим ногам, облитым текучим шелком, по всей длине. Отклонила нечесаную черноволосую голову назад, запрокидывая, укладывая себе на колени. И по-прежнему молча принялась перебирать спутанные пряди, зарываясь пальцами, усиливая нажим на затылке и у висков. Слова сейчас были лишними, слишком острыми, слишком прямыми. Они бы резали там, где и без того всё было смётано наспех.

В первый миг, когда темная фигура появилась на темном фоне, Слепой напрягся — по-волчьи, как напружинивается зверь, чуя кого-то рядом. Но мигом позже узнал. И позволил себе откинуться, когда чужие колени приняли его вес уверенно и осторожно. Сначала чуть-чуть. Потом — всё сильнее. Пока не понял, что больше не держит себя. Что спина упирается в неё полностью, чувствуя по краям холод платья, напитанного ночным воздухом, а в центре, где хребет касался обернутых тканью ног — рельефность живого тепла. Что голова затылком почти утыкается ей в живот, как будто нашла свое исконное место, о котором он слишком долго не знал. Что дыхание, неровное, рваное, вылетает уже само — сильнее и резче, но без контроля за каждым выдохом или вдохом.

Когда она запустила руки в волосы, он выдохнул что-то среднее между рыком и всхлипом, словно разом скинув с себя большую, грязную, едва подъемную ношу. Это чувствовалось чем-то большим, чем ласка: ниткой в кривой игле, прямо сейчас сшивающей воедино норовящие расползтись части: лесного оборотня, домовского вожака, хладнокровного убийцу, интернатского сироту.

Он тоже молчал. Потому что если бы открыл рот — из него вывалилось бы комком слишком многое: вызов Помпея и его кровь, молчание Сфинкса и ликующий визг Табаки, ноша, которую нельзя скинуть, даже если очень хочется. Всё это сейчас оседало внутри ржавыми хлопьями, просило выхода — но не в виде слов.

И тогда она запела. Тихо-тихо, глубоким и словно нездешним голосом, идущим из глубины веков — тягучую, щемящую сердце мелодию со странными, звучными и незнакомыми ни одному языку словами:

Ai! laurië lantar lassi súrinen,

yéni únótimë ve rámar aldaron!

Yéni ve lintë yuldar avánier

mi oromardi lisse-miruvóreva

Andúnë pella, Vardo tellumar

nu luini yassen tintilar i eleni

ómaryo airetári-lírinen…*

Внутри у него что-то сжалось, стоило ей запеть. Слова узнавались чем-то глубже, чем память, как узнаешь нехоженую, вроде, дорогу, если она взаправду твоя. Голос — древний, бездонный — не утешал впрямую, но окутывал мягким покровом, ложась первым снегом на озимь.

Под веками жглось непривычное. Из ослабившей хватку руки выпала и покатилась вниз по ступенькам так и не скуренная сигарета. Сама же рука медленно, почти неуверенно, нащупала край ступеньки и остановилась, утвердившись на подобии опоры. Ржавые хлопья, норовившие превратиться в жаждущий воли комок, оседали куда-то на дно. Где уже хранились, присыпанные пеплом, один бой и один нож: другой бой, тот же самый нож, другой, совершенно другой он.

Она склонилась над ним — волосы тёмной волной упали по сторонам от его лица, словно закрывая, пряча от мира, от всех миров, сколько ни есть. Нынче в них ничего не блестело, не звенело, не брякало. Нынче они струились, как ночной ветер, неся с собой запах Леса с легким оттенком вишни.

И ее губы легко коснулись его тонких обветренных губ. Как будто забирая из него горечь. Как будто отпирая замки. Как будто снимая давно ставшую привычной повязку, под которой всё это время не заживало. Как будто имели на это право.

Слепой медленно выдохнул. Кажется, первый раз с тех пор, как зазвучала песня. Рука отлепилась от досок, сама собой медленно поднялась вверх — пока не коснулась внешним краем ладони всё ещё склоненного над ним лица, теплой бархатной кожи, как бы убеждаясь в его подлинности.

Мир не рухнул. Наоборот: замки с тихим звоном щёлкнули.

Его рука была холодной — даже в таком невесомом касании, какое он себе позволил. И всё же в этом было тепло. Тепло первого весеннего луча, скользящего по ледяным сугробам, предвещающего неминуемую капель.

— Ты поступил, как вожак, — тихо, тем же низким, словно заговаривающим раны голосом, произнесла Тварь, одной рукой всё так же перебирая его волосы, а другой накрывая и удерживая его пальцы возле своей щеки. — Теперь проводи его, как человек. Он был частью твоей большой стаи, хоть никогда и не узнал об этом. Оплачь его, если можешь. Сегодня можно. И сегодня не страшно плакать. Страшнее — когда нет слёз…

Слепой по-звериному вздрогнул, когда ее слова проникли вглубь до костей. Имя не прозвучало. И всё равно встало между ними — тяжёлое, тёмное, уже не живое, но ещё не отпущенное.

Его пальцы, всё ещё холодные, слабо дрогнули под её рукой, наконец раскрывая ладонь до конца. Точно выпуская что-то, что до этой поры держали.

— Я не умею… по-человечески, — хрипло ответил он.

Комок внутри подступил к горлу, давая себя распознать. Слепой не помнил уже, как это бывает. Дом никогда не видал его слёз, а Лес порой слышал лишь волчий вой, как в ту ночь, когда нынешний нож поднимался тоже.

Внезапно он понял, что это именно то, что билось комком, но никак не могло выбраться наружу. Что так и не выбралось, если бы…

Если бы не тепло колен, не закрывшие его пологом волосы, не песня, не слова, не…

Глаза его медленно закрылись, под веки выскочил и стал разматываться клубок: ропот круга, замершего в ожидании; тяжелая поступь сильного, полного жизни тела; запах железа в ладони, нагретая рукоять; шелест Изнанки, привычно подставившей плечо — стреноживая время, возвращая глаза; горячие капли на руках, на шее, на лице, густые, вязкие, красные даже на ощупь. И ледяное спокойствие, пришедшее прежде, чем он заступил в круг, и треснувшее только под теплыми пальцами Твари.

Плечи судорожно дрогнули — раз, другой. Он стиснул челюсти, будто хотел удержать это внутри, как удерживал всё и всегда. Но сегодня — не вышло. Или не стало нужным.

Сперва короткий, сорванный вдох. Потом ещё один. Потом по вискам вниз покатилось — тихое, горячее, без всхлипов, рыданий, заламывания рук. Просто текло, упрямо и бескомпромиссно, заливая талой водой разошедшийся трещиной лёд. Просто впитывалось в черную нагретую ткань.

— Прости, — сказал он ей, небу, стае, ножу, себе. И тому безымянному, что уже не нависал темной тенью, а тоже таял, уходя в сухую жадную землю.

Тварь больше не говорила, только сместилась на ступеньку ниже, сев с ним плечом к плечу. Обняла и молчала, пока он выплачет из себя эту ночь.

Когда он иссяк, над полем уже розовела полоска рассвета. Заря окрасила лицо Слепого, маскируя его всегдашнюю, а нынче особенную бледность. Заря плясала в устремленных вдаль поверх его плеча глазах Твари.

Слепой успел позабыть, каково это: молчать с кем-то об одном.

_____________

* Тварь поет старинную песню на квенья, известную как «Namárië» («Прощай»). И нет, она не эльф. Просто любит средиземский фольклор.

Утро вступало в свои права, унося то, что возможно только ночью.

Слепой медленно втянул посвежевший прозрачный воздух, так же медленно выдохнул и только тогда понял, что дышать стало легко — кажется, впервые с того самого момента, как он шагнул в переполненный ожиданием зал. Без отмеренных от головы приказов, как было сначала, без рывков и стиснутых челюстей, как стало потом.

Он не шевелился, точно любое движение могло спугнуть это эфемерное равновесие: рассвет, тишину, чужое плечо рядом. Молчал, потому что любое сказанное сейчас слово звучало бы фальшью, а всё настоящее успело случиться без них. Глядел через расцветающее красками поле куда-то за горизонт. Берёг недоверчиво чувство некоей завершенности, хрупкое, как яичная скорлупа.

Долго — солнце успело всползти над далекой дорогой полностью, прежде чем он наконец сменил позу, слегка наклонившись вперед, уперся в колени локтями, провел ладонями по лицу, стирая остатки засохшей, как слезы, ночи, тянущей кожу. И только после этого хрипло негромко заговорил:

— Я звал не зря.

— И я не зря приходила, — тихо, слегка улыбаясь, ответила Тварь, не пытаясь сократить дистанцию, которую он почти незаметно увеличил. Время для объятий прошло — на этот раз. Но она знала, что он знает, что будет следующий. Уже — без привкуса соли, составляющей слёзы и кровь. — Как видишь, и я отдаю долги. Но этот долг — не из тяжелых. Я рада была разделить с тобой эту ночь.

Слепой едва уловимо усмехнулся в ответ — бледной, усталой, но живой улыбкой, не похожей на волчий оскал или защитную маску.

— Тяжёлые долги платят иначе, — отозвался он. — Их возвращают кровью, болью или чем-то, что после долго мешает спать. Этот… — он чуть качнул головой, будто подыскивая слово и не находя нужного, — этот был из тех, что принимают и помнят.

В норках, изрывших поле, свистели суслики. Мимо крыльца с надсадным гудением пролетел шмель, с трудом неся упитанное мохнатое брюшко. Мир, пробуждаемый бодрым дневным светилом, усиленно делал вид, что всё идёт как обычно. Слепой знал эту уловку: Дом тоже любил притворяться, будто ничего не произошло.

— Ночь была… к месту, — опять не враз подобрал верное определение Слепой. Потому что ну не говорить же о «нужности» или «спасительности», эти слова — из затёртых романов, что когда-то цитировал напропалую Волк. Подумав, добавил, словно отдавая вовне чуть больше, чем привык. — И ты — тоже.

— Я не собираюсь задерживать, — чуть быстрее, чем раньше, продолжил он, — ни тебя, ни это. Если решишь уйти — это будет правильно. Если нет… — он замолчал, позволив фразе остаться незавершённой, как приотворенная дверь.

Тварь помолчала, из-под ресниц рассматривая его сидящую фигуру. Согнутая спина, голые плечи, дыры на джинсовых коленях, устало опущенные с них кисти рук с невероятно длинными пальцами. Волосы вороньим гнездом — после того, как она так долго в них копошилась.

— Правильнее было бы вовсе не появляться и не мутить идеальный в своей завершенности Круг, — с плохо скрываемой внутренней досадой пробормотала она. — Что до второй части… — Тварь остро глянула на него, на миг приподняв веки полностью. — Если никогда ничего не держать, то однажды может стать не за что держаться.

— Я верно понял, — осторожно, как ступают по гнилым половицам, спросил Слепой, — что в других Кругах, даже очень похожих на этот, прошедшую ночь я провел один? Что этого, — он легким небрежным жестом качнул рукой, обводя всю картину, — не было и, больше того, не должно быть?

— У тебя светлый ум, вожаче, — поддела его Тварь, вздергивая подбородок. — Вон как на лету схватываешь. И, как ты резонно заметил, правильнее было бы сейчас уйти и постараться сымитировать, что никогда и не приходила — чтоб не ломать недоломанное ещё больше. Только вот я почему-то всё ещё сижу, да и ты не гонишь меня поганой метлой, как бы чего-то ни изображал.

— Не бывает идеальных Кругов, — ответил Слепой, так и не повернувшись к ней, — и все они замыкаются — так или иначе, большими или меньшими жертвами, с вмешательством или без.

— Ты вошла в уже начатый Круг, — продолжил он, снова привычно не спрашивая, как, — но не «мутила» его, не «ломала», иначе я бы почувствовал. Лес почувствовал бы. Дом. А они молчат. Ты… просто встала рядом на одном из витков, а он продолжает себе закручиваться, как и раньше. Но этого «рядом» уже достаточно, чтобы я не считал Круг поврежденным. Так что сиди — сколько хочешь и если хочешь.

— А чего хочешь ты, Слепой? — глаза цвета Леса-которого-не-было-здесь полыхнули. — Не я, не Дом, не Стая — ты?

Он скользнул взглядом вниз, на свои свободно свисающие между колен ладони, шевельнул пальцами — будто пришли в движение длинные бледные, не знавшие солнца побеги.

— В Доме очень быстро учатся отпускать. И виртуозно прикидываться потом, что так оно всегда и было. Я — так толком и не научился.

— Я хотел бы иметь право держать, — снова подняв глаза, продолжал он. — В кои-то веки не из соображений «так будет лучше для всех», а потому что выберу сам. Даже если этот выбор разорвёт очередной Круг, — губа его дернулась вверх почти по-волчьи, но всё выражение в целом вышло очень человеческим, даже слишком. — Но я хочу перестать делать вид, что мне всё равно.

Предварившая следующую фразу усмешка была усталой и честной:

— И если однажды мне станет не за что держаться — пусть это будет из-за того, что я отпустил. Это лучше, чем так и не попробовать.

Не спеша, Тварь достала сигареты и закурила. Положила пачку на ступеньку между ними, приглашая: бери, тебе же нужно. Облокотилась о перила крыльца и подставила лицо уже совсем полновесному солнцу.

— Я останусь, Слепой, — куда-то вверх, к небу, просто сказала она, отвечая на вопрос, который так и не прозвучал.

И добавила, выпустив вверх облачко дыма:

— Когда и ты останешься тоже. Когда остановишься. Закончишь все дела в Доме. После Выпуска я останусь. А пока… не удивляйся, если вдруг обнаружишь меня здесь. И зови. Без «невмоготу», просто так.

* * *

Когда в следующий раз Слепой выбрался навестить изнаночный дом, тот встретил его тишиной.

Но… в воздухе остался легкий вишневый запах. В пепельнице прибавилось несколько окурков с коричневым фильтром, а одна из кружек стояла на краю плитки сполоснутая, но не убранная обратно в железный ящик. Веранда хранила следы ее присутствия, пусть в данный момент они и разминулись.

Даже тишина, льнувшая к старым доскам, была особой. Дом, в котором долгое время никто не бывал, звучит иначе, чем дом, где были совсем недавно — и ушли. В этой тишине слышалось остаточное тепло, как около догоревшего костра, хранящего ещё живую золу.

Он прошёл внутрь, медленно, почти неслышно ступая по обыкновению босыми ногами, хотя не от кого было таиться. Посмотрел на убитые о днище кофейной банки знакомые-незнакомые фильтры. Усмехнулся, переведя взгляд на кружку. Вещи в его жилище — в обоих его домах — жили по памяти рук, а не по привычке глаз. Эта стояла не там.

Слепой так и не спрашивал, откуда Тварь столько знала о нем, но — она знала, а стало быть, ей было известно и это, и кружка здесь не случайно, не на бегу. Оставленная намеренно, как звериная метка, как клочок шерсти, зацепившийся за кору, как отпечаток лапы у чужого логова.

Слепой обвел пальцами по ободку кружки, тронул не сохранивший ни грана тепла фарфор стенок, ручки. Потом убрал в сейф — сохраняя привычный порядок и не вводя соседа во искушение.

— Значит, не показалось, — сказал он себе под нос.

Сварил кофе. Налил себе — не в эту кружку, не в ее. Сел на дальний от крыльца табурет, развернувшись на нем, как обычно с недавних пор, боком к полю. Закурил, обещая коричневым фильтрам не столь экзотическую компанию.

И неожиданно поймал себя на мысли: не то чтобы он ждёт — просто допускает, что она может прийти, когда захочет.

Она свалилась, как снег на голову. Просто появилась на втором табурете, уже в полоборота к нему.

В ярком цветастом платье с летящими рукавами, с кучей бус и с фенечками, укрывающими руки почти до локтей, Тварь была не похожа на ту хищницу с патронами и замками, не похожа на эльфийскую деву из памятной ночи на двоих, но всё ещё была похожа на Тварь. Просто другую.

— Привет! — легко, словно они расстались всего час назад, сказала она. Глаза, улыбка, всё лицо ее сияли, точно напитанные солнечным светом.

Слепой не подал виду, что рад, хотя будь он сейчас в волчьей шкуре, хвост бы его застучал об пол. А так он просто положил сигарету на пепельницу, перегнулся через неширокое пространство веранды и достал из прикрытого сейфа еще одну кружку. Ту самую.

— Я так и понял, — сказал он, наполняя посудину кофе, — что ты не любишь уходить насовсем.

Яркость ее наряда взрывалась на сетчатке снарядом: Слепому негде было привыкнуть к подобному разноцветью. Лес ласкал глаза сдержанной гаммой зелени и отбирал цвета вовсе, стоило встать на шесть черношерстных лап; домик с верандой успокаивал взгляд тёртыми древесными красками, припорошенными пылью и временем; единственный город неподалеку был обшарпан и тускл, не предоставляя роскоши за что-нибудь зацепиться глазом; Дом же встречал чуткой, переполненной звуками темнотой, где смотреть он мог только руками.

Но эта яркость не раздражала, просто смещала фокус с улыбчивого, слишком живого лица на круги, линии и подвески. Он запомнил ее такую, как запоминал всякую при каждой их новой встрече. Как запоминал всё. Задержался взглядом на бусах, на запястьях, укрытых браслетами, отмечая, отпечатывая где-то внутри ее образ.

— Крепкий, — слегка улыбаясь, предупредил он, ставя налитую кружку перед ней. И только теперь добавил: — Привет.

— Как в Доме? Всё утряслось? — с той же легкостью продолжила она, с благодарностью принимая кофе и мостясь на табурете с ногами, поджав их, босые, изящные, под себя.

Сначала Слепой просто погрел о свою кружку руки, переплетя беспокойные пальцы вокруг горячей керамики. Обежал взглядом поле, где ровные линии окоема ничем не бередили внимание.

— В Доме… — выдохнул он затем — как камень булькнул в омут. — Там всегда что-то утрясается. Или старательно делает вид.

Он чуть повёл плечом — движение почти незаметное, но вобравшее слишком многое: чужаков в заповедных серых стенах, допросы, настороженные взгляды, которые не нужно видеть, чтоб ощутить, хождение по кругу одних и тех же вопросов, звучащих разными голосами.

— Пошумели, — бросил почти небрежно. — Поспрашивали. Посмотрели, кто дышит ровно, а кто дрожит коленками.

Словно отталкивая все эти воспоминания, немного качнул рукой:

— Не впервой. Дом не любит пустот. Когда одна из них появляется, начинается нелепая суета. Но она довольно быстро сменяется привычкой к новой данности. Так что да, — резюмировал он, снова оборачиваясь к Твари и кивая. — Если тебе нужно коротко — всё улеглось.

И почти что себе под нос, едва слышно буркнул:

— По крайней мере, на поверхности.

— Что думаешь делать дальше? — не меняя внешне легкого тона, словно дальше предстояли сущие пустяки, поинтересовалась Тварь и внезапно стала серьезнее:

— Тебе нельзя было допустить раскола — ты его не допустил. Ты — полноправный Хозяин Дома, дураков нет оспаривать у тебя это право ещё раз. Но что ты будешь делать теперь? До выпуска… сколько там? Полгода?

Ее вопрос попал куда надо — в самую саднящую точку, вызвав у Слепого короткую, злую усмешку:

— Дальше… Дальше я буду делать то же, что и сейчас. Держать, — он пожал плечами, подразумевая, что это, вроде как, само собой. — Полгода примерно, да — по Домовским меркам. По здешним… не знаю: здесь время ведет себя по-другому, а то и вовсе жульничает иногда.

Тварь это знала: что месяц в Доме может вместить в себя изнаночные годы, а несколько дней — месяцы, что проведший сутки в Лесу может вернуться в ту же секунду — но может и лишь наутро. Здешнее время определенно было ёмче, текло иначе, вмещало больше, но не у всякого и не каждый раз. Ей это не мешало, но другим угадать порой было непросто.

Если они не Вожак, нечасто переходивший полностью, но оставлявший обычно кусочек себя на той, Домовской стороне. Так он всегда узнавал, если случалось что-то из ряда вон, требующее хозяйского присмотра.

Невольно Тварь прыснула от получившейся невеселой игры слов: присмотр слепого Слепого, этакий каламбур.

Поглядела на него долгим изучающим взглядом. Шутки времени накладывали свой отпечаток: здесь перед ней сидел не едва восемнадцатилетний подросток, каким его знали в Доме. Всё ещё юный — очень, до боли, но старше, взрослее. Насколько? Кто его разберет: шутки времени не ведают календарей.

Вряд ли он знал досконально свои отличия здесь и там — ему недоступно было сравнить себя в двух зеркалах, так как в ответ глядело на него только одно, а такие почти неуловимые изменения не нащупали бы даже его зрячие руки. Но он явно их осознавал, что сквозило в его почти панибратском, но признающем мастерство игрока напротив тоне, когда он говорил о жульничающем времени.

Слепой, меж тем, продолжал. И по мере того, как слова вылетали и складывались в мозаику, фаланги его длинных пальцев сжимались и разжимались на остром краю стола, пока не сжались совсем, побелев у лунок ногтей.

— Этот выпуск последний, и Дом это чует. Он трескается по самым тихим местам — там, где перестают верить, что можно иначе. Я не могу увести всех. И не должен врать, будто могу. И не всем вообще это нужно. Но я могу и обязан сделать так, чтобы к выпуску они не были сломанными окончательно. Чтобы у них осталось хоть что-то, помимо страха.

— Наружность… — слово вылетело глухим, тяжёлым, как валун, упавший с горы. — Это не «жизнь». Это проверка на выживаемость, к которой их не готовили.

Он с некоторым удивлением посмотрел на свои стиснувшие столешницу руки, точно они своевольничали тут без него, пока он ненадолго отвлекся, потом впервые с тех пор, как заговорил, поднял глаза на Тварь.

— Я ещё не придумал как. Но знаю точно — кого. Тех, кто сам не дойдёт. Тех, кого там сожрут быстрее, чем они поймут правила игры. Неразумных — всех. Пока они в Доме — им ничего не грозит, они окружены заботой в любой из стай. Но что с ними будет после, там?..

Слепому явно не хотелось повторять это слово, холодное, равнодушное, страшное, больше одного раза. И один-то раз дался ему с трудом.

— До выпуска я сделаю всё, чтобы Дом оставался Домом. Вопреки попыткам превратить его в поле битвы, казарму или тюрьму. А что будет после… — он замолк, с усилием отцепил руки от досок: — После у меня пока только примерное направление.

И добавил с мрачной решимостью, уже больше себе, чем ей:

— Но бросить их — это не вариант. Даже если мир снаружи настаивает.

— Другого я от тебя и не ожидала, — кивнула Тварь уже безо всяких улыбок, выслушав его исповедь до конца. — Другого Дом и не потерпел бы в качестве вожака. Скоро у вас Самая Длинная — всех, кто хоть что-то способен слышать, позовет Изнанка. Некоторых — Лес. Сходи на болота, когда она придет, и прислушайся: не пожалеешь.

Слепой, подумав, кивнул:

— Я чувствую, как она приближается. Дом в такие ночи дышит по-другому: глубже, опаснее. Изнанка зовёт тех, кто уже наполовину там. А Лес… — тех, кто устал быть человеком, но ещё не решил, кем станет вместо. Лес помогает им это решить.

Усмехнулся коротко, почти оскалом:

— На болота я схожу. Спасибо. И, если что… Я умею возвращаться.

Тварь кивнула, словно и не сомневалась: этот вернется откуда угодно, ещё и сувенир на память принесет.

— Ты — да. Но не все такие прыткие. Особенно — в самом начале пути.

Скулы Слепого в момент очертились резче. Лорд всплыл из памяти сам. Оцепеневший, совершенно каменный, ушедший слишком внезапно и далеко после «Лунной дороги». Тихий настолько, как не бывает даже во сне. Потом — Черный, Пауки, Могильник. Потом — уже не Дом. Череда ошибок, которых никто не хотел, но за которые всё равно кто-то должен был отвечать.

Твари не нужно было слышать его ответ. Ответа и не было, но достаточно было просто смотреть на его изменившееся лицо.

— Присматривай там за Курильщиком, ладно? — осторожно положив ладонь сверху на его, тихо и доверительно попросила она.

И вновь она знала больше, чем кто бы то ни было — назад и, сдавалось не без оснований, наперед. Слепой снова не задал ей ни одного вопроса, просто быстро, благодарно кивнул. Он умел ценить вовремя протянутую руку.

— Присмотрю. Он… цепляется не за то. Думает, что если понять, то станет безопасно. А тут всё работает наоборот. Но пропасть ему я не дам. Если это окажется в моих силах. Самая Длинная многое расставляет по местам, — шелестнул Слепой совсем тихо. — Иногда слишком резко.

— Если ты будешь рядом, — ответила Тварь, тоже понизив голос до бархатного рокотания, — может, кому-то проще будет сделать первый шаг, не сорваться и не забыть.

Слепой повернулся к ней, встретил зрачками зрачки — так прямо и пристально, как умел только он.

— Я не знаю, как ты знаешь всё то, что знаешь. И не спрошу, пока ты сама не расскажешь. Не расскажешь вовсе — значит, так тому и бывать. Но совет приму. И последую.

— Встретимся после, как вернешься с болот, — кивает Тварь, принимая: и признательность, и нелюбопытство. Она знает, что во втором он лукавит, что интерес — то, что привело его когда-то давно на Изнанку, что направляло юного оборотня в Лесу. И она готова встретить его интерес, хотя бы отчасти. — Думаю, нам будет, что обсудить. Позови меня, когда будешь готов.

Тварь легким движением слегка пожимает его ладонь, прежде чем отстраниться. Это одновременно и прощание: до встречи, и знак: я рядом, и обещание… чего-то, что уже вызревает между ними, почти вызрело.

— Доброй охоты, Вожак!

— До встречи, — ответил Слепой, когда шаги её стихли у нижней ступени крыльца и… не продолжились дальше. Он специально не поворачивал головы, чтобы не видеть момент, когда больше ее здесь не будет. Это не то чтобы помогло: вышколенный слух всё рассказал ему и так.

Самая Длинная надвигалась неспешно, небрежно и неотвратимо — в этом году почему-то раньше, чем он привык ожидать. Словно тоже чуяла, что этот выпуск — последний.

Слепой вдохнул, собираясь с мыслями, и отправился в Дом.

Ночь близилась. Болота ждали.

_______________

* Я намеренно несколько изменила канонную хронологию Дома, где Самая Длинная зевершает вторую часть. Мы с соавтором долго пытались натянуть магреализм Мариам и ее мозаичное повествование на какой-нибудь более-менее реальный календарь, и выходило у нас, что либо ноябрь и декабрь в Доме оказывались почти бесконечны, вместив слишком большое количество событий, либо Самая Длинная сползает куда-то на февраль. А это лично мне кажется нелогичным, так как понятно, что Ночь эта — понятие мистическое и буквально мифическое, но место ей, как мне думается, всё же где-то в районе астрономического Солнцеворота, когда ночи и верно длиннее всего. Такую проще превратить в почти бесконечную — это во-первых , а во-вторых, они и без того уже обвешаны всякой хтонью в народном сознании, как Мустанг Табаки — скарбом. Все эти истончающиеся границы между мирами, невозможное возможно и прочая, и прочая. Посему ч взяла на себя смелость несколько перекроить последовательность событий, оставив сами их в полном и неизменном комплекте. Кого это так уж сильно коробит — можно считать, что просто это один из Кругов Дома, чуть отличающийся от известного нам по книге.

* * *

Старый Саара посреди болот привычно тянул свою заунывную, но от того не менее манящую песню. Он не торопился и не нервничал, зная: на его долю добычи хватит. Еще никто не мог противостоять зову старого Саары — и он привык к легкости, с которой заполучал своих жертв. Свистуны, мыши, бурозубки, речные выдры и прочая живность, не помня себя, сползалась к логову Саары — и умирала счастливой, под звуки чарующей песни, отдавая ему за это свою кровь.

Старый Саара был очень удивлен, чтоб не сказать напуган, когда вместо мышки на пороге его норы возникла огромная темная фигура оборотня, застив весь свет. От оборотня несло тиной, перегноем и силой. Такой добычи у Саары еще не бывало. Такая добыча легко могла превратить в добычу самого Саару.

Но оборотень не спешил кидаться с клыками наперевес. Он вежливо (если это понятие применимо к шестиногой здоровенной твари) застыл на пороге, изъявив только одно желание: дослушать. И даже предложил расплатиться, как все — кровью, что для него не означало бы той судьбы, что у несчастной мышки.

Столько крови, сколько было в оборотне, в Саару не влезло бы и за неделю, поэтому он взял немного. Только, чтобы наесться. И честно спел свою песню от начала и до конца.

*

Оборотень слушал, подстраивая собственное дыхание под ритм песни. Впитывал щемящие звуки каждой шерстинкой. Зов Саары скользил по нему, обвивался, искал, за что уцепиться — и не находил. С песней всё было в порядке, просто в этом существе на пороге уже жили другие зовы, более древние и более упрямые.

Когда песня закончилось, оборотень медленно опустил голову — то ли в прощальном поклоне, то ли жестом признания: ты дал, я взял. А потом неспешно отшагнул назад, не поворачиваясь спиной, и, лишь отойдя на расстояние прыжка, развернулся и потрусил вглубь болот, за которыми зыбкой тенью угадывался Лес.

*

Белогубый Саара ещё долго сидел, не решаясь по новой завести свой протяжный призыв. А когда всё-таки начал — в нём появилась новая нота: тяжелая, глубокая. Не для мышей.

Шестиногий волк же ушёл в трясину, унося с собой услышанное. Песню, за которой нельзя не последовать. Зов, которому трудно не отозваться. Ему это было нужно. Скоро.

* * *

Курильщик не знал, что такое Самая Длинная. И чем она отличается от всех прочих ночей.

Не прислушался к совету Табаки не ходить в эту ночь одному и вообще не выходить из Четвертой. Табаки всегда городит кучу всего, но попытаешься вникнуть, так половина непонятна, а половина — полная чушь. В конце концов, что с ним может случиться в Доме?!

Да, он не забыл про Помпея — и это было ужасно. Но Помпей был вожаком, и концом ему стал какой-никакой, а поединок. А кому нужен бывший «фазан»-колясник, мирно катящийся по коридору?

Он старался не слушать шепот, слышавшийся ему из стен, не обращать внимания на смутные контуры, сквозящие словно сквозь штукатурку.

Он уже пожалел, что наперекор советам выехал прогуляться этой ночью, но упрямо крутил колеса своей коляски, продвигаясь дальше по коридору.

И очень обрадовался, когда увидел свет из палатки Стервятника. Краем уха он слышал, что в этой палатке, разбитой прямо на полу, собирается клуб картежников. Курильщик никогда не умел толково играть, но это лучше, чем оставаться посреди шепчущих стен.

Стервятник, Валет и прочие были уже основательно пьяны, но игра шла у них ходко: опыт не пропьешь. Они сдавали карты, сетовали, как их компании не хватает Лорда, добродушно посмеивались над глупыми ходами Курильщика.

А потом Стервятник предложил глотнуть из его бутылки — что-то пряное, крепкое, но не крепче настоек Табаки, которые он пробовал уже не раз. Курильщик успел поставить бутылку на пол. Кажется.

А ещё потом картинка в глазах листнулась перевернутой страницей, и он стал котом.

Напуганным котом с вытаращенными глазами, балансирующим на бортике мусорного бака. Бака, стоящего посреди замызганного переулка. И всё это совершенно точно не было Домом. И он сам — что теперь такое он сам?! И как, как дьявол дери, вернуть всё обратно?!

Курильщик заорал от страха, но получился только пронзительный кошачий вой…

*

Что что-то неладно, Слепой уловил не враз. Слишком много было в эту ночь других голосов — Дом гудел, тянул, перекликался сам с собой, Изнанка подступала ближе обычного, Лес отзывался где-то фоном, как дальний звериный хор.

Но сквозь всё это — полоснуло. Тонко, истерично, беспомощно. Не призыв даже — срыв.

Слепой остановился.

Он уже был не совсем здесь и не совсем там: привычное состояние для него, особенно в Самую Длинную. Пол под ногами плыл, тени вели себя слишком живо, а воздух, вместо Домовской пыли, пах ржавчиной, мусором и мокрым асфальтом с примесью болотной жижи. Слепой выругался сквозь зубы — без злости, скорее устало.

Крик повторился — теперь ближе. И в нём — знакомое. Что не меняется, каким бы голосом ни звучало: внутренний тембр, манера паниковать. Та самая, что бывает у слишком много думающих и слишком мало чующих.

— Курильщик… — пробормотал Слепой, сверяясь с внутренним ощущением: как откликнется.

Имя легло, знаменуя, что угадал.

Он шагнул — и мир крутанулся вокруг оси, как школьная доска. Переулок выехал на него во всей красе: мусорные баки, облупленные стены, тусклый фонарь, пульсирующий, как больной зуб. И — кот. Чёртово маленькое, вздыбленное от ужаса существо на краю бака, с глазами больше морды.

Опасаясь спугнуть и без того ополоумевшего кота, Слепой медленно присел на корточки в паре шагов.

— Тише, — увещевающим тоном обратился к глазам-плошкам. — Не ори. Тут твои вопли могут привлечь кого не надо.

Кот, вообще не успокоенный, перешел на новый уровень паники. Вой сорвался в хриплый, надсадный сип.

— Вот ведь послал Дом подарочек… — вздохнул Слепой, потерев переносицу. — И Тварь, как назло, оказалась права. Опять. Кто бы сомневался…

Он протянул к Курильщику руку — со стороны морды, прямо, открыто, медленно, чтобы дать коту понять, что его не собираются хватать за шкирку, жрать сырьем, обескровливать — или чего он мог успеть уже наслушаться в Доме про страшного и ужасного Вожака.

— Слушай меня, — заговорил раздельно и четко, как с Неразумным. — Сейчас — слушай. Думать потом будешь. Это не Дом. И обратно ты сам не вывернешься. Не сегодня.

Курильщик дрожал так, что, казалось, вот-вот сорвётся вниз. Слепой прищурился. Внутри неприятно кольнуло — памятью о Лорде, о «Дороге», о слишком резком шаге в никуда. Он скрипнул зубами.

— Ладно. Раз уж вытащило — значит, вытащило. Но истерить прекращай. Хочешь жить — держись за меня.

Он встал, быстрым точным движением сгрёб кота поперек мохнатого пуза, притиснул к себе. Тот вздыбился, зашипел, но вырываться не стал, наоборот: вцепился в плечи и грудь сквозь свитер всеми когтями, словно решив, что свой вожак, хоть какой странный, лучше чужого и совсем неуютного, невозможного переулка.

— Правильно, — буркнул Слепой. — Учись. Может, чему и научишься.

Прижимая когтистый тёплый комок к себе, он огляделся. Изнанка уже ворочалась вокруг, чуя чужое. Задерживаться было нельзя. Этих слоёв, что притянули к себе Курильщика как магнитом, он не знал — вышел сюда по ниточке-зову, не выстраивая дорогу сам.

Слепой пошел вдоль стены, огибая баки — туда, где тени лежали чересчур ровно и густо, обозначая шов, откуда можно было либо выйти, либо хотя бы не заплутать окончательно. Он всегда чуял такие вещи, ещё до того, как научился их видеть и, тем более, называть.

Изнанка шла рядом, буквально сопя в затылок. Переулок вытягивался кишкой, будто не желая расставаться с новой игрушкой. Позади, заставив ощетиниться и Слепого, и кота, хлопнула дверь, слишком громко в окружающем запустении. Фонарь конвульсивно мигнул и умер. Слепой шёл уверенно, но внутри был напряжён, как струна.

— Выходит, Прыгун, — шелестнул себе под нос он, будто ставя диагноз.

Ему никогда не нравилось это слово — слишком нелепым, слишком конкретным, слишком точным оно было. Зато оно сразу и многое объясняло. И почему Дом «не удержал» Курильщика, и почему крик полоснул разрывом — как если бы ткань реальности попросту лопнула именно под этим мальчишкой. Рвется всегда где тонко.

Присматривай, сказала тогда Тварь.

Он невесело усмехнулся. Да уж. Намёк оказался более чем своевременным. Даже слишком.

— Слышишь меня? — тихо спросил он, наклоняя голову, словно кот мог ответить. — Это важно. Мы возвращаемся, но не напрямую. Если сейчас сразу дернуть обратно, тебя может располовинить — застрянешь котом здесь, а Курильщика в Доме так и не смогут добудиться. Или выбросит не туда. Или отберет память. Или… — он не договорил. Примеров хватало.

— Сделаем крюк, по пути собирая тебя обратно. И не дрейфь, — припечатал в конце вожак. — В Дом я тебя верну.

Кот дёрнул ушами, демонстрируя, что слышит. Ещё бы всю ту уверенность, что старался он внушить сейчас Курильщику — да самому Слепому!

Сфинкса тогда, заплутавшего впервые в Изнанке, он так и не смог найти. Лорда смог — но тот не дал себя вывести, просто не увидел его и всё, прошел как мимо пустого места.

Слепой никогда ещё не выходил с переплетений Той Стороны не один.

*

Переулок всё тянулся, удлиняясь с каждым пройденным шагом, тени, сначала казавшиеся теми самыми, таящими за собой переход и другие дороги, издевательски изгибались и отступали, когда он к ним подходил. Слепой свернул раз, другой, но новые улочки тут же опять превращались в бесконечно-длинные проспекты. Изнанка не отпускала чем-то ей приглянувшегося Курильщика.

Слепой остановился, прислонился плечом к шершавой стене и закрыл глаза. В памяти всплыла веранда. Солнечный свет. Завитки вишневого дыма. И слова, оброненные как бы между прочим, но влетевшие в яблочко.

Не все такие прыткие.

— Чёрт бы тебя побрал, — пробормотал он. — Знала ведь.

Дом бесполезно было звать — отсюда, сегодня, с хвостатым Курильщиком в охапку. Дом нынче был глух, забитый чужими следами, погруженный по маковку в вязкую патоку Самой Длинной.

Слепой сосредоточился, отыскивая, нащупывая другое: нитку. Ту, что тянулась от дрожащего мохнатого существа обратно, к коридорам, к палатке, к коляске, брошенной у тряпичного полога.

Нитка была. Тонкая. Тряская. Но была.

Слепой уселся по-турецки прямо на асфальт, и, отодрав кота от проросшего зацепками свитера, развернул к себе обреченно-трагической мордой.

— Курильщик, — глухо обратился к ней. — Я обещал — и я выведу тебя, хорошо? Просто не мешай мне. Если дёрнешься — сорвёмся оба. Понял?

Кот, не рискуя шевелиться — вдруг распоряжение «не дергаться» вступило в силу уже теперь?! — только шумно дышал, таращил огромные глаза да колотился сердцем так, что Слепой чувствовал его биение в костях собственных ног.

— Держись, — напоследок напутствовал вожак, положив узкую ладонь на идущу ходуном холку, потом поднялся, зашагал вперед снова и… потянул за нить.

Медленно, осторожно, по капельке, как скрипучую дверь или засевшую слишком глубоко занозу.

Изнанка, сопротивляясь, взвизгнула. Нить трепыхнулась, рискуя то ли оборваться вдрызг, то ли вильнуть хвостом, уводя в сторону.

И тут где-то совсем рядом, почти касаясь, почти здесь, почудилось чье-то ещё присутствие — чужое и знакомое одновременно.

Направляющее нить. Помогающее тянуть. Знающее как.

Переулок обиженно зарябил. Тени сыпались подсолнечной шелухой. Мир неохотно выворачивался обратно.

Слепой крепче стиснул пальцы на теплой кошачьей тушке, надеясь, что не придушит. В висках отстукивала единственная связная мысль:

Вот за этим тебя и терпит Дом.

* * *

Тварь остановилась посреди леса. Не Леса — другого, почти обычного. Почти. Вскинула голову, шевельнула черными ушками, прислушиваясь: всего лишь рефлекс, зов годился не для ушей и прочих акустических приборов. И она узнала его. И потому, что знала, как он звучит, и потому, что ждала.

Круг уже менялся, сдавал позиции, деформировался, скрипя. Курильщик не должен был встретить Слепого в эту ночь. Он должен был выбраться сам — с помощью питомцев Кошатницы, но сам. И ничего, ничегошеньки не понять. И прожить жизнь, покинув в начале лета Дом — тривиальным обывателем, обычным паралитиком с неработающими ногами, начинающим алкоголиком, что в похмельных парах ловил бы вдохновение и отблески несбывшегося, слившихся для него с тех пор в едином порыве.

Ей не нравился этот Круг. Поэтому она и явилась его ломать. Отчасти поэтому. От большой части, но не только. Но сейчас была важна именно эта часть. Ещё одна часть бытия плавила свою форму и становилась — по слову её.

Это опасные игры, но Твари было не впервой. Она перекроит ровно столько, чтоб Круг покатился, замкнувшись, дальше, как ни в чем не бывало, выплюнув лишь нескольких, чья судьба изменится навсегда.

Судьба Слепого изменилась в тот день, когда он впервые почуял ее в Лесу. Когда взял ее за руку за старым дощатым столом. Когда плакал у нее на коленях, хороня Помпея.

Судьба Курильщика менялась сейчас. Ее нельзя было ломать об колено, разворачивать против ветра. Ее нужно снова направить в старое русло — до поры. Чтобы, когда эта пора придет, бывший «фазан» сбросил свои пестрые перья, сбросил свою коляску и медицинскую карточку толщиной с «Трех мушкетеров» — и смог сделать шаг. Тот, который он так и не сделал там, на том витке, который, скрежеща и стеная, становился иным прямо сейчас.

Тварь потянулась на зов и коснулась — не плеча, но души Слепого, упрямо прокладывающего путь для испуганного до полусмерти кота. Ее руки — не лапы — словно легли поверх его, погруженных в шерсть. Ее намерение добавилось к его — аккуратно, почти незаметно, лишь чуточку направляя вектор. И путь лег Слепому под ноги.

Знакомое заброшенное шоссе с прорастающим сквозь асфальт травяным ёжиком. В одну сторону оно вело в Чернолес. Где были кафе, магазинчики, ночлежка для бездомных — частью из тех, кто потерял себя, заблудившись на тропах Изнанки. Город был хорошо знаком Слепому, он бывал там не раз, приезжая на своем байке за припасами, если задерживался на этой стороне.

В другую сторону шоссе вело к Дому. Точнее — к месту, где Дом становился наиболее возможен, прилегал своими трещинами в штукатурке ближе всего.

Там справился бы даже уже и один Курильщик. Наверное. Если не потерял окончательно соображение от шока. А уж с Хозяином Дома он точно не пропадет. Вряд ли вожак станет подтыкать ему одеяло, водворив обратно в Четвертую, но что до этого одеяла проводит и проследит, чтоб как-нибудь уж подоткнул сам — это как пить дать.

Тварь удовлетворенно вздохнула и шевельнула хвостом, глядя на полную нездешнюю луну. А потом одним движением мысли перенесла себя на веранду, уже без хвоста. Включила плитку, поставила полную джезву воды. Подкурила сигарету. И уселась на перила — ждать. Даже Самые Длинные ночи когда-то кончаются. А потом он придет и обо всём ей расскажет.

* * *

Шоссе развернулось под кедами так внезапно, что Слепой едва не сбился с шага. Мгновение назад Изнанка ещё упиралась, норовила вывернуться из-под ног и рук — а теперь окружающий пейзаж стал… правильным. Узнаваемым. Узнанным.

Растрескавшийся, выщербленный, присыпанный колючей каменной крошкой асфальт старой автомобильной дороги. В его разломах — трава, упорно и неостановимо прорастающая где придется. Пыльные тихие обочины, луна — огромная, низкая, но словно усталая, тоже припорошенная пылью. Всё было знакомо. Всё было на месте.

Слепой криво усмехнулся:

— Вот оно как. Ладно. Принял.

Не в привычках домовцев было раскладывать по полочкам, почему случившееся случилось именно так. Почему именно в этот отрезок времени, а не в любой другой.

Не раскладывал и Слепой, давно уяснив: если начать в такие моменты задавать вопросы, мир обязательно спросит с тебя сам — и вряд ли ты окажешься в восторге. Но чувство чужого присутствия, еще одного усилия, направленного в ту же сторону, что и его, лёгкого, почти невесомого касания, подтверждающего и закрепляющего выбор пути, он не мог не заметить.

Он остановился. Кот на его руках всё ещё дрожал — теперь от усталости, пришедшей на смену панике. Слепой опустился на корточки прямо посреди дороги, положил ладонь на теплый загривок.

— Всё, — успокаивающе сказал, сам не зная — Курильщику или себе. — Дальше — домой.

Поднялся, перехватил кота поудобнее и пошёл вдоль шоссе — туда, где прорехи в реальности становились гуще, где Дом уже маячил серым обшарпанным боком.

Когда под ноги лег дощатый вытертый пол, а свет в глазах привычно померк, знаменуя возвращение, Курильщик уже не был котом.

Он сидел под стеной и пах испариной и пережитым страхом, скрипел кожзамом сиденья коляски, судорожно схваченной влажными пальцами так, словно та могла от него убежать. Слепой не стал его трогать. Только присел рядом, спиной к штукатурке, и закурил, прикрыв огонёк ладонью.

— Не сейчас, — сказал он ровно, когда Курильщик громко набрал воздуху, собираясь что-то сказать. — После. Считай, что тебе повезло. Или дальше считай, что ты ничего не понял. Это привычнее.

Слепой докурил до фильтра, размазал окурок о выщербину в стене и встал.

— Доберёшься? — спросил уже через плечо.

Курильщик кивнул. Сразу сообразил, что кивок в общении с их вожаком бесполезен, и выдавил полузадушенное угуканье. Потом тут же вспомнил, как над ним, четвероногим и беспомощным, нависали цепкие серые глаза — совершенно безоговорочно зрячие. Издал еще какое-то неопределенное мычание. Но Слепого уже не было в коридоре, да и вряд ли он взялся бы ему что-либо пояснять.

* * *

К изнаночному дому Слепой вернулся под утро. Под изнаночное утро, хотя в Доме всё ещё продолжалась, тянулась, ползла Самая Длинная ночь. Но всё главное было уже сделано.

Мышцы ныли от схлынувшего напряжения. Свитер слегка отдавал болотом и сильнее — кошачьим страхом. Голове было пусто и ясно разом, как после бега или перед дракой. И в эту голову сразу, стоило подойти к крыльцу, вступил запах только что сваренного кофе, вишнёвого дыма с ноткой чего-то горького.

Он поднял голову, убеждаясь: над краем перил, охватывающих веранду, виднелась буйная темная шевелюра, плечо, прикрытое черной скользкой тканью, белеющая рука, вскинутая в приветственном жесте.

Махать в ответ он не стал, но в груди разжалось, ослабило хватку, выпустив на волю выдох. Слепой не торопясь поднялся по ступенькам, оперся локтями о перила возле стола, посмотрел на бледнеющее вдали небо.

— Намёк засчитан, — коротко хмыкнув, сказал он той, что была за его спиной. — И помощь тоже. Потом расскажу. Не сейчас. Но расскажу.

Пальцы нащупали в кармане измятую пачку, высекли искру, заставив сузить зрачки. Дым скользнул в легкие, освобождая что-то внутри окончательно, спустя миг вырвался наружу, медленно тая в зыбком рассветном мареве.

Перед ним на перилах образовалась кружка со свежим горячим кофе. Поставленная тонкой загорелой рукой. В этот раз — и без цепей, и без фенечек, с золотистой крапинкой у запястья. Потом рука скрылась из поля зрения только затем, что миг спустя вместе со своей близняшкой обвить его плечи, скрытые старым растянутым свитером.

Ее дыхание почти обожгло шею сзади под волосами. Она медленно прильнула к нему всем телом, через спину заструилось заёмное тепло. Толстый свитер скрадывал ощущения, но два маленьких горячих холмика, прижавшихся под лопатками, Слепой почувствовал так, будто свитера вовсе не было.

Тело отозвалось сразу — слишком сразу, предательски — будто всё это время только и ждало отмашки. Плечи непроизвольно подались назад, в неё, и только потом пришло понимание, что уже всё: он вписан, пойман, укутан этим теплом.

— Ночь закончилась, — легко шепнула где-то возле уха Тварь, всколыхнув прямые черные пряди. — И вожак может отдохнуть.

— Иди сюда, — так же шепотом, не потому, что боялась спугнуть, а потому что сейчас не нужно было голоса. Она развернула его к себе, обвила шею гибкими руками. Целуя его, она прикрыла глаза.

Слепой и не подумал сопротивляться, когда, побуждаемый ее руками, оказался с ней лицом к лицу. Даже наоборот: шагнул навстречу сам, неловко, сразу вплотную, без зазора и тормозов — подкидышей социальных игр. Свитер, прижатый между телами, скособочился на одно плечо, норовя съехать вовсе, дыхание сбилось.

Целовать «красиво» он не умел, зато умел честно: с полной отдачей, с несуетным тщанием. Словно испытывая губами — не исчезнут ли те, другие, если продлить этот миг. Не исчезли, наоборот прижались крепче.

Его руки нашли её сами, как делали многое — совершенно в обход головы, легли вокруг стана, морща тонкую ткань платья, будто вспоминая давно известную дорогу, ведомые одним желанием — быть ещё ближе, ещё теснее. Он выдохнул ей в плечо — коротко, сбивчиво, почти смешно для того, кто привык держать стаю.

— Останься… — и замер, осознав сказанное. Оказавшись открытым больше, чем в ту, миновавшую, полную соли ночь.

Ее руки — вдоль по лицу, по ключицам, открытым безразмерным свитером, по плечам, по выступающим лопаткам. Легкие, но знающие, чего хотят. Ее губы встречают, ведут, зовут, отрываются на мгновение — только за тем, чтобы скользнуть по бьющемуся пойманной птицей пульсу — от мочки уха к плечу. Нижнюю она прикусывает, когда он вслед за ней тычется в ее шею, то ли целуя, то ли пробуя на вкус. Ее волосы щекочут лицо, когда он ныряет в них, вдыхая вишневый запах — как первый глоток воздуха после чудовищной глубины. Ее шепот: «Я здесь… Ты здесь… Мы здесь…», когда она по полшага отступает к двери, увлекая его за собой.

Дверь внутрь дома не заперта — он никогда не запирает ее — зачем? Его соседям, домов которых и не видно толком отсюда, не интересно ничего, кроме сусликов на его поле. И порой — его кофейных чашек. Дверь подается легко, сопровождая их появление приветственным скрипом, как увертюрой.

В спальне (она же гостиная, ни разу не видевшая гостей, она же единственная обжитая комната в доме) полутемно, свет нарождающегося утра слишком слаб, чтобы пробраться сюда сквозь пыльные окна с веранды и даже через дверной проем. Ровно настолько, чтобы увидеть: белизну кожи под стёкшим к щиколоткам платьем, сочетание острых и мягких линий. Глаза не справляются, у рук получается лучше. Они привыкли «видеть» и запоминать, они тщатся запечатлеть, впечатать в телесную память всё и сразу.

Глаза не успевают — и он почти сразу перестает пытаться. Телу удается лучше, и сейчас оно впитывает, принимает очертания гладких, как голыши в реке, плеч и горячее биение крови над грудью, будто знало о них всегда.

В какой-то момент свитера больше нет, и кожу холодит сквозняком и плавит огнем ладоней разом. Выдохи опаляют, словно изнутри у него дышит жаркой отверстой пастью волк. Он почти слышит, как с тихим, но отчётливым щелчком что-то внутри сдвигается, как нежданно найденная деталь, занявшая доселе пустовавшее место.

Он идёт за ней, потому что иначе — невозможно. Потому что расстояние между «хочу» и «делаю» вдруг исчезло, стерлось, как граница между Лесом и полем в тот самый первый раз. В полумраке комната кажется больше привычного или наоборот — тесной, как потайная нора. Он ощущает это по-звериному, кожей, вместе с тканью сбрасывая с себя долги и обеты, перемешанной грудой кукожащиеся у ног.

Весь мир, весь он — только чуткие кончики пальцев, рваные вдохи и выдохи, несжигающий жар, барабанная дробь сердца. И он отвечает так, как умеет: полностью, начистоту, всем собой, вместо слов, которых давно не осталось.

Когда он открыл глаза, комнату полосовали косые закатные лучи. В них танцевали пылинки, превращая воздух в искрящуюся взвесь. Слепой сам не заметил, как прежде заснул, зарывшись лицом в волосы и уткнувшись носом в теплое плечо. Он не спешил выныривать теперь, чтобы не расплескать ощущение, угнездившееся где-то внутри.

Мысль оформилась постепенно. Сначала пришло только чувство цельности. Почти неуловимой, давно забытой, никак не укладываемой в слова. Противоречивые роли — Лесного оборотня и Домовского вожака, вольного зверя и человека долга — перестали вечно перетягивать одеяло, улегшись в одном теле и одной голове мирно и естественно. Как будто, пока он спал, его разобрали по винтику, а потом аккуратно собрали обратно, не оставив ни одной лишней детали.

Ее волосы щекотали нос: снаружи — кончиками, внутри — табачно горчащей вишней. Слепой уткнулся лбом ей в ключицу волчьим сыто-ленивым жестом.

— Знаешь… — голос вышел хриплым, глухим, будто не успевшим проснуться. Он замолчал, собирая фразу, как вещи перед дорогой: ничего лишнего, но и не забыть главное. — Я какой-то непривычно… весь.

И не стал пояснять, где именно и каким образом, уверенный — она услышит помимо слов.

Где-то на самом краешке было знание: Дом всё ещё прял Самую Длинную, но Дом мог пока подождать. Сейчас было достаточно того, что он лежал в комнате, затапливаемой закатом, целый, собранный, и впервые за долгое время не чувствовал, что нужно куда-то бежать.

Тварь перекатила голову по подушке, острый подбородок уперся ему в затылок, демонстрируя: она не спит и слышит.

— Верю, — ее голос тоже словно слежавшийся, не громкий, не грудной, а урчащий, тихий, словно у большой кошки. — И даже догадываюсь, почему. Тебе идет быть «всему».

От ее улыбки подбородок ещё заострился, сильнее обозначая присутствие. Ладонь на ее бедре слегка сжалась, намекая, что остроугольная улыбка прочувствована в полной мере. И больше Слепой не шевелился, как будто едва обретенная цельность была очень хрупкой вещью навроде стеклянной фигурки.

— Так давно не было… — слова выстраивались непросто, но ещё сложнее было с интонацией. Она не особо слушалась, то и дело скатываясь не туда. — Обычно я всё время настороже, даже когда ничего не делаю. Сплю так, чтобы слышать малейший шорох. А сейчас… как будто то ли отпало что-то, то ли наоборот приросло.

Волк внутри него был доволен: вальяжно растянулся, чувствуя боком другого зверя и не желая большего. Человек же, привыкший к витиеватым недомолвкам Дома, в кои-то веки позволил себе роскошь быть простым.

— Если это и есть «быть всему», то я не против задержаться в этом подольше. И услышать твои догадки о природе этого явления.

— Валентности, как у атома, — на первый взгляд непонятно ляпнула Тварь. — Разъёмы в детали, ножки у мебели — назови как хочешь. Всё, что отвечает за то, чтобы отращивать связи, чтобы к людям пристраивать других людей. Это дико звучит, да?

Слепой помолчал, переваривая метафору, в коих, как и всякий выросший среди серых, исчерченных «мудростью поколений» стен, разбираться умел.

— Да нет, нормально, — вынес он наконец вердикт, сосредоточенно хмурясь. — Как-то так оно, наверное, и есть. И сколько же их, по-твоему, у меня?

— Три, — быстро ответила Тварь, — и они константа.

— То есть, другая деталь на место выпавшей не подойдет — или эта, или никак, — всё с той же сосредоточенностью кивнул Слепой, словно укладывая эти слова в систему координат, которая и раньше была, но пестрела пустотами, а потому — никогда не анализировалась.

— Две из валентностей заполнились давно: одна почти сразу, вторая чуть позже, — осторожно продолжила Тварь. — Отец-наставник и Брат-друг. И тогда ты был целым.

Слепой молчал, не подтверждая, но и не отрицая. Ведь оба прекрасно знали, о чем, а точнее — о ком идет речь.

— Но две — не три, — отметил он наконец.— Даже табуретке недостаточно двух опор.

— Люди всё же не табуретки, хотя с иными и почти не чувствуешь разницы, — вздохнула Тварь. — Для жизни вполне хватает двух, под этим подпишутся все двуногие, — она шевельнула ступней, «подписываясь», по ноге рядом. — Тем более, о третьей ты тогда понятия не имел, а то, о чем и не знаешь, не ощущается недостачей. Две держали тебя «всего», пока были двумя, — ее голос звучал очень ровно. — А после, когда осталась одна...

— Я не упал, — возразил он мрачно. Паучьи пальцы собрали и скомкали простынь, которая их укрывала.

— Не упал, да, но ты перестал быть «весь», — Тварь говорила бережно, не жалея, но и стараясь не бередить.

— А потом появилась третья, — как о решенном, отметил Слепой. — И мебель, — он хмыкнул, — снова собралась.

— Видимо, — не утверждая за него, ответила Тварь. — Не полностью, не идеально, третья нога у этой табуретки, увы, никогда больше не отрастет, и мне очень жаль, что так. Но две точки опоры — это необходимый минимум для того, чтобы идти, не сбиваясь, чтобы чувствовать, что ты — «весь».

— Ты так ловко дала название первым двум, у тебя наверняка есть подобное и для третьей, — не спросил, скорее снова отметил как данность Слепой.

— Ну, — она рассмеялась, — может, что-то вроде «Та, которая не позади, не впереди, но плечом к плечу»…

— Волчья пара, — шелестнул он почти неслышно.

— Что?

— Волчья пара, — повторил Слепой, слегка приподняв голову от ее груди.

— Даже если она немножко кошка? — стараясь не показать, как тронута, подколола Тварь.

— Даже если немножко скорпион, — фыркнул в ответ он.

— Это новый уровень в науке табуретостроения: подпирать пошатнувшуюся мебель скорпионами! — улыбнулась Тварь и чмокнула его в макушку — с детской легкостью и очень взрослой нежностью.

Завозилась, высвобождая отлежанную руку, собралась встать.

*

И тут же замерла, уловив перемену.

Улыбка Слепого, растянувшая длинные губы на последней его фразе, не погасла, а застыла, как впечатанная в воск. Взгляд утонул где-то внутри и одновременно в далёкой дали, всё лицо приобрело слишком отрешенное, даже для него, выражение.

— Что-то случилось? — осторожно спросила Тварь, склонившись к нему.

Тот опустил голову к плечу, словно прислушиваясь к чему-то не в этой комнате, ответил не сразу:

— Кажется, меня там бьют, — как о чем-то весьма забавном и занимательном, так и не убрав жутковатой улыбки.

Тварь наморщила лоб, сопоставляя. Почти бесконечная ночь в Доме ещё не закончилась, хоть здесь, на Изнанке, уже близилась следующая — или очередная из. А значит: Черный, срыв, крики про «убийц», вызов без вызова.

— Не считаешь, что нужно включиться несколько больше?

— Лень, — всё с тем же отсутствующим выражением, проговорил Слепой. — Может, ему надоест.

— Черному? — тон Твари сочился сомнением. — Когда перед ним замаячил трон вожака? Он же тебя покалечит!

— Там это абсолютно неважно, — убежденно прозвучал Ходок, привыкший считать, что настоящая жизнь — только по эту сторону и никак иначе. — И скажешь тоже: «трон». Скорей уж ночной горшок.

Впрочем, аргумент о несанкционированном переходе оного, чем бы оно ни было, из рук в руки, кажется, повлиял. А может, решающими стали слова Сфинкса, сказанные в Доме — почти что о том же самом.

Слепой медленно прибрал улыбку, по капле втянув ее в себя, прикрыл глаза и — не выцвел, а стал будто прозрачнее, в то же время оставшись прежним. Закаменел окончательно, только веки двигались едва-едва, но очень быстро, да кончики пальцев подергивались эхом нездешних движений.

Было ясно: Вожак вернулся и, глядя сквозь слои Изнанки, пользуясь зазором во времени между здесь и там, методично и с оттягом размазывал зарвавшегося состайника. Замахнувшегося не на то, что Слепой имел право отдать. Горшок или трон, а разброд и шатание в Доме на самом пороге выпуска он допустить не мог.

Тварь сидела рядом, опасаясь пошевелиться, и как завороженная наблюдала за Хозяином Дома, которому напомнили, кто он такой.

*

Спустя почти вечность, когда закат за стенами из золота вызрел в багрец, Слепой отмер и длинно размеренно выдохнул, как человек, честно и добросовестно сделавший не особо приятную, но важную работу.

— Всё, — серые глаза открылись. — Я несколько увлёкся, отстаивая «горшок», но теперь всё. И больше он не полезет. И потому, что зубов у него не бесконечное количество, и потому, что у меня для него есть предложение.

— От которого он не сможет отказаться? — выдохнула и Тварь, только тут заметив, что в комнате почти стемнело.

— А зачем? — пожал плечами Слепой, садясь на постели. — Предложениями возглавить стаю не разбрасываются. Велика ли разница, что стая — не та? И да. Ночь наконец-то сдвинулась. Она больше не Самая Длинная, просто ночь. И скоро в Доме рассвет.

Тварь кивнула, выбралась из кровати, встала посреди неуютной пыльной комнаты. Нагая, звонкая — совершенно не стесняющаяся своей наготы. Как зверь, или как языческая богиня, или как древний человек до всякого понятия о грехе.

— А значит, я со спокойной душой пойду поищу в этих хоромах ванную! — объявила она.

Он приподнялся на локте, окинул взглядом с головы до ног, как нечто естественное посреди его скудного интерьера, прежде чем остановил ее почти небрежно, но с интонацией, сопровождающей обычно важное уточнение:

— Чего нет, того нет. И никогда не водилось. И… — уголок рта дернулся, — вряд ли появится, даже если я очень попрошу.

Слепой, подтянув колени, сел, потер лицо ладонью, как если бы только что проснулся, посмотрел на неё снизу вверх, прищурившись.

— Это Изнанка. Тут ничего не бывает «просто так». Только то, что необходимо, но не больше. И не всегда. Иногда что-то просто появляется. Но ванная — не пачка кофе и не гаечный ключ. Слишком… — он пошевелил пальцами в воздухе, обрисовывая что-то большое, — весомое изменение. Изнанка не любит лишнего. Я сюда прихожу ненадолго, мне хватает воды из колодца и умывальника во дворе. Иногда — дождя. Так что насчет ванной извини. Но вот колодец есть — чистый, холодный. Проверено.

Она усмехнулась, глядя на него немного насмешливо, как в первые дни, будто и не было только недавно никаких серьезных разговоров. И ответила — тоже тем задорным, если не сказать задиристым голосом из времен их встречи. Сопроводив ответ шутовским поклоном.

— Ты открыл мне глаза, о великий гуру! Как же я ходила по Изнанке и не только по ней без знания об изменчивости юных миров!

Выдав эту тираду, она не стала даже выходить из комнаты, углубляясь в недра дома. Просто подошла к пустой стене напротив кровати и… ухватилась за ручку двери, которой, Слепой мог клясться, ещё миг назад не было. За дверью показался кусок кафельного пола и торец белой ванны на гнутых ножках.

Прежде, чем скрыться за новообразовавшейся дверью в новообразовавшейся ванной, Тварь обернулась, добавив:

— Поэтому я и сказала, что иду ее искать! Вот, нашла!

Она, дурачась, показала ему язык, и дверь закрылась.

Язычок двери одиноко щелкнул, знаменуя отсутствие с той стороны шпингалетов, защелок и прочих замков. Словно подначивая провернуть ручку и войти туда вслед за ней.

Слепой усмехнулся, поднялся тоже, натянул джинсы и свитер — и босиком прошлёпал на веранду. Не теперь. Не время.

Взял со стола сигареты, закурил. Поставил джезву на привычно вредничающую плитку: включилась только со второго раза. Ожидая, пока вода нагреется, опёрся о перила. Так и этак покрутил зацепившие чем-то слова.

«И не только по ней…»

Изнанка, Дом, Лес — он умел их различать телом, запахом, плотностью времени. Но «не только» — это было уже про другое.

*

Тварь появилась на пороге комнаты, когда кофе как раз дошел. Свежая, почти сияющая, с рассыпавшимися по плечам мокрыми темными волосами. Плечам, упакованным, кстати, в старую рубашку Слепого, которую неизвестно каким ветром занесло в этот дом, как и все его здешние вещи. Рубашка была велика ему, оказалась велика и ей, доходя почти до середины бёдер.

— Нашла за кроватью, — пояснила она, закатывая длинные клетчатые рукава. — Надеюсь, ты не против.

Вопрос был явно риторическим, поэтому Слепой не стал тратить слова, отвечая на него. Вместо этого задал свой:

— Когда ты говоришь «и не только по ней» — это про те места, где я ещё не был? Или про те, где был, но там меня не осталось?

Она подхватила свой кофе и устроилась на перилах боком к столу и босыми ногами на табуретке.

— Я понимаю, что в Доме все практикуют некий бытовой солипсизм, считая Дом пупом мироздания, а Изнанку, если вообще о ней в курсе — апостолом его. Но ты же достаточно изучил и то, и другое, чтобы осознавать, что это не так.

Слепой медленно кивнул, подтверждая:

— Изнанка — не оборотная сторона Дома и не его кривое отражение, хотя многие думают иначе (кто возглавляет этих «многих», спрашивать Твари не требовалось). Лес не там и не здесь, просто ещё одна дорога. Я всегда чувствовал, что они равноправны.

— Точно: это просто несколько миров, которые подошли к тому, где Дом, слишком близко, — с полуфразы подхватила она. — Дом стал точкой перехода, годами концентрируя неограненную силу десятков маленьких Вершителей. Не спрашивай, кто это такие, — махнула рукой она, едва не расплескав кофе, хотя Слепой ни о чем не спрашивал. — Достаточно просто ткнуть пальцем в любого из Четвертой. Ну, почти в любого, — поправилась она. — Столь насыщенный раствор разъедает даже такие неповоротливых пожилых мастодонтов, как тот, что вы зовете Наружность. Не целиком, только в месте приложения силы, сиречь в Доме.

Тварь поставила кружку на стол от греха подальше, чтобы можно было жестикулировать без помех.

— Близкие между собой миры или, скорее, вероятности одного и того же мира вы зовете Кругами. И вот в них — да, в каждом есть свой Сфинкс, свой Курильщик и свой ты. Просто немного разные.

— А ты? — быстрый вопрос, как отбитый волейбольный мяч.

— О, полагаю, одной такой занозы в заднице более чем достаточно. Как представлю целую демонстрацию, составленную из меня, так оторопь берет, право. Так что свезло тут только тебе здешнему, смирись, — ее губы смеялись, но глаза оставались серьезны.

— Значит, демонстрации не будет, — хмыкнул Слепой. — Жаль. Я бы посмотрел. Для полноты картины.

Он глотнул кофе и продолжил уверенно:

— Круги образует Дом. Каждый из них — вероятность, похожая и непохожая, как концентрические волны на воде, куда бросили камень.

— Дом породил много Кругов, это правда, — возразила Тварь, протестующе подняв ладонь. — Но Дом далеко не единственный камень, брошенный в воду. Проще сказать, что имя им — легион. Изнанка и Лес — одни из них, те, что под боком. Другие же закинуты дальше. И от каждого расходятся свои Круги. Некоторые из этих камешков весьма занимательны. И там — там ты ещё не бывал…

Она вернула себе свою кружку, отхлебнула кофе и потянулась за пачкой.

Сигарета Слепого стлела почти до пальцев, забытая. Когда он снова заговорил, в голосе его появилась та самая нотка, которая и толкала его всегда разведывать незнакомые тропы.

— Это предупреждение? Или приглашение?

— А это уж тебе решать, приглашение ли это! — рассмеялась Тварь и пересела на табурет, поближе к нему. — И воспользуешься ли ты этим приглашением, когда у тебя появится время на подобные развлечения.

Дым поднимался к потолку, медленно рассеиваясь в сумерках.

— Пойдем побегаем? — вставая, заглянула в лицо напротив она. И вот это уж точно было приглашением. — Лес давно заждался нас…

Слепой поднялся почти одновременно с ней, будто это было заранее согласованное движение. Свитер съехал с плеча, он на ходу машинально натянул его обратно. Его рука четко нашла ее ладонь, отмечая начало пути.

Они бежали десятью лапами на двоих. Не играя в догонялки, не имитируя охотника и добычу, не соревнуясь. Бежали — вместе, даже если временами один из них оказывался на скачок впереди или чуть отставал. Вместе, даже огибая с разных сторон болотистую поляну — чтобы снова сойтись на другом ее краю. Плечом к плечу.

Лес послушно ложился под упругие подушечки, пел над головами нестройным хором торжества жизни. Дышал. Был. И дышать в унисон — с ним и друг с другом — было единственно хорошо и правильно.

Так, синхронным прыжком, они оказались на берегу маленького озера, прозрачного до черноты, лежащего в лесных ладонях, как капля великаньей слезы. Тварь резко остановилась у воды — и тут же на месте жалохвостой пантеры встала девушка. В той самой рубашке, едва прикрывающей бёдра.

Слепой досадливо цокнул. То, как она перекидывается, сохраняя одежду, не будучи вынужденной перед превращением прятать джинсы по кустам и потом всякий раз искать их (с переменным успехом), было всего лишь ещё одной из многочисленных необъяснимостей, которые окутывали ее, как кокон. Не самой важной, чтобы заострять на этом внимание. Но обидно, что у него самого получалось не так.

Одежду он привычно оставил в домике — не напасешься, если всё время разбрасываться ею в Лесу. Поэтому сейчас он встал с ней рядом, как был, только лишь в собственной коже. Не худшее облачение, чем прочие, так он всегда считал.

В одежде были и минусы. Он мог бы влететь в озеро сразу, с разгону, а Твари пришлось воевать с мелкими верткими пуговицами. Ожидая ее, Слепой присел у берега, коснулся воды пальцами. Круги разошлись — и так же исчезли, словно он только что создал, а потом разрушил с дюжину маленьких миров.

В озеро они вошли вместе, как бежали до этого. Лес за спиной жил своей жизнью — стрекотал, ворочался, перекликался, разнося над гладью немолчную ночную песнь.

Вода без всплеска сомкнулась вокруг щиколоток, обняла колени, захолодила живот. Тварь первой ушла глубже, нырнула — теперь уже с плеском и брызгами. Выскочила, как чертик из табакерки — совсем рядом, откидывая волосы назад, смеясь — лунные высверки на коротких острых клычках. Подплыла вплотную, неслучайно задела его плечом, точно примеряясь. Оттолкнулась и закачалась в воде поплавком, лицом к нему. Слепой поймал её движение, ответил своим, продолжая и завершая композицию.

Иногда Тварь скрывалась на глубине, и он каждый раз откуда-то точно знал, где она вынырнет. Порой уходил под воду сам — и чувствовал её рядом даже с закрытыми глазами: по колебаниям водных токов, малейшему движению ила у дна. Так волки бегут рядом, не глядя ни на другого, ни под ноги, но не ошибаясь с тропой.

Он смотрел на неё — и видел больше, чем тело, дробящее лунный глянец. Видел, как она существует в этом мире: легко, без усилия, будто сама ткань реальности охотно подается под ней. Это дарило спокойное узнавание, не тронутое червяком зависти или тревоги.

В один из разов она вынырнула совсем близко, встала рядом, укрытая водой по ключицы, положила руки поверх его — тоже едва выступающих над поверхностью. Это было ещё одно приглашение, и он на него ответил, задержав пальцы на гладкой спине.

Ни одно слово не нарушило многоголосой тишины Леса. Молчание умело быть гораздо красноречивей.

* * *

Их тени, рождаемые луной, сплетались в густой приозерной траве. В этот раз всё было иначе: без надрыва, без оголенного нерва, без натянутой звенящей струны. В этот раз они впервые по-настоящему узнавали друг друга, знакомились на всех, что ни есть, планах бытия: телами, душами, духом.

На каждое бессловесное «слышишь?..» следовало такое же «слышу!..» — касаниями, откликом на движения, изменением сердечного ритма. На каждое ее безмолвное «веришь?..», чуть задерживаясь, отдавалось его «… верю…». С каждым разом пауза становилась всё короче, «многоточий» всё меньше.

В какой-то момент она перекатилась на спину, увлекая его за собой. Темно и тягуче посмотрела ему, нависшему сверху, в глаза затуманенным, но не рассеянным взглядом.

«слышишь?..» прокатилось мурашками вдоль всего его позвоночника. «слышу…» моментально откликнулся он касанием, намечая на подавшейся навстречу шее укус.

«верю…» сказало ее тело, открываясь, расплавляясь в руках вожака. И она позволила ему вести.

* * *

Приходили в себя медленно, неторопливо, смакуя ощущение между «внутри» и «вовне» на исподволь стынущем берегу. Луна висела над ними низко, громадная, чуть щербатая, с рожденным из пятен кривым и равнодушным лицом. Её свет серебрил выступы, выбелял плоскости и подчеркивал тени во впадинах.

Слепой лежал на спине, отражая глазами серебро, одна рука — под её плечами, пальцы другой зарылись в траву, бессознательно теребя стебельки, отпечатывая фактуру. Впервые за долгое время он не думал, что будет потом. Потом никуда не делось, просто сейчас его вполне устраивало. Тварь примостилась боком, положив голову ему на грудь — так, чтобы слышать сердце. Он чуть опустил голову, коротко мазнул губами по её виску, закрепляя это сейчас.

— Где-то когда-то меня называли Эллиэ, — чертя по его худым рёбрам узоры, сказала Тварь — как будто принесла и положила ему на колени шкатулку с милыми, смешными, но дорогими сердцу секретами.

Его пульс, до того размеренными толчками отдававшийся в пальцах и в прижатой к груди голове, на миг сбился, а потом застучал сильнее, напряженнее, словно рядом возникла неведомая опасность. Он закаменел под ее рукой, челюсть, касавшаяся ее затылка, сжалась.

— Не дергайся так, — слегка усмехнулась она, кладя раскрытую ладонь поверх сердца, чье биение было видно вовне: между рёбрами, сквозь тонкую бледную кожу. — Я наслышана о бытующем в Доме табу на имена. И это не то имя, что пишут в паспорте — какая вообще разница, что и зачем там пишут? Это имя — для тех, кто подошел близко.

— Что оно значит? — переглотнув, уже спокойнее спросил Слепой, вытаивая из камня обратно: точно коварная и слишком конкретная Наружность, уже было показавшись краем, снова отступила в тень.

— Звезда, звёздочка, — снова улыбнулась она и тут же фыркнула. — Звучит как терминальная стадия мании величия, знаю. Но это не я придумала. Меня так назвали, как вы даете всем, кто оказывается в Доме, свои клички. Так что это тоже всего лишь ещё одна кличка, просто чуть ближе лежащая к телу и всему прочему. Ближе, чем имя. Теперь ты ее знаешь.

Вместе с длинным выдохом Слепой про себя примерил названное имя к ней. Оно было мурашечно-точным в своей уместности. Не к патронам, улыбкам-укусам и острым фразам, а к ней такой, теперь. Он осторожно накрыл её руку напротив своего сердца прохладными пальцами, нашел трепетавшую под кожей жилку, задержался.

— Эллиэ, — прошелестел, словно пробуя новое слово не на звук, а на язык. — Хорошее. Как будто для песни. И для памяти. Я буду помнить, кому оно принадлежит, — добавил он, трамбуя в несколько слов и признательность, и осторожность, и обещание не трепать подаренное попусту.

— Если я когда-нибудь пойду смотреть на другие камни и их круги, — начал он снова, когда последний отзвук ранее сказанного истаял под лунным светом, — то буду знать, зачем возвращаться обратно. И куда.

Теперь напряглась Тварь. Рука ее замерла, не бродила больше, выводя зигзаги, потом и вовсе скользнула прочь из-под его.

— Видишь ли, я не из тех, что сидят у окошка, ожидая возвращения своего Улисса из дальнего странствия, — по-прежнему тихо, но не в пример резче прежнего заговорила она. — Я сама в некотором роде Улисс. И моя Итака не в географической точке на карте любого из миров, а в людях. Я возвращаюсь не к островам, но к тем, с кем созвучно рядом.

Слепой не пытался ловить убежавшую руку, привычно приняв это как данность. Всё когда-нибудь уходило от него — всё, что имело значение. Из ее слов зацепилось и врезалось «возвращаться», означавшее, что необходимо сначала уйти.

— Я не… — фраза споткнулась, потом собралась и побежала дальше. — Не собираюсь держать тебя силком.

— Да уж, я заметила, что с просьбами у тебя не очень, — всё так же держа дистанцию, даже немного отползя, чтобы не касаться боком, ответила Тварь. — Ты столько раз повторяешь «я не держу», «я отпущу», на все лады. И только однажды — чтобы я не уходила. Тебе проще стелить и стелить соломку на место ожидаемого падения, чем посмотреть наверх — а есть ли откуда падать? Проще отталкивать самому, чем снова рассыпаться на куски, когда, вольно или невольно, оттолкнут тебя?

Он слушал, глядя куда-то в сторону, в перекрестья лунных теней, будто давая и ей, и себе пространство для манёвра. Слепой умел быть вожаком, умел быть зверем, умел быть тем, кого слушают. Быть тем, кто просит, он не умел.

— Я знаю, — почти прошептал он. — Я знаю, что я это делаю.

— Даже теперь, когда снова всплыло мое приглашение, — продолжала Тварь с раздраженным напором, — ты в первую очередь использовал «я», а не «мы», намереваясь куда-то идти и вернуться, если будет к кому. Но суть приглашения в том, что идут разом — и не важно, на пикник ли, в постель, в иные миры или по жизни. Приглашение, понимаешь? Заведомо парная игра. Никому никого не нужно ждать. Никому — гадать, вернется ли. Плечом к плечу, помнишь?

— Для меня это не метафора, — Слепой наконец повернул голову и посмотрел на неё прямо. — Как и «мы». Это… положение вещей. Когда если шаг — то вместе. Если стоп — то вместе. Если в разные стороны… — плечи слегка проехались по мятой траве. — Значит, в разные.

Тварь перевела дыхание, точно выталкивая из себя досаду, плавно придвинулась обратно, приподнялась на локте, приблизив лицо к его настолько, что глаз у Слепого образовалось целых четыре, и во все четыре она сказала:

— Я никуда не денусь, Слепой. Я пришла к тебе. Глупо было бы разворачиваться на полдороге. У меня много времени, помнишь? Я могу позволить себе быть постоянной. У меня нет валентностей-констант, но… одна жизнь — одна связь. Эта — с тобой и здесь.

Она говорила размеренно, не играя привычно голосом, почти без выражения. Словно впервые была затронута поистине значимая для нее тема. Словно впервые она делилась сокровенным.

— Это твоё про одну жизнь… — помолчав, предельно серьезно ответил Слепой, не разрывая взгляда. — Это страшнее любых клятв. Не знаю уж, сколько их у тебя, у меня она одна. И когда ты так говоришь… я думаю не только: «а вдруг уйдёшь», но и: а вдруг останешься. И вот с этим я как раз не умею.

Слова звучали не тем отстраненным шелестом, каким обычно со стаей говорил вожак. Скорее, тихой голой откровенностью.

— Но я учусь, — он чуть приподнял голову, сокращая расстояние в ноль, лбом уперся в её. — Я не буду делать вид, что мне всё равно. И притворяться, что мне не страшно.

Глаза на секунду закрылись — все четыре, потом распахнулись снова, когда прозвучало без единой соломинки про запас:

— Если ты здесь, то я тоже здесь.

Тварь улыбнулась. С такого ракурса не видно было губ, но — залучились и сузились глаза, приподнялись и без того высокие скулы. В ее улыбке не было ни капли насмешки, ни тени иронии и даже ни грамма чистого веселья. В ней были свет, понимание и толика прозрачной печали.

— Теперь ты расскажешь мне о Самой Длинной? Как всё прошло? Был ты на болотах?

Слепой кивнул, сел, подобрав колени, на мгновенье опустил ресницы, словно опять ловя вязкий щемящий зов.

— Был. И на болотах был. И дальше — тоже. Саара и правда поёт — так, что тянет идти, хоть и понимаешь — не стоит. Я… дослушал. И запомнил. У Горбача есть флейта, ему не составит труда подобрать, если я покажу. Он сыграет по-своему, но оставит главное. Это то, что может сработать на всех, кто способен услышать, когда придет срок. Заменить меня там, где меня одного не хватит.

Слепой не благодарил словами, но тоном — да, насколько он вообще был способен. Потом он продолжил, и тон изменился, стал острее и будто прицельнее:

— А Курильщик оказался Прыгуном, его вышибло — первый раз, это всегда слишком резко. Мало кто бывает готов, тем более такие… Он стал котом, орал так, что у меня до сих пор в ушах стоит. Я не знал, что он Прыгун, — продолжил он, обозначив морщинку между бровей, — но вот ты — знала. И не только это. Ты… сделала что-то, когда мы с ним таскались между «там» и «здесь».

Он умолк, передавая нить разговора Твари. Или Эллиэ. Как обычно, не спрашивал, но давал возможность ответить, если она того захочет. Она задумалась на минутку, собираясь с мыслями, сосредоточенно прикусила губу.

— Ты, наверное, уже понял, что мне известно многое из того, что было, что есть и… что должно быть дальше на этом Круге. Именно что «должно». Как оно было бы без меня. Само мое присутствие здесь, сейчас, с тобой — уже изменение, ведь никакой Круг меня не предусматривал, — Тварь дернула щекой, будто отмахиваясь от чего-то. — Это… как снежный ком — чем дальше катится, тем больше. И по мере нарастания изменений я всё меньше могу ручаться за итог — ведь он может слишком отойти от предписанного. Поэтому я стараюсь не действовать грубо, пока ком не докатится до финала. Давать событиям течь, как им и положено, лишь иногда слегка подправляя русло.

— Значит, ты не толкала, — уточнил как бы про себя Слепой. — Ты подсвечивала. Это… честно. Настолько, насколько вообще можно быть честной, зная наперёд. Ты не отнимала у него выбор. И у меня — тоже.

Тварь вдохнула, покатала воздух внутри, потом медленно отпустила восвояси, откинулась на локтях, лицом в небо.

— Ты и без моего совета оказался бы той ночью на болотах и услышал то, что услышал. Просто не сразу понял, что это важно — и на этом потерял бы много драгоценного времени. Теперь у тебя есть песня, способная провести сквозь все стены и все миры, и Горбач станет Гаммельнским крысоловом — как и должен был им стать. Курильщик же… он точно так же орал бы на Изнанке котом — и даже выбрался относительно сам. Но без тебя он бы так и не осознал, что это и правда было, списал всё на глюк от Стервятникова пойла — ну, ты его знаешь, он всегда горазд рационализировать там, где следовало бы просто принять. А ты без этой вашей встречи так и не понял бы, что он — Прыгун. Необученный, дикий, дурной и слишком много думающий, но — слышащий зов. Ты списал бы его со счетов и даже не попытался позвать за собой — за флейтой! — когда настало бы время выбирать. Вот и все мои изменения. Пока. Что скажешь?

Когда она замолчала, Слепой еще некоторое время сидел не шевелясь, а когда повернулся к ней, во взгляде не было уже ни расслабленности, ни задумчивости. Только спокойная собранность, из которой он принимал решения.

— Курильщика я и правда бы мог пропустить. Слишком умный на свою же голову. Таких в Доме обычно либо не замечают, либо они уходят сами, туда, откуда пришли. Теперь — не пропущу.

Закатывающаяся за деревья луна высветила кривоватую, как обычно, усмешку.

— Если снежный ком катится, я предпочитаю идти рядом, а не ждать, когда накроет. Мне не нравится, когда за меня решают, но когда рядом есть кто-то, знающий маршрут и не волочащий за шиворот — это неплохо. Есть время хотя бы понять, куда наступать. Пока ты так действуешь — я не против изменений. Даже если финал станет другим. Дом всё равно не любит повторений точь-в-точь.

Слепой протянул к ней руку, и Тварь откликнулась, не стала больше отсиживаться в стороне, подлезла под бок. Он обнял ее за плечи и закончил:

— Только одно. Если в какой-то момент ты поймёшь, что ком пошёл не туда, где можно просто «подправить русло»… — фраза повисла, не требуя завершения. — Скажи. Не обещаю, что соглашусь. Но я хочу знать.

Тварь опустила глаза, подбирая слова. Потом снова чуть отодвинулась — но только затем, чтобы выудить из кармана валявшейся рядом рубашки сигареты. Закурила, протянула и Слепому — его пачка осталась в домике вместе с джинсами. И только после этого заговорила:

— Тебе бы не понравился финал в его изначальном виде. Ничего ужасного, нет, — быстро добавила она, — никакого Кровавого выпуска или чего-то вроде. Но лично тебе — пришлось бы не по вкусу. Я не могу пока сказать больше, чтобы не слишком толкать «ком». Но ближе к развязке, если увижу, что всё движется именно к этому, я скажу перед тем, как вмешаться. Обещаю.

Она опасалась, что он слишком хорошо поймет, чем именно ему не понравится сюжет готового Круга. Опасалась, что он наломает дров. Но и не сказать не могла. Честность на честность, открытость на открытость, плечом к плечу.

Слепой выслушал её до конца, не перебивая, даже не двигаясь — только пальцы чуть сжали сигарету на словах про «финал, который ему не понравится».

— Если бы было «ужасно», ты бы не осторожничала. Ты бы просто встала передо мной и сказала: туда нельзя. А тут… — он неопределенно шевельнул кистью. — Тут что-то из разряда «выживешь, но станешь меньше». Такое я не люблю.

— Понимаю, — согласно прижмурилась Тварь, обрушив столбик седого пепла. — И полностью солидарна. Потому и намерена слегка подрихтовать этот финал.

Слепой затянулся, потом согласно и коротко качнул волосами.

— Хорошо. Я принимаю это условие. Ты уже показала, как именно вмешиваешься, это меня устраивает.

Сигарета догорела, он затушил её о камень и посмотрел на Тварь иначе, скидывая личину вожака, возвращаясь в лесное лунное «здесь».

— А теперь… расскажи про то, что ты не договорила. Про миры, которые как камни.

Тварь выдохнула — и напряжение, и дым — улыбнулась, переключаясь.

— Представь мириады звездных точек в ночной темноте. Мириады расходящихся тропок в лесной тиши. Любая точка, любая тропа — мир. Вокруг каждого — свои Круги, свои вероятности. Всё, о чем ты когда-либо читал, всё, о чем мог помыслить — где-то да существует. Миры создаются намерением, и чем сильнее оно, тем полнее и ярче будет звезда, тем прямее тропка. Поначалу — зыбкие, текучие, изменчивые, как Изнанка и даже больше, постепенно они набирают плотности, густоты, настоящести. И со временем твердеют, превращаясь в таких твердокаменных истуканов, как ваша Наружность. Не только ваша — такова судьба любого достаточно старого мира, где люди разучиваются желать. С каким-то раньше, с каким-то позже, это зависит от их структуры и ещё многого другого, но итог один. Но это такие же долгие процессы, как эволюция звёзд, так что на наш век занятных миров хватит.

— Это понятно, — прикрыл он глаза, словно сверяясь с тем внутренним компасом, что всегда безошибочно вел его по Лесу. — Во всяком случае, в целом, по сути. Дом — не центр. Просто удобный перекрёсток. А я… — хмыкнул, — я всегда любил дороги. Хоть ты пока туда и не зовёшь, но они всё равно маячат на горизонте.

— Я зову, — горячо возразила Тварь. — Уже зову, заранее. Просто не прямо сейчас. В разных мирах время течет по-разному, ты это знаешь по Лесу и по Изнанке. Мы здесь которые уже сутки, — ткнула она пальцем в бледно сереющее небо над их поляной, — а в Доме едва закончилась Самая Длинная. Сфинкс пробыл на Изнанке годы, а Дом разменял всего лишь месяц. Нужно немало пошататься по этим тропинкам, чтобы привыкнуть подгадывать день и час. Если мы двинемся в путешествия тотчас, велик шанс, что Вожака не будет на месте слишком долго. Что, вернувшись, ты обнаружишь пустующие стены и разлетевшихся — в лучшем случае — птенцов. Это будет уже не толкнуть снежный комок — обрушить лавину, и чем это обернется ни я и никто не возьмется судить.

— Сейчас — не время, тут ты права, — чуть наклонил голову Слепой. — У меня есть… незаконченные дела. Я не уйду, пока Дом держится на мне, как на костыле.

— Поэтому я зову уже сегодня, с тем чтобы пойти позже, — улыбнулась Тварь. — Когда будут отданы все долги, а время, сколько его ни есть, будет нашим. Ты сам выберешь первую тропу. Я научу тебя не путаться среди них, чуять нужную и всегда находить дорогу обратно. Если ты к тому времени всё ещё захочешь ходить по ним со мной.

Слепой повернулся к ней резко, всем корпусом, как волк.

— Если ты всё ещё будешь звать — я пойду с тобой. Плечом к плечу, — в подтверждение он придвинул ее к себе ближе, так что плечи их снова соприкоснулись. — Учить меня тропам можешь начинать заранее. Я быстро схватываю.

Вторую руку его Тварь взяла и положила себе на колено. Повозила окурком по траве, после, затушенный, сунула обратно в пачку — негоже мусорить в Лесу. Улыбнулась.

— Начну… Скоро.

Она даже предполагала, когда наступит это «скоро»: когда у Слепого оформится план по исходу питомцев Дома. Она знала, к чему он придет и что надумает, но он пока не знал. Он должен дойти до этого сам.

* * *

Тварь материализовалась на веранде и не нашла там Слепого. Они никогда не договаривались о встречах — при такой мешанине времён это было бы почти бесполезно. Но она всегда знала, когда прийти, чтобы он тут был. А он — не знал, но каким-то шестым волчьим чувством чуял, что она пришла или вот-вот появится. Ставил кофе, вытряхивал пепельницу: ждал.

Сегодня же веранда была пуста, а на плитке виднелись только разводы от старого пригоревшего кофе. Это было не в духе Слепого. Обычно его руки знали, что делать дальше, едва не прежде него самого. Они не допускали, чтобы напиток убегал. Из комнаты тянуло застоявшимся сигаретным дымом.

— Мгм, — протянула себе под нос Тварь, кивнув с мрачной уверенностью. — Началось.

Твари никогда не нравилась эта история. Но, видимо, ей так и так суждено было случиться. Что в неизменном Круге, что здесь, после всех их разговоров о «незашедшем финале». Да, это были вполне известные «дрова», но, судя по всему, «не наломать» их он просто не мог. Хорошо бы, чтоб это оказались именно они, а не что-то, с чем она не будет знать, как справиться.

Она тихо толкнула дверь в комнату — но «тихо» и дверь Слепого не стыковались. Петли издали противный визгливый скрежет, в комнате завозились, и оттуда раздался сонный слегка неуверенный голос:

— Это ты?

Тварь зашла, демонстрируя, что это и правда она.

Слепой лежал калачиком на кровати, под растянутой до состояния половой тряпки футболкой круглилась весомая выпуклость размером с полтора футбольных мяча. Он обнимал эту выпуклость руками и коленями, будто стремясь отдать ей побольше тепла. Когда он поднял голову ей навстречу, волосы черными полосами перечеркнули лицо, из-под них глядели два больших серых глаза: упрямо и слегка виновато.

— Значит, Русалка… — устало вздохнула Тварь, присаживаясь в изножье и вытаскивая пачку. Закурить сейчас было бы явно нелишним.

— Русалка… — тихим эхом откликнулся Слепой.

Он неловко подтянул колени к груди, точно пытаясь закрыть собой яйцо целиком, хотя понимал, что это смешно. Пальцы сами легли поверх выпуклости в защитном жесте.

— Я знаю, — выдавил глухо. — Ты сейчас скажешь, что я зашел слишком далеко. Но, — всё так же не отводя глаз, — я не вижу другого выхода.

Тварь щёлкнула зажигалкой — резко, сердито. Дым выплюнула в сторону, хотя хотелось — ему в лицо.

— Конечно, не видишь, — ужалила она. — Ты вообще мастер не видеть, когда не хочешь, — намек на его слепоту, пусть и не здешнюю, был нечестным ударом, и в другое время она избегала бы подобного всеми силами, но очень уж допекло. — Она живая, понимаешь, живая! Не твоя игрушка, не средство для достижения цели — живое мыслящее существо! В которое ты заложил — закладываешь вот прямо сейчас — ту самую, м-мать, валентность. Задаешь вектор, предопределяешь судьбу, навязываешь любовь!..

Задохнувшись, Тварь остановилась, но только затем, чтобы наполнить легкие воздухом и дымом.

— Это не «выход», Слепой. Это… низкая манипуляция.

Она бросила полный сочувствия взгляд на «футбольный мяч».

— Ты хоть на секунду подумал, что будет с ней, если твой великий план пойдет не по плану?

Слепой стиснул челюсти. Удержал первые, рвущиеся наружу слова. Выпустил вторые:

— Я подумал. Я думаю об этом всё время. Она будет счастлива. С ним. Не из-под палки, не в клетке. Я не делаю из нее куклу. Я просто… — он запнулся, зло выдохнул, — подстраховался.

Голос возвысился, в нем, вместо шелеста, звякнул металл. Это звучало бы сильно, если б не нелепая поза в обнимку с яйцом.

— Ты говоришь так, будто я продаю её кому-то. А я хочу, чтобы он не остался один. Чтобы у него был хотя бы этот повод выбрать мир, где он тоже сможет быть целым. Чтобы, да, черт возьми, дать ему еще одну точку опоры, если одной ему недостаточно.

На последних словах воздуха не хватило и Слепому, они вышли слишком быстрыми, слишком больными, захлебывающимися. Отдышавшись, он почти огрызнулся:

— Или ты считаешь, что лучше оставить всё как есть и надеяться, что как-нибудь само?

Тварь вскочила, смерила комнату из конца в конец.

— Я считаю, что ты подменяешь заботу контролем. Ты так боишься его потерять, что заранее стелешь уже не соломку — чужую жизнь!

Она обвиняюще указала на выглядывающий из-под футболки краешек нежно-зеленой крапчатой скорлупы.

— Ты вложил в нее свою привязанность. Свой страх. И свою боль. Это не «она его любит», Слепой. Это ты любишь его через нее.

Спокойный тон этих слов придавал им дополнительный вес — и били они гораздо хлестче недавнего крика.

Плечи Слепого сникли, праведный гнев, что подпитывал его вспышку, угас. И весь он как-то угас, съежился.

— А если и так? — снова ушел он в шелест. — Что это меняет?

Тварь глянула на него странно, подошла, снова присела на край кровати. Слепой устало спрятал глаза за ресницами.

— Я раньше не думал, что это, — дотянулся он через яйцо до ее руки, бессильно брошенной на колени, — тоже может держать. Сильнее всякого долга и прочих… необходимостей. Я не врал, когда говорил, что пойду, если ты позовешь. Может быть, и он тоже пойдет, если она, — пальцы второй обхватили яйцо покрепче, — позовет его.

Он сглотнул:

— Я понимаю, как это выглядит…

— Грешные магисты, за что мне это, — вздохнула Тварь, но уже не сердито, а обреченно и с ноткой нежности. — Ослабь хватку, оборотень, не то задушишь ее прежде, чем она проклюнется. Одно утешает — высиживать яйца, кажется, твое призвание. Результат будет чудо как хорош… — она дразняще закатила глаза, побуждая включить фантазию. Потом хмыкнула. — Сколько тебе ещё работать курицей-наседкой?

Слепой дернул плечом почти детским движением, выскочившим откуда-то из глубин памяти, когда его в последний раз одновременно стыдили и жалели.

— Не так уж много, — ответил, потупившись и совершенно явственно преуменьшая. — Несколько… дней, — и добавил спустя секунду: — Я считал.

Он плотнее прижал к животу свою ношу, будто яйцо могло услышать разговор и испугаться.

— Я не брошу, — успокаивая не то Тварь, не то нерожденную Русалку. — Раз уж взялся. И… — он вскинул на Тварь прямой и открытый взгляд, — если уж чудо — пусть будет целым. Насколько я справлюсь.

— То есть, ты хочешь проваляться тут почти полтора месяца? Без душа, нормальной еды и с размазанным по плитке кофе? Не три недели?..

Брови Твари взлетели. Это отличалось от того знания, что было у неё об этом Круге. Тот Слепой не стал бы миндальничать больше необходимого минимума. Этот — собирался. Что же затронула, что же изменила она в нем — и насколько сильно? И сможет ли остановить лавину, в которую рискует до срока сорваться снежный ком?..

Слепой поморщился:

— Не полтора месяца. Но и не три недели. Их мало, чтоб всё было, как надо. Полный срок — слишком долго. Мне не нужно, чтобы мое отсутствие заметили в Доме, — опять зазвучал по-вожачьи он, но тут же сдал назад. — И да, кофе я потом отмою. Когда закончу.

— Знаешь, — сказала Тварь после паузы и сунула в грязную кружку у кровати давно догоревшую сигарету, — мне кажется, что ты сейчас высиживаешь не столько ее, сколько себя. Ты повзрослел, Вожак. Глядишь, к моменту, когда она вылупится, ты превратишься в боддхисаттву.

Она поднялась, посмотрела на скульптурную композицию «Слепой, беременный яйцом» и пошла на веранду. Оттуда скоро донесся запах свежего кофе и — откуда что взялось?! — яичницы с беконом. Временами доносились и чертыхания Твари — она терпеть не могла капризную плитку Слепого, заедающую через раз и греющую как попало. Неприязнь у них была явно взаимной.

Слепой слушал, как она возится, и улыбка — не кривая, звериная, а нормальная, которой так долго пытался когда-то научить его Лось, зацепилась за губы и осталась там, будто пробуя новое место жительства.

— Если бы в Доме выдавали ордена за героизм, — сказал он в сторону двери, — тебе бы уже полагался. За то, что кормишь тех, кто решил высиживать судьбу на голом упрямстве.

Он помолчал и пробормотал, уже без всяких шуток, надеясь, что она услышит, и опасаясь того же:

— Спасибо, что не ушла. Даже когда видишь, во что я влез.

* * *

— Ну давай, выпускай!

Тварь едва не пританцовывала от нетерпения, когда Слепой, прямо в джинсах и утратившей всякое подобие одежды футболке, зашел в озеро по грудь.

Раздеть его, не потревожив яйцо, не представлялось возможным, однако ему самому было глубоко побоку на такие вещи, а футболке, не снимаемой почти месяц, явно не помешала бы стирка, хотя бы такая. Впрочем, вряд ли она бы ее спасла, проще было потом похоронить ее с честью.

Слепой оглянулся на берег, где осталась Тварь, последний раз посмотрел на свою ношу, которую почти уже ощущал частью себя, а потом… разжал руки.

Тяжелое яйцо, налившееся изнутри теплым желтовато-зеленым светом до прозрачности, выскользнуло из-под подола и медленно, удивительно медленно кануло в глубину. Оно уплывало всё дальше и дальше, здесь не было такой глубины, чтобы видеть его вот так — уже едва заметной теплой звездочкой в черноте. Здесь максимум было полтора метра воды.

Но это — здесь. Звездочка моргнула, потом словно собралась с силами и вспыхнула, как далекая сверхновая.

Когда Слепой проморгался, то в воде ничего уже больше не светилось, глубина была не бездонной, а просто взбаламученным озерным прибрежьем, по поверхности же плавали осколки хрупкой, крапчатой скорлупы. Один из них прибило к берегу, Тварь наклонилась и подцепила его, мокрый. Другие, медленно покачиваясь, дрейфовали в разные стороны.

Собравшийся уже выбираться на сушу Слепой вдруг обернулся к дальнему берегу. Его чуткому слуху показалось, что где-то там плеснул большой раздвоенный хвост. Но озерное зеркало было спокойно, не считая того пятачка, где он стоял, подняв со дна ил.

Сглотнув, он посмотрел на девушку:

— Кажется, в домовском полку сегодня прибыло.

Тварь кивнула:

— И будем держать кулаки, чтобы ты никогда не пожалел об этом.

Слепой опять развернулся к берегу, и тут накатило.

Сначала он просто понял, что больше не держится на ногах. Скользко-крупитчатое дно накренилось и убежало из-под ступней, закрутив под рёбрами противную сосущую воронку секундной невесомости.

Вода качнулась, озеро ринулось навстречу — и тут же отпрянуло. Слепой ухватился за собственные колени, утопив волосы и макнув лицо, но пальцы слушались плохо, словно небрежно пришитые тряпичные лоскуты.

— Эй, — произнесла Тварь очень ровно.

Этот оклик дошел до него с задержкой, как эхо в пещере, и так же издалека.

Вместо озерной прохлады подступил липкий и душный жар, как в обитой весёленьким ситцем Клетке. Сердце колотилось где-то в горле, а рядом с отведенным ему природой местом — там, где четыре с лишним недели было тепло, тяжело и полно — теперь зияла пустота величиной в смысл.

Слепой выпрямился — и тут же согнулся снова, почти пополам. Его вырвало, резко, до слёз, мутной озёрной водой и чужой отравленной горечью. Он стоял, уткнувшись подбородком в плечо, коротко и рвано втягивая в себя воздух, будто только что на износ бежал или нырял до далекого дна за жемчугом.

Тварь оказалась рядом быстрее, чем он успел это осознать. Не трогала — понимала, что сейчас это лишнее. Просто стояла, готовая подхватить, если он опять сложится. От её близости мир постепенно переставал расплываться пятнами, обретая края.

— Однако, — ее голос вибрировал запрятанным беспокойством. — Вот это откат.

Слепой усмехнулся — криво, безрадостно. Выдавил:

— Плевый. Бывало и хуже.

Но это была неправда, и он это знал. Хуже — да, бывало. Больнее — возможно. А вот пустее — нет.

Он неуверенно шагнул два раза к мелководью и медленно опустился на колени в воде. Озеро теперь доходило ему лишь до пояса, но сил держаться прямо больше не было. Руки повисли, как оборванные плети. В голове стоял низкий, тяжелый звон.

— Ты слишком долго держал в себе чужое будущее, — присела рядом с ним Тварь, распустив по воде юбку цветастым веером. — Даже для тебя.

— Не чужое, — упрямо ответил Слепой и закашлялся. — Моё. Просто… не мне.

Она промолчала, соглашаясь если не с поступком, то с формулировкой.

Сколько он просидел так, в воде, изредка вздрагивая от прошивавшего нервы тока, Слепой не знал. Краем слуха ловил треск кузнечиков, плеск играющей к вечеру рыбы — бытующего, как ни в чём не бывало, Леса. Это бесило и успокаивало одновременно.

Постепенно гул в черепе стих. Сердце скатилось от гланд куда положено. Вместо пустоты навалилась усталость — тяжёлая, честная, после которой обычно спят без задних ног.

— Ты её чувствуешь? — спросила Тварь.

Слепой прислушался. Не к озеру, не к берегу — внутрь. Туда, где ещё совсем недавно было тепло.

— Нет, — озвучил он после. — И это… хорошо. Значит, родилась как надо. Без поводка.

Тварь протянула ему полотенце, как всегда, неизвестно откуда взявшееся, и только тогда позволила себе подхватить его под локоть.

Слепой поднялся с её помощью, пошатываясь, но не пытаясь больше нырять или падать.

— Дом это выдержит? — хрипло поинтересовался он.

— Выдержит, — ответила Тварь. — Вопрос только, кого именно.

— Предполагаю, что ты мне это ещё припомнишь, — буркнул Слепой, выбираясь на сушу.

— Обязательно, — серьезно кивнула она, поглядывая, чтоб он не навернулся. — Но не сегодня.

И тот, и другой ответ его устроили.

* * *

Над полем звенел удушающий зной. Суслики и те притихли, не высовываясь до сумерек из норок. Веранда прокалилась, как сковородка, не спасала и деревянная крыша — зной проникал не сверху, а со всех сторон. Укрыться можно было только внутри дома, а ещё лучше — в ванной. Вернее — в самой ванне, наполненной прохладной водой.

Тварь расслабленно откинулась на полукруглый бортик, покачивая в руке бокал вина со льдом. Откуда она всё это берет, Слепой никогда не спрашивал: что Изнанка, что Лес слушались ее, как студенты любимого наставника. После собственно ванной, вмиг отросшей в его домике по одному ее слову — и бокал, и вино выглядели сущей мелочью.

У самого Слепого ничего подобного не водилось. Да и потребности его, которые Изнанка тоже обычно исполняла (но — как сумасшедший Санта Клаус: не все, не всегда и так, тогда и в том объеме, как сама полагала нужным), были просты и незатейливы: кофе, сигареты, иногда — обнаруживаемые в кладовке крупа или макароны, порой — немного наличности, неожиданно шуршащей в кармане старого пиджака или штанов. Вина в хрустале он никогда не заказывал. И сомневался, что мир пошел бы ему в подобной блажи навстречу.

Он сидел на краю ванны в чем мать родила — и жарко, и привычно, и кого тут стесняться? — время от времени ловя ее за ногу, которую Тварь, расшалившись, то высовывала, то прятала обратно под воду.

— Как Дом? Как Курильщик? — спрашивала она, и губы ее были бордовыми от вина. — Чем дышат твои подопечные?

— Дом как Дом, — коротко, в нос, усмехался Слепой. — Притворяется, что ничего не происходит. Значит, всё как обычно.

Он сцапал в очередной раз вынырнувшую лодыжку, удержал чуть дольше прежнего. Большим пальцем провёл по тонкой коже вдоль щиколотки.

— Курильщик жив, даже бодр. Слишком бодр, как по мне. Делает вид, что это всё — ерунда и «само рассосётся». Ну… пусть. Пока получается.

Слепой позволил ноге погрузиться обратно, откинулся, упершись ладонями в край ванны, запрокинул голову. В этом положении шея была открыта, горло — беззащитно, но сейчас это не имело значения. Здесь было можно.

— Я был у Ральфа, — продолжил он без вступлений, как это у него водилось — либо говорить по существу, либо молчать.

Спустя несколько секунд добавил, как о чем-то проходном, само собой разумеющемся:

— Замолвил словечко за Лорда. Не вдаваясь в подробности — он и так понял достаточно, — уголок рта дёрнулся. — Он вообще довольно понятливый — по сравнению-то. Он ничего не обещал. Даже не ответил. Но Сфинкс уверен, что теперь ему не отвертеться.

Слепой повернулся, посмотрел на неё через плечо.

— Лорда не должны были туда отправлять. Не за это. Если всё сложится… — он не договорил, подвесив в воздухе проглоченное: вернётся.

— Странно, — как будто обращая внимание на нечто значимое, рука его, уже без баловства, снова коснулась её колена. — Раньше это было… труднее. Просить. А сейчас — будто всего лишь ещё один шаг. Не легче, просто — возможнее.

Он умолк, лениво прислушиваясь к редкому плеску ванны и хрустальному звону льда в её бокале. За окном всё так же властвовала жара, но здесь, между кафелем, водой и негой, был островок легкости, почти свежести.

— А ты? — спросил он наконец тихо, чуть собраннее, чем до того. — Что видишь дальше?

Тварь усмехнулась, ставя бокал на полочку для мыла.

— Новый Закон, который Вожак и Хозяин Дома, конечно же, вскоре примет. Потому что иначе зачем ты столько времени обнимал яйцо, а не меня, если и дальше намерен держать парней и девушек на расстоянии друг от друга. Ну и потом — это просто нечестно, что у тебя тут такая бурная личная жизнь…

Тут выяснилось, что от бокала она избавлялась не зря: ее мокрая прохладная рука коварно ухватила разомлевшего Слепого за шею и опрокинула на себя, подняв нешуточную волну.

— А твоим состайникам остаются только сны и грёзы, — закончила она, обхватив его поперек туловища. — Ты же у нас не сатрап какой, а, вроде как, первый среди равных!

Ванна немного вышла из берегов, но и ему, и ей до этого не было никакого дела. Он мог бы сопротивляться, если б хотел. Несмотря на худобу и общую астеничность сложения, физически он всё равно, скорее всего, был сильнее — как минимум, на равных. Мог упираться, мог вырваться, мог... Но он не хотел. Хорошо, что она придумала тут такую просторную ванну.

Слепой оказался наполовину на ней, наполовину в воде, слушая, как капли дробно разбиваются о кафель, срываясь с выступающих бортиков. Возле ножек, судя по звуку, они сбежались уже в небольшие лужицы. От Твари пахло вином, мылом и чем-то своим — тем самым, от чего у него всегда слегка завихрялось в голове, даже если он был трезв.

— Ты, знаешь ли, очень вовремя заговорила о Законе, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее и почти сразу же окунувшись по верхнее, торчащее островом плечо. — В такие моменты у меня плохо выходит изображать Хозяина Дома.

Её рука скользнула ему под затылок, пальцы запутались в сырых волосах уверенным свойским движением.

— А ты не изображай. У тебя вообще плохо получается изображать то, чем ты не являешься.

Он отрывисто фыркнул, с мокрого лица тоже полетели брызги, мазнул холодными губами по ее запястью.

— Ты думаешь, они справятся? Они ведь не умеют просто «быть рядом». Они будут ломать друг друга, влюбляться до одури, ненавидеть... Дом превратится в котел, который может взорваться в любой момент.

— Да, они будут влюбляться на разрыв, — мечтательно почти пропела Тварь, прикрывая веки с черными мокрыми стрелками ресниц, — ссориться до крушения миров, ненавидеть до искр из глаз. Но это жизнь, Слепой. Я понимаю, почему ты принял когда-то тот, первый Закон, разгородив крылья Дома незримой стеной. Ты думал, что так безопаснее, что этим ты убережешь их от повторения Кровавого выпуска. Но в ту ночь кланы Мавра и Черепа делили не только Ведьму. Они делили отчаяние, неизвестность и будущее, которого они страшились. И дело не в том, что Ведьма была девушкой, этакой Джульеттой, полюбившей Монтекки. Я уверена, что дело оказалось в том, что Ведьма была Ходоком. Единственным оставшимся на весь Дом Ходоком, когда Седой благоразумно сбежал ещё до выпуска. Единственным их шансом. Хорошо, что они не знали тогда о тебе и твоих Лесных прогулках, иначе лежать бы тебе в той же кровавой луже — и никто не посмотрел бы на то, что ты из Младших. Так что не бойся поднять этот железный занавес, Вожак. Не Новый Закон станет той миной, что обрушит Дом.

Слепой молчал с минуту, невидяще глядя прямо перед собой, словно опять возвращаясь памятью к той страшной ночи. Потом точно очнулся и со вздохом сказал:

— Может быть, ты и права. Может быть, Ведьма была для них не просто девушкой, а ключом. Но мне казалось, что я уберегу их от повторения, если буду держать друг от друга подальше. А теперь ты предлагаешь просто их… отпустить?

— Времена меняются, — ответила Тварь, чуть крепче сжимая пальцы. — Тем более, что они и так уже дышат в эту сторону. Мальчики твои сублимируют напропалую: кто в песни, кто в рисунки, кто в стихи. Кто-то уже встречается тайком — и это не говоря о Рыжем, втихаря перетаскавшем к себе в койку уже пол-Дома прямо под твоим носом. Так что Новый Закон всего лишь упорядочит то, что и так лезет из всех щелей. Отпусти их. Они будут рады.

Слепой прокатил внутри смешок, на сей раз без наружного фырканья, откинул голову дальше ей в руки, так что вода залилась ему в уши, сделав все звуки гулкими и далекими.

— К слову о Рыжем. Он полностью солидарен с тобой насчет Нового Закона. Наверное, ему надоело проворачивать то, о чем ты сказала, втихаря. Ну, как ему кажется. Серьезно, — выдохнул он, — я тут думаю, как бы перестать решать за всех, а ко мне приходят именно за этим. И не просят, а пытаются на меня… воздействовать.

— С помощью Габи? — с видимой небрежностью уточнила Тварь, ее ногти легонько, будто предупреждающе царапнули кожу под волосами.

— Ты и об этом в курсе, — сконфуженным Слепой не выглядел, скорее весело удивленным. — Да, он притащил ко мне Длинную. Убеждал, что я тут же отменю запрет, стоит только распробовать.

— И ты?.. — донеслось до него приглушенно с поверхности.

— Сказал, что я занят, — пожал надводным плечом Слепой, подняв новую небольшую волну.

— Это можно понять двояко, — заметила Тварь, и хватка ее слегка ослабла.

— На то и расчет, — на сколько мог, кивнул головой Слепой. — К тому же, я сообщил ему, что у меня довольно высокая планка.

— О, ну в таком случае, Рыжий сделал правильный выбор, — продолжила ёрничать Тварь. — Выше представить уже практически невозможно!

Она замолчала, ожидая какой-нибудь реакции от Слепого, а когда ее не последовало, спросила в лоб:

— И что Габи?

— Не прошла, — в тон ей ответил тот и тут же скрылся в воде по макушку, так как постамент в виде ее груди мстительно вывернулась из-под него, предоставив идти ко дну.

Дно нашлось сразу, и когда Слепой сел и отплевывался, не сдерживая ухмылки, то добавил, как бы ставя точку:

— Время менять Закон и правда настало. Русалка управилась бы и без того, но так будет правильнее. Честнее.

Тварь напоследок брызнула в него и потянулась за бокалом. Её колено исподволь скользнуло под водой между его бедер как бы случайно.

— Ну, за Закон! Будешь?

* * *

— Как там, все уже посходили с ума или только половина? — спросила Тварь в одну из первых их встреч после того, как на Дом обрушился Новый Закон.

Слепой хмыкнул, затягиваясь:

— Не посходили пока только те, кто ещё не успел. Ну и такие невинные души, как наш Толстый.

— Как поживает Русалка? — с намеком поинтересовалась Тварь, выпуская дым к дощатой крыше веранды. — Сработал твой коварный план?

Слепой потер переносицу — чуть смущенно, насколько он вообще умел смущаться.

— Она подарила Табаки жилетку ручной работы, и он теперь готов славословить ее до конца своих дней. Я уже устал от его хвалебных песен. Но Сфинкс от нее не отходит, так что… сработал, да. Наверное.

— То бишь, они со Сфинксом ещё не вместе? — уточнила Тварь, приподняв брови.

— Сфинкс не из торопыг, вроде Лэри, особенно в важных вещах.

— О, так Лэри в этих вещах оказался впереди планеты всей? Кто б мог подумать!

— Как будто ты не знаешь, — с легкой укоризной покосился на неё Слепой.

— Я не Дельфийский оракул и не Око Саурона, чтобы знать все подробности жизни Четвертой вплоть до цвета трусов! — рассмеялась Тварь. — И нет, я не подглядываю за вами в душевой!

Слепой тоже улыбнулся, одним уголком тонких обветренных губ.

— Надеюсь, а то травма психики могла бы быть весьма вероятной. В общем, да, Лэри обскакал всех и теперь официально встречается с девушкой.

— Спицей, да, — подтверждающе кивнула Тварь. — Я просто не знала, что они были первыми.

— А говоришь — не подсматриваешь, — то ли подловил, то ли попенял Слепой.

— Ещё не хватало! — праведно возмутилась Тварь. — Я вашего Лэри в глаза не видела никогда. Просто наслышана о… некоторых фактах его биографии.

— И не только его, — утверждая, прибавил вожак.

— И не только, — не стала она спорить, вместо того перекинув мяч на его сторону поля. — А Сфинкс с Русалкой, уверена, своё наверстают. Не жалеешь? — быстрый острый укол из-под ресниц.

— Не в моих правилах. Что сделано, то сделано. И все участники процесса, кажется, вполне довольны.

— Что Лорд? — спросила Тварь, переводя разговор на менее взрывоопасную тему.

Лорд снова появился в Доме буквально на днях: с неровными клоками волос вместо эльфийских медовых локонов, с застарелым страхом на дне серых глаз, со слезами, которые он не сдерживал, когда его кинулась обнимать вся стая. Слепой не видел изменений внешности, не мог заглянуть Лорду в глаза, но он чуял это, как и всё происходящее в Доме. Слышал, ощущал кожей, подсматривал в чужих снах и различал неясными, но многое говорящими ему контурами, смотря через Изнанку. Лорд возвратился другим — и этот другой был ближе к Дому, чем тот, что его покинул.

— Вернулся, — спустя две затяжки ответил Слепой вроде бы просто, но за этим чувствовалось что-то живое и хрупкое. — И… остался.

Он стряхнул пепел, не глядя, точно в середину пепельницы.

— Не бушует больше. Не лезет на стены. Сидит вечерами с Четвёртой — слушает, как Табаки несёт чепуху, и не взрывается от неё, представляешь? Иногда смеётся — по-настоящему. Редко, но… — он пожал плечами. — Выходит, может.

Тварь кивнула, погасив улыбку:

— Боится?

— Конечно. Было бы странно, если бы нет. Но это теперь не тот страх, который бежит впереди него. Он идёт рядом. Иногда отстаёт.

Слепой затушил окурок, выхлебнул из кружки последний глоток кофе, поморщился от попавшей на зубы гущи.

— По поводу его возвращения намечается праздник. Табаки бы не упустил такую возможность покуролесить. Со всеми атрибутами: музыка, выпивка, бутерброды из чего придется. С гостями, — добавил он как бы между прочим. — Не только из нашего крыла.

Встав из-за стола, зашарил в сейфе, инспектируя оставшиеся кофейные запасы.

— Им это нужно, — продолжил, не оборачиваясь. — Да и Дом сейчас живой, как давно не был.

Выудил пачку молотого, досадливо цыкнул — последняя! — снова наполнил и поставил греться джезву. Бросил с усмешкой, читаемой даже со спины.

— И толку с той «бурной личной жизни», если всё равно весь вечер придётся сидеть там одному. Ну да не велика беда. Не я же повод.

— А что, на вожаков Закон не распространяется? — невинно вопросила Тварь его лопатки. — Или ты будешь так занят присмотром за подопечными, что тебе и отвлечься будет нельзя?

Слепой в конце концов обернулся, покосился на нее из-за падающих на лицо волос.

— Ты о чем?

— О том, что не понимаю, зачем тебе быть одному, если можно не быть. Давно хотела воочию посмотреть на Дом, а тут ещё и такой повод… Ладно, ты раньше меня не звал, потому что это было бы не по правилам, но теперь-то! Негоже Хозяину Дома отставать от Лэри, как думаешь?

— Ты… хочешь прийти в Дом? — начал Слепой, но тут же оборвал себя и поправился: — Ты можешь туда прийти?

Он привык, что Дом был местом, которое выпускало: не всегда, не всех и не всякий раз в желаемом направлении. Чтобы прийти туда… нужно было сначала оттуда выйти. Или нет?..

— Хочу, могу и буду! — рассмеялась Тварь. — Если позовешь, конечно. Если нет — я не обижусь. Тебе ведь и правда там может быть не до меня.

Он согласился сразу, без долгих раздумий. Потому что порыв, поднявшийся изнутри, был почти детски-простым и слишком искренним, чтобы его останавливать.

— Да, — сказал он, даже не дав ей договорить. — Конечно. Приходи.

Сказал — и только потом понял, что именно сказал. Пообещал форменное безумие: Вожак, приводящий гостью с Той Стороны на праздник возвращения Лорда. Но после Нового Закона, после Русалки, после всего, что он уже наворотил... чёрт побери, почему бы и нет? Если она готова сменить это вечное лето на серую зиму ради одного вечера... он встретит её у порога. Ему и правда осточертело вечно сидеть одному.

Тварь улыбнулась, легко, как будто речь шла о прогулке к озеру, а не о пересечении границы, которую он сам же вычерчивал годами. Кивнула так, будто всё и так было давно понятно.

А потом они разошлись.

* * *

Тогда-то оно всё и полезло. Всё новыми и новыми слоями, как обгоревшая шкура, сползающая в лоскуты.

Она увидит Дом. С его запахами, шумами, странными для чужих привычками, трещинами на изрисованных стенах, песнями в коридорах и криками по ночам. С тем, что он защищал, оправдывал, принимал как есть, потому что другого у него не было. Что она в нём увидит: место, которое дышит, спасает, держит и бережет? Или только грязь, чужую боль, сломанные тела, перекошенные судьбы?

Она увидит его — таким, каким он там бывает. А каким он там был — он не знал. Только отражения, обрывки во снах, куда входил осторожно, как в незнакомую воду, на ощупь. Там он был разным. Чаще — не тем, кем хотел бы. Тенью — бледной, высохшей, слишком высокой или наоборот — расползающейся по углам. Призраком с паучьими пальцами и пустыми глазами, в которые страшно смотреть. Порой — вообще без глаз.

Чужие сны слишком давно были данностью, чтоб понимать: это не он. Это — они. Их страхи, их злость, их наивная потребность в Вожаке, который должен быть страшным, иначе как же ему удержать Дом. Мутное зеркало снов показывает, может, и правду, но не истину, не тебя, а чьи-то ожидания, свисающие с плеч, как чужая одежда. Но всё равно — другого образа у него не было. Кто он на самом деле там, среди отсыревших изрисованных стен? Просто костлявый парень с вечно немытыми волосами и разлитым по радужкам молоком?

Один-единственный раз — кто-то видел его красивым. Он не стал выяснять, кто. Не рискнул. Этого было слишком мало, чтоб опираться. Но Дом — не сон. Дом видит иначе. А он сам — никогда себя там не видел.

На Изнанке он был тот, к какому она привыкла: голос, движения, манера держаться чуть в стороне, даже когда рядом, взгляд, встречающий другой взгляд. Здесь он представлял, кем является. А там — нет. Там он мог оказаться просто другим. Не страшным — хуже: не тем. Треснувшим. Менее живым. Не совпадающим. И к этому не готовили ни правила, ни законы, ни привычка всегда сохранять контроль.

И ещё хуже. Он не увидит её.

Здесь он изучил её полностью: повадки, взгляды, улыбки, то, как она двигается, и какие выражения сменяются на ее беспокойном лице — будто у него под кожей отпечаталсь её карта. Там — ничего.

В Доме он был слеп по-настоящему. Абсолютно физически слеп. Он будет стоять в десяти шагах — и не знать, где она. Смотрит ли она на него. Как она на всё это смотрит. И в этом была уязвимость — человека, которого могут видеть, а он — нет. Только гадать по колебанию воздуха, по шороху движений, но не знать, дрогнут ли её губы, когда она почувствует запах Дома, потемнеют ли глаза, когда она встретится со Сфинксом. Эта уязвимость была для него в новинку. Вожак привык быть тем, кто видит всё, не глядя. Но с Эллиэ это не работало. Впустить её в Дом значило оказаться напротив не просто без штанов — без кожи. Предъявить не только свой мир, но и свою немощь.

И стая. Он не сомневался: Четвёртая — примет. Не вся, не сразу, но примет, как принимала всегда. Но вопросов не избежать. Он знал, как говорить так, чтобы не сказать ничего. Но знал и другое: Дом чувствует ложь.

Слепой сидел и курил без счета. Слушал, как Дом живёт где-то далеко, на самом краю внимания. Слушал вечерних птиц, голосящих над полем здесь, где всё было удивительно просто.

И только в самом конце, когда страхи утрамбовались на дно, придавленные кубометрами дыма, всплыло последнее — самое упрямое.

А если они ей понравятся? Если она разглядит в них то же, что чуял он? Если примет не просто его, а вместе со всем Домом? Не станет ли тогда она частью Дома, как все они? Не падет ли и на неё тоже нестираемый отпечаток серых стен?

С утра в субботу Четвертую ждал культурный шок: вожак вышел из душевой с мокрыми, чисто вымытыми волосами. Расчесанными вдобавок — и теперь свисающими черными тонкими прядками до середины груди.

Такое раньше случалось разве что перед нечастыми проверками разных служб, и то через раз, и то после настоятельных многократных увещеваний со стороны воспитателей, подкрепленных кнутом в виде обещания упечь при неисполнении в Могильник. Грядущие посиделки по степени воздействия вряд ли могли соперничать с санэпидемстанцией, так что…

— Ты что же это, ради Лорда так расстарался? — приподнял безволосые брови Сфинкс, обозрев преображенного вожака. — Или просто изгваздался где-то ночью сильнее обычного?

— Мы б заметили, — резонно возразил Горбач, свесившись со своего этажа. — Мы ж не спали ещё вчера, когда он пришел.

— Много вы понимаете, наш Бледный не иначе как собирается на свидание! — возопил с общей кровати Табаки, по самые уши обложенный всяческой дребеденью для изготовления бус: нужно же будет облагодетельствовать подарками всех прекрасных гостий этого вечера, а кроме него никто ведь и не почешется подготовиться!

Он ждал, что Слепой мельком беззлобно огрызнется, как обычно бывало, или равнодушно проигнорирует подколку — тоже как обычно. Но Слепой как-то странно дернул углом рта и, завесившись волосами, пробрался к подоконнику, нашаривая на нем сигареты.

— О, — моментально уловил, откуда дует ветер, Табаки. — Так твоей сменой имиджа, мой друг, мы всё-таки обязаны прекрасной даме? И кто же она? Я ее знаю? Мне нужно имя, чтобы сложить приветственную песнь в честь подруги нашего отважного вожака!

— Никаких песен, Шакал, — разлепил губы Слепой, так и не вынырнув из волос.

— И вот так всегда! Я не покладая рук тружусь на благо стаи, отстаиваю, можно сказать, ее честь и совесть, чтобы не ударить в грязь лицом и показать вершины нашего гостеприимства, а вы! — разорялся Табаки, потрясая полуготовыми бусами в воздетых смуглых руках. Значки на его жилетке возмущенно звякали. — Не цените моих титанических усилий по налаживанию общественных связей и поддержанию гармонии во вселенной!..

— Ладно, не будет песен, — резко перескочив с велеречивого пафоса на будничный, но преисполненный лукавства тон, добавил Табаки. — Вы всё равно не способны по достоинству оценить их поэтическое совершенство и семантическую глубину. Но имя-то узнать можно? Кто же из обитательниц соседнего крыла лишил нашего возлюбленного вожака его неотъемлемого природного шарма?

Слепой молчал, держа в неподвижных паучьих пальцах бесполезно тлеющую сигарету. И тут уже не выдержал Сфинкс:

— Шакал прав, Бледный? У тебя появилась девушка?

Слепой дернул плечом, и этот жест можно было трактовать и как подтверждение, и как отрицание, и как «отстаньте».

И теперь даже до Лэри дошло, что это, кажется, не шутка.

— Да ладно! — выпучил глаза он и пулей вылетел в коридор, чтобы первому заметить предмет обсуждения и разнести весть о девушке Вожака по всем комнатам и стаям, как и положено уважающему себя Логу.

— Я думал, тебя не интересуют подобные вещи, — заметил Сфинкс, когда за Лэри захлопнулась дверь.

— А чем я хуже прочих? — с вызовом парировал Слепой, и Сфинкс отступился, признав его правоту.

Самого Сфинкса тоже до недавнего времени вся эта мышиная возня с шушукающимися парочками в коридорах нисколько не занимала. Он не думал, что в Доме найдется та, при взгляде на которую дрогнет сердце и отстучит внезапно: «она!». А на меньшее он никогда бы не согласился. Но теперь, когда лучистые глаза Русалки оставались с ним даже в темноте под закрытыми веками, он больше не вправе был смотреть на такие материи свысока.

Не отступился Табаки, продолжая звенеть значками, подвесками и пивными пробками, нанизанными на шпагат, скандируя:

— Имя-имя-имя! Как ее зовут?

— Ее зовут Тварь, — сдался наконец Слепой и снова полез в пачку, чтобы в этот раз всё-таки покурить. В горле звенело «Эллиэ», как он всё чаще звал ее про себя — и почти никогда вслух. Но это имя было — не для здесь, не для всех, даже не для его стаи.

Табаки заткнулся на полуслове, Слепому даже послышалось, что лязгнули зубы. Он знал почти всех домовцев, регулярно толкаясь на Меняльных вторниках и вообще ведя активную социальную жизнь, невзирая на свою коляску. Он понял, что никакой Твари в Доме не было и нет. И смолчал. Табаки смолчал — и мир не перевернулся.

Больше никто всеведением Шакала не отличался, так что тема постепенно заглохла, упрямо безмолвствующий и непривычно мытый вожак отошел на второй план, вытесненный предпраздничными заботами, и все занялись своими делами.

Звуки веселой взбудораженной суматохи: шарканье веника в руках Македонского, дребезжание крышек Шакала, скрип коляски Лорда, покатившего разыскивать Рыжую, шорох карандаша Курильщика, делающего очередной набросок (не нужно было быть зрячим, чтобы догадаться, кого он рисует: неподвижно застывшая на подоконнике фигура — лучше модели не придумать!) — всё это Слепой отфильтровывал, как безынтересный фон, чутко прислушиваясь к звукам из коридора.

Ее шаги он узнал бы из сотни — будь она хоть в мартинсах, хоть босиком. Но что если здесь они будут звучать по-другому? Он знал ее только на Изнанке, где он и сам был другим. И в Лесу, где она умела быть истинно Тварью со скорпионьим жалом на хвосте. И не мог предугадать, изменится ли ее облик при переходе — а если изменится, то он об этом может и не узнать. Ему было досадно не видеть, не искать этих изменений, будто Дом, который всегда только давал, вдруг украл у него что-то.

Шагов он так и не услышал, потому что их не было. Движение в предбаннике, где хранились коляски и дворовая обувь, лишь на миг опередило скрип нажимаемой дверной ручки.

Слепой подался вперед в тот самый момент, когда дверь открылась, и в Четвертую зашла Тварь. Теперь шаги звучали — и он их узнавал.

* * *

Она вошла — и все взгляды разом обернулись к ней. Прекрасные черносливины Горбача с верхней кровати; библейские с поволокой очи Курильщика над замершим карандашом; распахнутый напряженный взгляд с затаенным глубинным страхом — Македонского; блюдца Табаки, тут же затмившиеся ослепительной широченной улыбкой; настороженная бутылочная зелень Сфинкса, любопытные пуговки Толстого из манежа; даже серебряный невидящий взгляд Слепого, по-звериному подавшегося вперед с подоконника.

И финальным аккордом — изумленно-обиженные глаза Лэри, всунувшегося в дверь, когда Тварь дошла до середины комнаты:

— А как же… — проблеял обманутый в лучших ожиданиях, честно карауливший сенсацию под коридорными дверями Лог — и не понимающий, как сенсация смогла его обойти. — Я же…

Он обреченно махнул рукой и снова унесся, топоча ковбойскими сапогами.

Для визита в Дом Тварь выбрала тот наряд, что и для первой встречи со Слепым — как индейцы наносят боевой раскрас. Черный ансамбль, тупоносые шнурованные ботинки, патроны в ряд на обоих карманах жилетки, ожерелье в виде замка.

В Доме было много ярких личностей и не меньше ярких, броских, вызывающих и провокационных одежд. Только ею бы Тварь не выделялась. Но она выделялась чем-то другим, что не враз считывалось и не всеми осознавалось. Но восприняли — все.

Дверь стайной ещё скрипела, а Слепой уже стёк с подоконника в вертикаль. Без суеты, но так, что движение сразу считалось всеми: Вожак встал.

Дом отозвался на это, как живой — едва уловимым перещёлком внимания, секундным притиханием звуков. Даже Табаки перестал бренчать своими сокровищами.

Слепой сделал шаг ей навстречу, вложив в одно короткое действие и право, и обязанность, и приглашение. Потом ещё один и ещё. Никто и не подумал вклиниться между ними.

Она здесь. В Доме. В его Четвертой. И она была… той же. И не той.

Шаги — да, шаги опознались мгновенно, как реагирует тело на звук собственной клички еще прежде, чем включится голова. Тембр дыхания, воздушная волна, донесшая запах вишни. Тихое бряцанье металла на одежде и в волосах. Всё это совпадало. Но чувствовалось и иное. Не древнее, не хищное, не лесное — более… близкое? Женщина, пришедшая в его Дом.

Слепой встал перед ней. Мытый. Расчёсанный. Слишком худой. Слишком бледный. Слишком подлинный.

На миг — всего на миг — захотелось нырнуть обратно, в ту форму, где он был в себе уверен: в Изнанку, в Лес, в волка, в знание тайных троп. Там он был цельным. Здесь же… здесь Дом показывал его, как и прочих: без снисхождения, без прикрас.

Он остановился на расстоянии согнутой в локте руки — не ближе. Дал ей пространство. И одновременно — знак стае: дальше — нельзя. Это моё.

— Ты дошла, — сказал Слепой взвешенно, ровно, как говорил всегда. Голос не дрогнул. Он даже сам удивился.

Повернулся чуть в сторону, обозначая путь, и коротким, едва заметным кивком хозяина пригласил внутрь комнаты. 

— Проходи. Это Четвёртая.

Стая молчала, она — тоже. Дымная вишня сильнее вступила в ноздри, когда она без единого слова оказалась рядом, и только тогда Слепой позволил себе выдохнуть.

Она здесь. Вместе с ним в его Доме, и Дом — пока — не возражает. Всё остальное показалось на этом фоне форменной ерундой.

* * *

Состайники отмерли следом за вожаком. Когда Тварь проходила мимо общей кровати к столу у окна, Табаки резво подполз к решетчатой спинке и над ней протянул гостье руку:

— Приветствую в нашей скромной обители, золотоглазая! Я — Шакал Табаки, местный сказитель и летописец. Присядь, отдохни с дороги.

В руке его были бусы из желудей и сушеных ягод, и они тут же перекочевали в ладонь Твари.

— Благодарю, о мудрейший, — улыбнулась та, принимая дар. — Да не оскудеет твоя одаривающая рука.

Она чуть склонила голову, наметив шуточный, но исполненный смысла поклон.

Македонский мгновенно засуетился, молча и быстро поставив чайник на плитку, зашуршал упаковками, забрякал посудой. Глядя куда-то в пол, прошелестел:

— Кофе? Чай? Есть черный и зеленый.

Тварь слегка дотронулась до его изглоданных пальцев, полускрытых длинными рукавами свитера. Македонский вздрогнул, но так и не поднял глаз.

— Спасибо. На твой выбор, если красного нет — то всё равно. И не забудь о себе, пожалуйста.

Бескрылый конопатый ангел сжался, будто над ним свистнула плеть, и ещё усерднее загремел чашками.

* * *

Сфинкс в это время отлепился от спинки кровати, к которой прислонялся, возвышаясь всевидящим маяком, и, слегка задев следующего за Тварью Слепого граблей, прошествовал в душевую. Слепой, уловив сигнал, как по ниточке, двинулся следом, в его кильватере, безошибочно ступая след в след. Без особого желания, но с осознанием вынужденной необходимости.

Когда за ним затворилась дверь, оставив их со Сфинксом в кафельном уединении, последний обернулся от рукомойника, до которого дошел, и прожег вожака острым зеленым взглядом.

— Ты притащил ее к нам оттуда? — спросил он с некоторой даже брезгливостью, будто это «оттуда» было неблагополучным районом в целом успешного городка.

Слепой не поднял головы, непривычно расчесанные волосы завесой застилали почти всё лицо. Это было без разницы, ведь глаза ему здесь бесполезны — хоть завешенные, хоть нет. Спокойно, раздумчиво, но с неким предупреждением в голосе — осторожно, мол, Кот, ты ступаешь по тонкому льду!— ответил:

— Не «оттуда». Дальше.

— Час от часу не легче, — ожидаемо не стал вдаваться в подробности Сфинкс. — Ты понимаешь, Слепец, что она — чужая для каждого здесь? Для всего Дома?

Слепой наконец поднял лицо — выше, чем прямо, чтобы оно оказалось на уровне высоченного Сфинкса, до микрона угадав и направление, и угол. Дернул углом тонких искусанных губ.

— Но не для меня. Ты это либо примешь… либо не примешь.

Развернулся и вышел в стайную, где Мак, судя по бульканью кипятка, уже разливал чай и кофе.

* * *

— Покажи мне Дом, — просит Тварь, когда ритуальный приветственный чай выпит, а стая усиленно погрузилась в привычный быт, не смущая вожака и гостью излишним вниманием. До вечера ещё далеко, есть время на неспешный вояж по местам, о которых она просто знает, но никогда не видела воочию. — Я хочу познакомиться с ним поближе.

Внутри у Слепого будто расплавляется какая-то корка от этих слов. Один из спрятанных страхов одновременно бледнеет, обескровленный, но тут же растит новые головы, как Лернейская гидра.

Она хочет увидеть Дом. Пройти по всем его значимым местам — с ним, по тем, которые он выберет ей показать. Ее настрой воодушевляет. Но и воскрешает опасения: вдруг они — и Дом, и сегодняшний ее Вергилий — разочаруют, не тем покажутся боком?

Он коротко кивает и идет перед ней к двери, как бы указывая путь. Не берет за руку, просто, выйдя в коридор, подстраивается под ее шаг, двигаясь ровно плечом к плечу.

— Я в странном положении, — негромко и доверительно сообщает Тварь. — Я знаю клички и судьбы многих из Дома, но не многих угадаю в лицо.

— А моих? — быстро спрашивает Слепой.

— Твоих я узнала всех, только увидев, — согласно жмурится Тварь. — Они так близко к тебе, что кажется, будто мы с ними знакомы всю жизнь.

Они шагают по коридору к Перекрестку, и Слепой не просто слышит — кожей чувствует, как расступаются по стенам упоенно рассматривающие их домовцы. Лог сделал свое дело, о гостье Хозяина Дома наслышаны без малого все. В спину порой летит осторожное затаенное шушуканье. Без неприязни, но перенасыщенное любопытством. Он готов клясться, что уже к ночи стены обрастут новыми надписями и рисунками, фиксирующими столь выдающееся событие: вожак обзавелся парой.

— Если будешь описывать, кого видишь, я смогу называть тебе клички, — не вслушиваясь в перешептывающийся Дом, предлагает Слепой.

— Это будет большим одолжением с твоей стороны, — с благодарностью принимает Тварь и приступает сразу же. — Маленький, словно ему лет пятнадцать, щуплый, любопытные глаза, сам похож на мультяшку…

Она осекается, ведь вряд ли Слепой когда-нибудь видел мультики — в изнаночном доме его не то что телевизора, даже радиоточки нет, и едва ли он посещал синематограф в Чернолесе. А в Доме ему оставалось их разве что слушать во время еженедельных киносеансов. Но он схватывает мгновенно.

— Белобрюх, питомец Рыжего. Он из стаи…

— Знаю, — перебивает теперь уже Тварь, улыбаясь. — Вторая, Крысы. Спасибо…

Они как раз проходят мимо двери Второй, ведущей в Крысятник. Возле нее, вальяжно оперевшись о стену, стоит крысиный вожак.

Слепой тянет носом, улавливая запах ядреного одеколона в смеси с легким перегаром и определенным сортом сигарет. Представляет нового персонажа, хоть Тварь об этом и не просила. Этот медный всклокоченный причесон вкупе с зелеными круглыми очками и глумливой улыбкой она опознала и так.

— А вот и вожак Второй собственной персоной…

— Рыжий! — заканчивает представление Рыжий, отлипая от стены и шагая в их сторону. — Позвольте поприветствовать la bella donna.

С этими словами он почтительно-бесцеремонно берет руку Твари и запечатлевает на тыльной стороне кисти символический поцелуй. С той самой отточенной небрежной галантностью, в которой всегда больше игры, чем пиетета. И отступает на полшага, позволяя себе роскошь разглядеть ее целиком — не раздевая взглядом, но взвешивая. Как товар. Как редкость. Как событие.

Слепой останавливается рядом, на одной линии с Тварью — точно до сантиметра.

— У нас сегодня, гляжу, день открытых дверей, — вкрадчиво тянет Рыжий всё с той же усмешкой. — Ты всегда умел удивлять, Слепец, но сегодня прямо превзошел сам себя. Не припомню, чтоб Дом раньше баловал нас такими гостями.

— Раньше и Закон был другим, — спокойно отзывается Слепой.

— Закон не стенка, можно и подвинуть, — фыркает Рыжий. — А вот вкус… — он снова бросает взгляд на Тварь, теперь уже откровенно. — Вкус у тебя, Бледный, оказывается, с изюминкой.

Молчание Слепого повисает кузнечным молотом, примеряющимся к точному тяжелому удару.

— Это не вопрос вкуса, — падает наконец молот на наковальню. — Это вопрос выбора.

— О, — брови Рыжего приподнимаются над очками. — Так даже интереснее. И, надо полагать, осознанного?

— Как обычно, — кидает Слепой коротко.

Крысиный вожак кивает, якобы принимая ответ, но не упускает случая закинуть ещё одну удочку.

— И Дом, значит, в курсе?

Слепой поворачивает голову чуть в сторону от Рыжего, словно вслушиваясь не столько в разговор, сколько в то, что вокруг: в пульсацию коридора, в тихий шорох стен, в незримое, но неостановимое движение, которым они полны.

— Дом видит, — отвечает он. — Этого довольно.

На мгновение Рыжий упускает улыбку. Она всё ещё слегка растягивает губы, но истончается, превращаясь в напряженную нить. Он слишком умен, чтобы не понять, где именно его сейчас остановили.

— Что ж, — говорит он с бросовой легкостью, снова надевая привычную маску. — Тогда мне остается только порадоваться за Четвертую. Не каждый день у нас появляются… такие поводы для разговоров.

Он снова склоняет голову к Твари — на этот раз без всяких ужимок, почти уважительно.

— Добро пожаловать в наш паноптикум, — добавляет он низко и вкрадчиво, игнорируя напряжение, исходящее от Слепого. — Если вдруг потеряешься — спрашивай. Тут все дороги так или иначе ведут обратно.

— Я заметила, — сдержанно парирует Тварь. — Но «обратно» тоже бывает разным, тебе ли не знать.

Рыжий смеется — коротко, с восторженным удивлением.

— Один — ноль в пользу гостьи. Берегись, Бледный, — бросает он уже Слепому. — Твоя гостья кусается, а зубы у неё, похоже, покрепче, чем у иных волков... Впрочем, ладно. Не буду задерживать. Веди свою… экскурсию.

Он снова приваливается к стене, возвращаясь в позу праздного наблюдателя, но его взгляд провожает их до самого поворота к Перекрестку.

Слепой не отвечает. Просто идет дальше — и Тварь идет с ним. Только когда они отходят на достаточное расстояние, он негромко говорит, не поворачивая головы:

— Он проверял.

— Я догадалась, — так же тихо отвечает она.

— И?

— Не прошел, — со значением улыбается Тварь, возвращая ему когдатошнюю подачу.

* * *

— Осторожно, там пятая ступенька отходит по шву, — предупредил Слепой, когда перед ними воздвиглась пожарная лестница на чердак и Тварь ухватилась за одну из перекладин.

— Спасибо, — откликнулась она, быстро отсчитав перекладины до названной и наметив пропустить ее при подъеме.

— Если упадешь — подхвачу, — Слепой не тотчас же полез следом, оставшись внизу до тех пор, пока не залязгала крышка люка.

На чердаке было сумрачно, но не мрачно. Низкие стропила нависали над головами крыльями, как обнимали, сквозящее окошко было заботливо заткнуто по периметру тряпками и ватой, в воздухе чувствовался аромат старого дерева, когда-то пролитого кофе, почти выветрившегося табака — пыльного уютного присутствия. Было ясно, что чердак не пустовал неделями и месяцами.

Тварь едва не споткнулась о скатанное в рулон покрывало — глаза не сразу адаптировались к полумраку. Слепой, двигавшийся скользяще и плавно, не спотыкался ни обо что. Он присел на корточки, бегло ощупал тонкими зрячими пальцами ворсистую шерстяную ткань, слегка потянул носом.

— Это Химеры. И Мака, — сказал он, перенося покрывало с прохода поближе к стенке. — Они думают, что бывают тут одни.

Он уселся по-турецки на старый детский матрасик в углу, подвинулся к краю, демонстрируя — место рядом свободно. Тварь присоединилась, поджав колени, касаясь его боком по всей длине.

— Ты позовешь Мака с собой, когда придет время? — спросила она негромко — пространство чердака не располагало к повышенным тонам.

— Я никого не буду звать, — ответил Слепой, выуживая сигареты. — Захотят — пойдут сами.

— Так уж и никого? — испытующе приподняла бровь Тварь, беря курево из протянутой пачки. Свои у нее тоже были, но здесь, сегодня делился — он.

Слепой не видел ее скептической гримаски, но безошибочно считал тон.

— За одним исключением. И добавил, зарывшись пальцами под матрасом: — Ты знаешь.

— Угу, — кивнула она, выпуская свежую порцию дыма к стропилам.

— Вон там — Арахна, — как всегда точно указал не пальцем, всей кистью Слепой в дальний верхний угол, затянутый хитрой паутиной. — Она слушает меня иногда.

Тварь уважительно посмотрела туда, куда указывал Хозяин Дома и слегка опустила голову, приветствуя ещё одну хозяйку — восьминогую и восьмиглазую.

— Ты часто заходишь сюда?

— Раньше — да, часто, — кратко ответил Слепой, но для Твари это прозвучало как «до того, как встретил тебя».

В руках его уже была флейта — это ее он выковырял из-под их посадочного места. Грубоватая, простая, с неровно прорезанными отверстиями, она была очень… настоящей и очень подходящей к Дому, Слепому и чердаку.

— Ты сам ее сделал?

Слепой дернул плечами:

— Не такая, конечно, как у Горбача, но тоже сойдет.

— Сыграешь? Сейчас, для нас с Арахной?

— Если вы станете это слушать, — снова шевельнул плечом Слепой, а потом поднес флейту к губам и заиграл.

Мелодия была странная, отрывистая и плавная одновременно, дробящаяся, как капли дождя по черепице и льющаяся, как струи из водосточной трубы. Тварь знала: этой мелодии не найти ни на одной пластинке ни в одном из Миров, потому что ее сочинил Слепой.

Паутина в углу зашаталась, запрыгала — это Арахна выбралась послушать, как поет через дырявое дерево ее любимчик, мальчишка-волк.

Когда музыка смолкла, Тварь не сразу подала голос. Последний отзвук рассеялся — бесследнее, чем повисший под крышей дым. Арахна убралась обратно в темноту. Тишина опустилась на плечи, словно ватное одеяло. И только тогда она спросила:

— Можно мне?

Слепой с удивлением повернулся, незрячие глаза скользнули по ней — слепо, но не пусто. Протянул на раскрытой узкой ладони флейту.

Тварь не умела так, как он. Не умела заключать невысказанные слова и невидимые образы в новые, никогда раньше не бывшие звуки. Другое — умела, и этому нынче ещё придет черед, а это — нет. Она могла лишь пересказать кем-то уже однажды сказанное.

Она поднесла чуть теплое дерево ко рту, пробежалась пальцами по отверстиям, вспоминая. И заиграла мелодию прерий, простора и полета*, сложенную не теперь и не здесь. И паутина вновь зашаталась, впуская восьминогую слушательницу в первый ряд.

* * *

Спускались они молча. Люк за их спинами шамкнул челюстью почти бесшумно — будто чердак сам не хотел выталкивать их обратно.

На лестнице между этажами Слепой вдруг замедлил шаг:

— Подожди.

Здесь всегда было иначе. Ничья земля. На этих голых ступенях торчали часами, когда комната душит, а коридор кажется слишком бесконечным. На них ловили пульс здания в моменты затишья между уроками, драками и звонком к ужину. На них годами копился пепел сотен сигарет, шепотки приглушенных споров, редкие бусины почти беззвучного смеха, вязкая патока одиночества.

Слепой забрался на подоконник, вытянув ноги, Тварь встала рядом, прислонившись плечом к откосу проема. Звуки Дома сюда долетали гулко, но отдаленно, как из другой галактики с общей несущей стеной.

— Тут часто остаются, — сказал Слепой, будто оправдываясь. — Когда не хотят ни туда, ни туда.

— Понимаю, — низким рокотом откликнулась Тварь.

Она смотрела в окно. За давно не мытым стеклом был двор — обычный, неровный, с блеклой, едва вышедшей из-под снега травой и перекошенными лавками. Дом отсюда казался проще, почти обычным.

— Ты не боишься, что он изменится? — спросила она вдруг.

Слепой не сразу понял, о чём речь. А потом понял — и усмехнулся едва заметно.

— Он всегда меняется, — сказал он. — Просто раньше я старался этого не замечать. Ты здесь — не причина, — добавил он, усердно клацая зажигалкой. — Ты — проявитель. До того была тишина, а теперь — эхо.

Тварь повернулась, окинула внимательным взглядом Слепого, так удивительно органично вписывавшегося в проем Домовского окна.

— Тогда всё правильно, — сказала она, попытавшись привычно поймать его взгляд, но напоровшись только на ровно разлитое серебро.

Слепой кивнул. Здесь, на лестнице, это было проще признать, чем где-либо ещё.

* * *

Лестница — уже другая, не шаткая, но крохкая щербящимся по краям кирпичом, не висящая между, но встроенная в саму твердь, ведущая не к небу, едва прикрытому черепицей, но в сокровенную утробу Дома — уходила в темноту. Темнота начиналась раньше, чем кончались ступеньки, срезанные подвальной дверью. За ними — за этой лестницей, за этой дверью, среди гниющих бумаг матушки Анны и запаха мокнущей штукатурки, хранилось то, что было памятью Слепого и его законом, болью и силой, способом удерживать его мир от распада и не забывать о мире, однажды распавшемся. Нож. Тот самый, помнящий тепло крови Лося и холодную ярость Помпея.

Твари не нужно видеть в этой чернильной тьме, чтобы знать. Не нужно и чтобы идти — в помощь рука Слепого, подставленная вместо перил. Такая же твердая, жесткая и непоколебимая, как если бы была перилами взаправду. Кто б мог подумать, что в этой тонкой, словно ветка, руке скрыта такая жесткость.

— Там будет пахнуть не чаем с мёдом, — предупреждает Слепой, когда они останавливаются перед тяжелой дверью. — Там пахнет тем, что Дом пытается переварить уже сотню лет.

Не дожидаясь ответа, нажимает на ручку, и дверь с умирающим скрипом натужно бороздит нижней кромкой избитый кирпич. Он уверен, что она пойдет. Потому что она — Тварь, и её не испугать подвальными тенями.

Слепой идет впереди, легко ведя пальцами вдоль шершавой стены. Вторая ладонь сжимает ладонь Твари, не давая упасть на пути в его личную преисподнюю.

— Здесь нет Арахны, — говорит он, и его голос в обступающей пустоте звучит слишком отчетливо. — И никого нет. Здесь только то, что уже не может говорить.

Слепой останавливается в самом дальнем углу, откуда тянет плесенью и ржавчиной. Опускается голыми коленями, торчащими из джинсовых рваных пастей, прямо в сырую пыль. Ощупью, очень быстро, находит тот самый кирпич. Один из тысяч, ничем не примечательный, но пальцы помнят каждую его выбоину.

Тварь обращается в слух, пытаясь на эти минуты стать вторым Слепым. Вот с глухим, трущимся звуком выезжает кирпич, из разверзшейся полости веет стылой прелью. Вот шелестит ветхая, готовая распасться газета — медленно шелестит, почти торжественно. Вот она планирует на пол, к коленям Слепого, не скрывая больше того, что внутри. Вот зрячая рука непонятно и коротко шуршит тканью.

Вот расширенные до предела глаза, тщившиеся уловить здесь хоть крупицу света, режет крохотный, но нестерпимо яркий и почти кощунственный огонек зажигалки.

Тварь моргает, как разбуженный совёнок, потом взгляд ее фокусируется на ноже. Проржавевшее лезвие не блестит, не играет отсветами. Кажется, что оно наоборот поглощает их, прячет бесследно в себя. Обычный кухонный нож: большой, громоздкий, совсем нестрашный, категорически нелепый.

Слепой поднимает голову, и его белесые глаза в неверном свете крошечного огонька, кажутся залитыми жидким пламенем изнутри. Он берет нож за лезвие и протягивает Твари рукоятью вперед. Рукоятью, помнящей хват длинных паучьих пальцев. Жестом, как будто сдается в плен.

Тварь берет нож. Без опаски, без лишнего пиетета, без колебаний. Берет в обе ладони, принимая его вес, баюкая, как ребенка. Слепой не может этого видеть, но он чует — шестым, седьмым волчьим, вожачьим чувством чует, что баюкает она сейчас не кусок старого железа. Его. Его прошлое, его вину, его страх, его неизбывный долг.

Огонек гаснет, проглоченный щелкнувшей крышкой. Теперь они на равных — полностью слепы в пульсирующей памятью темноте.

— Лось стал твоей первой опорой, — негромко, нараспев говорит Тварь. — В мире, где до того не было опор. Ты готов был кинуть весь мир к его ногам, но он не хотел твоей жертвы, как никогда не хотел быть богом. Твоим или чьим-то ещё. Вместо этого однажды ты нашел его самого — распростертого у твоих ног. Это больно, когда боги лишаются пьедестала, больно, когда сознаешь несовершенство совершенства. Больно, когда мнящееся всеведение оказывается только звуком падения в пустоте. От него пахло лесом, но он не знал, что есть Лес. Он подарил тебе Ту сторону, что вернула тебе глаза, но всегда был только на Этой. Ты понял это и даже смирился раньше, чем нашел его в ту ночь. И всем существом уцепился за вторую свою опору. Но Кузнечик, утонувший тогда в кровавом озере с белым корабликом, вернулся с Изнанки Сфинксом — и опора твоя… Нет, не рухнула — закаменела, вместо теплого дерева обернувшись несгибаемостью скалы. Я ошибусь, если скажу, что с тех пор вы ни разу не говорили по душам?

— Не ошибешься… цедит Слепой, закрывая бесполезные глаза.

— Но ты поднялся, — так же, как будто читая древнюю сагу, говорит Тварь в невидимый коленопреклоненный контур, — и потащился дальше — с ношей весом во весь Дом. Которая той ночью обрушилась — не на твои плечи, рядом, упала, бесхозная, в пыль и кровь. И кто-то должен был подобрать ее, и этим кем-то был ты. Всё так же упрямо бредущий вопреки, на одной скрипящей, шатающейся опоре.

— Теперь на двух, — обронил Слепой с запрятанным между букв вопросом. И прибавил страховочный шаг позади, как привык всегда это делать.— Если тебе вообще это нужно. Я не подарок.

— Я знала, к кому и зачем шла, — наугад подбирая с пола газету и заворачивая в нее обратно дважды значимый нож, веско сказала Тварь. — И уже поздно пугать меня и прогонять обратно.

Она ощупью нашла выемку в стене, вложила туда сверток. Скрипнув ногтями, подняла и попыталась пристоить на место кирпич. Руки Слепого, двинувшиеся на помощь, встретились с ее на полдороге. Так, в четыре руки, схрон памяти снова был упокоен в стене Дома. Но Тварь не позволила тонким холодным рукам, сделав необходимое, убежать. Задержала, сжала в своих теплых.

— Сижу с тобой в темном сыром подвале и, как ни старайся, не убегу, — с улыбкой, которая была не видна во мраке, но которую уловил в ее голосе Слепой, закончила она.

— Точно? — выпустив через нос горькую усмешку, переспросил Хозяин Дома.

— Можешь попробовать прогнать, — тоже с усмешкой, но острой, дерзкой, хоть и тихой, произнесла Тварь.

Паучьи пальцы сжались вокруг ее ладоней. Кажется, дойдя с ним до дна, всплывать она намеревалась так же и исключительно вместе.

— Хочешь кофе? — внезапно сменил тон и тему Слепой.

— Кофейник? — незримо прищурившись, уточнила Тварь.

— Он самый, — подтвердил Вожак, помогая ей подняться с затекших колен.

________________

*Тварь играет мелодию североамериканских индейцев "Сын Орла"

В Кофейнике было шумно, накурено и очень «домно». Домно, впрочем, здесь было везде — от любой стены, испещренной в десятки слоев наскальными надписями и пиктограммами, до лестничного пролета, дышавшего с Домом в унисон. Здесь же билось сердце — одно из многих сердец Дома: не самое важное, но — самое громкое и большое.

Тварь с интересом огляделась, едва они со Слепым переступили порог. Особенно ей понравилось, что их появление прошло на редкость незаметно. В отличие от коридоров — домовских артерий и проспектов, здесь никто даже не оглянулся на вновь пришедших: тут всё время кто-нибудь входил или выходил. Гремящая музыка выступала дополнительной маскировкой, скрадывая все посторонние звуки.

— Кажется, там Стервятник, — отметила одинокую траурную фигуру за ближайшим к импровизированной стойке столиком Тварь.

— Одет, как вампир с похорон, волосы длиной как мои и в обнимку с кактусом? — уточнил Слепой.

— Точно, — прищурилась в дымное марево она. — Только кактус на столике рядом.

— Значит, ещё трезвый, — хмыкнул Слепой.

Когда они подошли к столу Птичьего вожака, тот вскинул светлые до прозрачности глаза в черной обводке и приветствовал их, привстав со своего стула. При этом поморщившись и невольно схватившись тонкой унизанной перстнями кистью за столешницу. Над ней, опираясь на ребро доски, возвышался набалдашник трости.

— Здравствуй, Слепой, — сдержанно произнес он. Потом учтиво кивнул в сторону Твари. — Леди.

В этом кивке, в том, как он, несмотря на постоянную боль в ноге, поднялся с места при виде их, было больше галантности, чем во всём фиглярстве Рыжего вместе взятом.

— Это Тварь, Стервятник, — коротко представил свою спутницу Слепой, садясь.

— Приятно познакомиться, леди, — снова, чуть глубже, уже адресно кивнул хозяин столика. — Стервятник, вожак Третьей стаи. А это — Луис, — он указал на кактус, — мой компаньон.

Тварь уселась в продавленное, но удивительно мягкое кресло, и только тогда Стервятник тоже опустился назад.

— Взаимно, Большая Птица, — с улыбкой ответила Тварь, величая его титулом-для-своих. — Очень приятно, Луис, — весело кивнула она кактусу.

— Однако, твоя дама, Слепой, прекрасно осведомлена о наших ммм… реалиях, — бледные губы Стервятника тронула такая же бледная, но удивительно идущая ему улыбка. — А, между тем, вы ведь недавно в Доме? — обратился он уже к Твари. — Я не ошибусь, если предположу, что не встречал вас раньше?

— Совсем недавно, ты прав, — спрятала улыбку в опущенных ресницах девушка. — Можно сказать, только что.

— Тогда тем более, — уважительно качнул головой Птичий вожак. — И это стоило бы отметить.

Он махнул рукой Кролику, и тот перегнулся к ним из-за барной стойки.

— Мне только кофе, — поспешно сказала Тварь: вечер впереди предстоял ещё длинный.

— Мне тоже, — внес свою лепту Слепой.

— А мне повторить — и можно сразу дважды, — усмехнулся Стервятник, протягивая Кролику свой пустой стакан. За его спиной качнулась, словно подтверждая, слишком большая для такого худого парня тень.

Кролик поставил на стол три посудины: две кружки с кофе — густым, почти смоляным, и стакан, в котором плескалось нечто темнее ночи. Вожак Птиц принял его так, будто это был не напиток, а рукопожатие.

— Здесь… — с задержкой сказала Тварь, обхватив свою кружку ладонями и вдохнув ароматный пар, — удивительно много тех, кто остаётся.

Слепой едва заметно повернул голову — туда, где за спиной Стервятника сгущался воздух. И ничего не сказал.

Стервятник тоже не сразу отозвался. Сделал глоток, поморщился — не от вкуса своего неведомого пойла, а от ноги — и только потом медленно поднял взгляд.

— Да, — сказал он. — Дом плохо отпускает.

— Или хорошо держит, — мягко поправила Тварь. — Смотря кого.

Тень за плечом Стервятника качнулась ближе к столу, как будто заслышав, что к ней обратились тоже. Говоря, Тварь рассеянно водила глазами именно в том районе, чуть вбок от лица Большой Птицы — точно учитывала присутствие третьего собеседника, который пока молчит.

Стервятник заметил это. Невозможно было не заметить. Его пальцы на миг сжались на стакане крепче, чем нужно, звякнули металлом колец о стекло. Потом разжались.

— Вы… — начал он и остановился. Выдохнул. — Вы очень наблюдательны, леди.

— Это не наблюдательность, — аккуратно поправила его Тварь. — Это уважение.

— Значит, он вам тоже не мешает, — сказал Стервятник, и улыбка его впервые оказалась очень живой: короткой, неровной, слегка больной, в противовес прежним, предписанно-светским.

— Ни капли, — отозвалась Тварь. — Напротив. Мне кажется, без него здесь было бы… пустовато.

Стервятник вместо ответа отсалютовал стаканом куда-то вверх — то ли даме, то ли Тени. Слепой тоже молчал, но плечо его чуточку сдвинулось — так, что он оказался ближе к Твари.

— Тогда, — прежде чем выпить, провозгласил Стервятник, — за тех, кто остаётся. И за тех, кто умеет их видеть.

Тварь легко коснулась своей кружкой его стакана. Тень за спиной Птичьего вожака будто бы кивнула.

— Сегодня встреча старых друзей в Четвертой, — как бы невзначай переводя разговор в другую плоскость, отметил Слепой. — Заходите с Валетом, Дохляки будут рады.

— Всенепременно, — откликнулся Стервятник, ставя опустошенную тару на стол и протягивая руку за следующей.

* * *

В Кофейнике не обращают внимания на тех, кто входит, поэтому Тварь сначала увидела, как выпрямился и едва заметно напрягся Вожак, а потом уже на колченогий стул рядом с ней обрушился Рыжий. Всё такой же кричаще-яркий, как неоновая вывеска, только гораздо пьянее.

— Какая приятная неожиданность — и второй раз за день! — развязно произнес он. — Слепой, поведай нам тайну, где раздают таких удивительных девушек? Может, я занял бы очередь…

Прежде, чем тот успел ответить, к Рыжему развернулась и резко припечатала Тварь:

— Где раздавали, там таких больше нет. Возможно, в это время ты стоял в очереди за очками.

Брови Рыжего всползли выше упомянутых очков, но Тварь ещё не договорила.

— Может, тебе стоит попытать счастья с девушками в Наружности?

Чувственные губы Крысиного предводителя округлились до изумленного «О». За плечом Твари раздался тихий, ироничный смешок Слепого.

Рыжий, меж тем, оттаял и вновь кинулся в атаку.

— Да будет тебе известно, mon cher, что мы не говорим об этом вслух, таковы правила Дома!

— А я не принадлежу Дому, и меня не касаются его правила, — парировала Тварь, краем глаза ловя ошеломленно-понимающе качающего головой Стервятника. — И такие, как я, тебе даже не снились, — закончила она со значением.

Рыжий на мгновение закаменел. Улыбка его снова приклеилась к лицу, а вот под ней что-то сдвинулось, словно треснула эмаль.

— Oh là là, — протянул он наконец, разводя руками. — Какая… экспрессия. Слепой, ты, я вижу, подобрал себе по-настоящему опасную спутницу.

— Она не опасная, — невозмутимо ответил Слепой. Голос его звучал привычным шелестом, но пробуравил вечный шум Кофейника давешним ножом. — Она честная. Ты сам напросился.

Рыжий фыркнул, опасно качнулся на стуле, зависнув на двух его ножках.

— Ну что ж, — опускаясь на все четыре, почти примирительно зазвучал он. — Тогда я, пожалуй, откланяюсь. Не хочу портить вам вечер своим… обществом.

Он поднялся, чуть театрально поклонился Твари — на этот раз без фамильярности, с неожиданно точным чувством дистанции.

— Рад знакомству, — добавил он ей. И, повернув голову к Слепому: — Дом всё равно всё почувствует. Ты же знаешь.

— Знаю, — так же ровно отозвался Слепой. — Поэтому и спокоен.

Рыжий усмехнулся одной стороной рта, на миг скомкав пятнающую щёку розу, — и канул в толпу, оставив после себя парфюмный шлейф и лёгкое, как послевкусие, ощущение, что здесь сейчас прошло нечто большее, чем человек.

Стервятник проводил его взглядом, потом посмотрел на Тварь — внимательно, с новым оттенком уважения.

— Что ж, — сказал он, поднимаясь и опираясь на трость. — Рад, что сегодня Дом знакомит меня с такими… исключениями.

— Взаимно, Большая Птица, — тепло ответила Тварь.

Слепой тоже встал.

— Мы пойдём, — сказал он. — До встречи в Четвёртой.

— Обязательно, — кивнул Стервятник, снова учтиво приподнимаясь.

Тень за его спиной осталась сидеть ещё секунду — и только потом медленно растворилась в общем сумраке Кофейника.

* * *

Они вышли в коридор, и шум остался за дверью — как стихает позади грохот бури, когда входишь в бухту. Слепой шёл чуть впереди, потом замедлился, подстроился под шаг Твари.

— Ты понимаешь, — сказал он мирно, — что только что сделала больше, чем просто ответила Рыжему?

— Ну разумеется, — с усмешкой ответила Тварь, — а он сделал больше, чем попытку идиотского подката. Все пошипели, как мартовские коты, обозначили границы и разошлись, как в море корабли, совершенно довольные друг другом. Так что же тебя тревожит?

Какое-то время Слепой шагал молча. Коридор всё ближе выводил к Четвёртой — это чувствовалось по тому, как менялся воздух: густел, насыщался звуками и голосами, будто собираясь в узел у двери с меловой цифрой.

— Ты сделала то, что должна была, — почти дойдя до неё, негромко сказал вожак, рассеивая непрочную тишину. — Но теперь Дом смотрит на тебя. Внимательно. И он не так вежлив, как Стервятник и не такой паяц, как Рыжий. Рыжий пометил территорию. Ты — просто перешагнула через его черту. Дом такое понимает. Он не любит вежливых экивоков, он любит ясность.

Слепой остановился, развернулся к Твари, распахнутые глаза испытующе плеснули туманом:

— Но границы прощупывает ведь не только Крысиный вожак. Дом тоже. Он может попытаться тебя… изменить. Или вытолкнуть. Ты понимаешь, что после этого вечера ты больше не «гостья»? Ты стала для него вызовом.

Слегка наклонив голову, он снова, теперь настороженно, слушал Дом — как тот реагирует, шевелится, копошится рядом, почти внутри.

— Мальчишки, — фыркнула Тварь, легонько поддавая его локтем в бок. — Всё бы вам мерить иерархическими понятиями. Игра с нулевой суммой, или пан или пропал… Но это не единственная система координат. И с Домом мы как-нибудь договоримся.

— Дом теперь будет ждать, — чуть взволнованней, чем позволял себе обычно, сказал Слепой, игнорируя ее подначки. — Ждать, что ты скажешь дальше. Не словами. Делом. Ты проверяла Рыжего, Дом же будет проверять тебя.

Слепой повернулся в сторону Четвёртой, откуда уже тянуло музыкой, смехом, каким-то колким, электрическим предвкушением, уронил:

— Вот это и есть единственное, что меня сейчас по-настоящему тревожит.

— Не волнуйся, — Тварь подступила к нему, звеня улыбкой в голосе. Теплые ладони ее легли на костлявые острые плечи. — И не ревнуй. Ни Дом ко мне, ни наоборот. Может быть, я скажу ему то, что сделает нас друзьями?

Слепой вздохнул, словно откидывая в сторону что-то лишнее, взял ее за руку, подойдя к двери, бросил через плечо:

— Ну что. Пойдём покажем им, как это выглядит?

* * *

Когда Слепой с Тварью вошли в стайную, вожака перехватил Сфинкс.

Не так, как днем. Просто подошел и предложил покурить вместе. Курить вместе без никого больше можно было только в той самой душевой, так что там они и оказались — второй раз за сегодня.

Слепой молча прикурил две сигареты, одну зажал зубами, вторую выверенным до микрона движением поднял в руке — точно к самым губам Сфинкса. Как делал это годами, когда он был его руками, а тот — глазами слепца.

И пусть теперь у Сфинкса была пара отличных грабель, которыми он выучился орудовать довольно ловко, этот старый привычный жест гляделся естественным и — не необходимым, но сближающим. Как дымный мост между ними, как протянутая к руке рука, даже если вместо одной из них — пластиковая грабля.

— Бледный, я… — начал Сфинкс, когда пару раз хорошенько обжег дымом легкие, приняв тот из рук своего друга. — Я хочу, чтобы ты знал. Мне неважно, откуда она, если рядом с ней тебе правильно. Вернее, мне не «неважно», но я... Я постараюсь принять.

— О большем я и не стал бы просить, — спокойно кивнул Слепой. И, когда показалось, что он уже не продолжит, веско добавил: — Спасибо, Сфинкс.

— Ты снова стал моими руками, — немного нервно усмехнулся Сфинкс, в очередной раз беря губами протянутый фильтр для затяжки.

Он мог бы и сам, но грабли держали тонкую палочку сигареты не очень хватко, хотя обыкновенно он удачно справлялся. Но так, как сейчас, было удобнее и привычнее, что уж там.

— И мне нечем ответить, ведь тебе давно уже не нужны мои глаза.

— Сегодня нужны, — неожиданно ответил Слепой, вскинув голову и вперив в Сфинкса тяжелый серебряный взгляд.

— Правда? — удивился лысый кот и тут же с готовностью продолжил. — И что ты хотел бы увидеть?

Спросил — и сам тут же понял. Чуть раньше, чем Слепой размеренно подтвердил:

— Её. Посмотри на неё сегодня вместо меня. И расскажи мне потом, какая она.

Четвёртая была полна людей. Они сидели на кроватях, на тумбочках и на полу.

Поддатый Валет играл на гитаре, его хрипловатый, не всегда верный голос выводил задорные песни — популярные хиты с пластинок пополам с домовским творчеством. Горбач со своей верхотуры вторил гитарным переборам высокими переливами флейты. Гулил Толстый — иногда казалось, что он специально старается попадать в ноты, но, даже не попадая, он явно был очень доволен.

Табаки разливал напитки — порой в прямом смысле, так что общая кровать уже пестрела разноцветными пятнами. В свечном полумраке Курильщик сражался с карандашом, быстрыми штрихами делая очередной набросок. На нижней кровати, пользуясь прикрытием спин и крышей в виде второго этажа, Лэри обнимался со Спицей.

Стервятник сидел расслабленно, подогнув под себя одну ногу и вытянув, чтоб меньше беспокоила, вторую. Сложивший руки на упертом в пол навершии трости и умостивший на них подбородок, он походил на сытую и довольную хищную птицу, присевшую отдохнуть на скале. На стене позади клубилась большая тень, и в игре пляшущих огоньков чудилось, что иногда она приобнимает его за острые плечи.

Тварь улыбнулась: Сфинкс не сводил глаз с Русалки, тихо рассказывающей ему что-то забавное, звеня унизанными браслетами запястьями. Вся суета с высиживанием была не зря — они поразительно гармонично смотрелись вместе. Впрочем, было бы странно, окажись это не так. Временами Сфинкс с явным усилием смещал фокус своего внимания со звенящего длинноволосого чуда и окидывал острым внимательным взглядом стайную — как мать-кошка, пересчитывающая своих котят. Пару раз Тварь ловила этот взгляд на себе — и тогда отводила свой, полагая, что лысого смущает ее назойливое внимание.

Подруга и соседка Русалки, Муха, скучала, предоставленная самой себе, и теребила Македонского, прося у него то кофе, то сахару, то передать пепельницу, одновременно стреляя в него бойкими цыганскими глазами. От этого бедный ангел смущался и не знал куда деваться — он физически не переносил, если приходилось кого-то расстраивать, а ответить на эту зрительную артиллерию он не мог. Химеры в Четвертой не было — он так и не решился ее позвать, расширив географию их полусвиданий с чердака куда-то ещё.

— За Лорда! — голосил, надрываясь, Табаки, воздевая очередной стакан. — За возвращение нашей пропажи!

Сама же пропажа едва реагировала на славословия и тосты. Его раскаленный, болезненно-жадный взгляд был прикован к яркому, даже в окружающем сумраке, факелу, под которым сверкали сердитые черные глаза.

Рыжая не смотрела на Лорда. Нет, она очень старательно не смотрела на Лорда. Чтобы не сталкиваться с его обожающим, обжигающим взглядом, она утыкалась лицом в плюшевого медведя, смешно топорщащего лапы у нее на коленях. Но уши ее пылали не хуже пожара на ее голове, а сурово сведенные брови не отменяли нет-нет да и пробегающую по губам улыбку.

— Славные они у тебя, — Тварь откинула голову, уткнувшись затылком в ключицу Слепого, сидящего на полу позади нее. — Все до единого...

Слепой подался вперёд, позволив Твари опереться на него сильнее, не думая, как это выглядит. Сегодня можно. Сегодня он здесь не только вожак.

— Мне важно, что они пришлись тебе по душе. Что ты замечаешь в них больше, чем обычно видно снаружи.

* * *

Валет чертыхнулся, сбившись с аккорда, попробовал тут же исправить оплошность, но настойки сделали свое дело, и пальцы лишь больше запутались в струнах, ломая мотив.

Продолжившая было вести мелодию флейта осталась одна и оборвала трель, растерявшись. Горбач не привык солировать прилюдно, а гитарист отнял руки от инструмента и закурил.

— Пальцы устали, — пояснил он, когда Лэри постучал ему вверх в днище кровати. — Слепой, не хочешь побренчать?

— Давай, — неожиданно легко согласился вожак.

Валет спустил гитару с верхнего яруса, ее перехватил Лэри и протянул Слепому через весь круг грифом вперед. Тварь хотела уже помочь, переняв ее, но длинная рука слепца вытянулась мимо и точным движением сцапала шестиструнку «за шею».

— Я наконец услышу, как ты поешь? — спросила Тварь, подвигаясь, чтобы освободить им с гитарой место.

— Не услышишь, — ответил Слепой, пристраивая инструмент на коленях, — я не пою. Играю немного только — и не так, как Валет.

Он взял пару аккордов на пробу, его невозможно длинные белые пальцы пробежались по ладам, примеряясь, потом утвердились, и негромко полилось что-то из раннего «Pink Floyd». Уже не как самодостаточная песня, а как фон, задающий совсем иную тональность вечеру.

Руки Слепого не насиловали инструмент, не требовали, не выжимали из него звук, а словно ласкали, гладили, неспешно и чутко, и мелодия выходила такая же — будто издалека.

Голоса на этом фоне зазвучали чуть слышнее, Спица тонко хихикала в их с Лэри укрывище, Табаки объяснял Курильщику тонкости изготовления настоек.

— Может, ты споешь? — обратил исчерченное тенями лицо к Твари Слепой. Глаза его, широко и бесполезно открытые, казались темными провалами с серебряной дымкой на дне.

— Я эту не знаю, — с сожалением цокнула Тварь. — Точнее, знаю, но не наизусть.

— Скажи тогда, какую знаешь, я постараюсь подстроиться.

— Лучше тогда дай сюда, — предложила она, и гитара послушно перекочевала уже на ее колени.

— Ш-ш-ш! Тихо, — принялся утихомиривать подкроватную парочку Табаки. — Тварь будет петь!

Новый исполнитель — это всегда интересно, поэтому все выжидательно притихли. Весь репертуар Валета знали уже наперечет, к тому же голос он подключал лишь после определенного градуса. Слепой мало того, что не пел, но и играть вот так, на всю компанию брался нечасто, обычно предпочитая тихонько перебирать струны сам с собой на подоконнике. Волка же, неистощимого менестреля, уже давно не было с ними.

Тварь подкрутила один из колков, проверила строй.

— Только вы этих песен не знаете, — как бы заранее извиняясь, предупредила она.

— Тем интереснее, дражайшая, тем интереснее! — воодушевленно прокричал Табаки со своего насеста. — Мы все внимание!

Тварь звучно, уверенно ударила по струнам, давая отрывистый проигрыш, и запела.

И Дом откликнулся изумленным гулом в стенах, и замерли, вытянувшись к потолку, огоньки свечей. Даже Слепой, уже слышавший ее однажды, мог себе признаться, что ошеломлен. Тогда, изнаночной ночью, ее голос лился тихим и древним звездным светом, проливая бальзам на истерзанную душу. Теперь он в полную силу звал, бередил, требовал, почти мучил возможным и несвершившимся, учащая пульс и мурашечно поднимая крохотные волоски на руках. Если бы в Самую Длинную он услышал что-то подобное в другой стороне от Саары — он не смог бы решить, который же из призывов легче преодолеть.

Смелые или незрелые

Делали, вот и наделали

Стали такими

Помним лишь имя

Глупое, белое

Хвастали своими космами

Классные и несерьёзные

Пели от воли

Знали пароли

Падали звёздами

Порвана, пополам порвана

Звонкая медь

Всё теперь поровну

Воля и сеть

Белое, чёрное

Вроде бы, здорово

Есть о чём петь

Запросто, это мы запросто

Только бог даст

Не теперь — завтра ждал

Каждый из нас

Как в небеса, на старт

И не упасть

В тысячный раз…*

Слова, задевающие сами по себе, отзывающиеся в каждом из домовцев, с трепетом ожидавших выпуск, сплетались с глубоким полнозвучным голосом, заставляя чувствовать что-то такое, чего никогда не знал. Или знал, но прочно забыл — и нынче вдруг узнаёшь: это про тебя. В ее голосе было не просто много звука, в нем была сила.

* * *

Когда песня стихла, долго стояла тишина. На Лэри, попытавшегося зааплодировать, зашикали, и он сконфуженно умолк.

Дом выдохнул. Кто-то первым неловко кашлянул. Звякнул стакан, накренившись на мягком и столкнувшись боком с чужим соседним. Раздался возмущенный писк, когда жидкость плеснула кому-то под бок.

Наконец Табаки сказал:

— Ого, золотоглазая!

И пауза облегченно рухнула.

Очагами то тут, то там вспыхивали шёпот, короткие смешки, вполголоса брошенные реплики, будто собравшиеся ощупью пробирались из каких-то горних высей обратно к себе.

— Я... я кажется дышать забыла, — выдавила Муха, во все глаза глядя на Тварь. Весь её недавний запал куда-то испарился, оставив только растерянность.

— Редкий случай, когда это пошло на пользу, — негромко, без привычного яда отозвалась из полумрака Рыжая, не отрывая взгляда от гостьи.

Стервятник не сказал ничего. Он просто медленно распрямился из своей согнутой позы, убрал подбородок с рук, и тень его тоже выпрямилась, с легкой задержкой повторяя движение. Свет свечей на миг поймал оба хищных профиля одинаково, и в этом совпадении было что-то тихо-торжественное. Он смотрел на Тварь внимательно, неотрывно, как мог бы смотреть на диковинный цветок или редкую птицу, севшую слишком близко и готовую вновь сорваться от любого неосторожного слова.

— Это… — начал было он и замолчал, подбирая слово. Потом слегка склонил голову, признавая поражение. — Благодарю, леди.

* * *

Горбач снова взял флейту, уже не для песни — просто выдохнул в неё пару мягких звуков, как будто ставя точку в конце строки. Валет подтянул струну, на пробу тренькнул, но играть не стал — только улыбнулся Твари сверху, открыто и ошарашенно, будто только что увидел чудо в подворотне и ни капли ему не удивился.

Дом услышал. Не все поняли — да и не должны были. Но услышали все.

Слепой всё это время не шевелился, замерев чуть позади неё. Когда шум окончательно вернулся, став теплее, рассеяннее и приглушённее, он подался к Твари и легко притронулся к ее запястью.

— Ты сказала, — произнёс он, будто продолжая старый разговор.

Внутри у него было странно безмятежно. Та самая корка, которая трещала и плавилась раньше, окончательно исчезла, растворившаяся без следа. Дом не окрысился, не выплюнул чужачку. Он принял её голос, как принимал дождь или снег, — просто впитав его в свои стены.

И где-то глубже, под этим спокойствием, тлело чувство, редкое и почти неловкое для вожака: гордость. Тихая, нутряная, точно в старом камине наконец-то занялись дрова.

Он склонился к ней еще ближе, к самому уху, задев распушившиеся волосы. Словно собираясь сказать что-то важное лишь для неё одной. Но так и не разомкнул губ, ограничившись теплым выдохом по щеке.

___________________

* Тварь поет песню Екатерины Болдыревой «Смелые». Очень рекомендую к прослушиванию. Во-первых, сама песня чудо как хороша, во-вторых, голос Твари довольно похож на голос исполнительницы — только более металлический. В-третьих же — там ещё есть второй куплет, который здесь не приведен для краткости, но который, конечно, звучал — и он тоже очень и очень «в дугу».

Настойки Табаки были хороши. Главное их достоинство было — крепость, так что к какому-то моменту ясно соображающих осталось мало.

Главный Лог давно храпел на груди у Спицы, та в ответ тоненько присвистывала. Курильщик свернулся трогательным клубком, тесня Табаки в его одеяльном коконе, и Шакал недовольно возился, отвоевывая себе жизненное пространство и декламируя что-то рифмованное и негодующее.

Готовый по первому зову очнуться и кинуться кому-нибудь на помощь, клевал носом Македонский: он ни за что не улегся бы прежде, чем вся стая расползлась на покой. Стервятник негромко переговаривался со Сфинксом, перебравшись на его сторону давно распавшегося круга. У того на коленях дремала Русалка, и когда она шевелилась, бубенчики отзывались в рассыпавшихся на всю кровать волосах.

Валет нестройно бренчал, уже давно не попадая по струнам. Горбач на ночь умывал Толстого в душевой, оттуда доносился приглушенный плеск воды. Муха пьяно смеялась, доказывая что-то Рыжей, а та отнекивалась, отрицательно качая головой.

— Нет, ты послу-ушай! — не унималась Муха.

Виновник торжества, слегка заплетаясь, со своей стороны поддерживал спор, но отвечала ему только Муха, не Рыжая.

На пустующей до поры кровати Мака, под навесом верхнего этажа, расположились в тени Слепой с Тварью. Он сидел с торца, слегка откинувшись на ее колени, она, давно сбросив свои тяжелые ботинки, укрывалась за ним, в глубине, подобрав ноги и пропуская сквозь пальцы его гладкие длинные волосы.

Свечи почти догорели, оставляя худо-бедно освещенным только стол и ближний к нему край общей кровати.

— Праздник кончается, — с легким сожалением сказала Тварь возле самого его уха. Не потому, что кто-то прислушивался к их разговорам, просто сейчас было время для такого звучания.

— Хочешь уйти? — спросил Слепой и сделал движение, чтобы встать.

Этого не хотелось: здесь, с ней, в укромной норе было чертовски уютно и по-человечески хорошо, но придется, раз она собралась назад.

— Останься сегодня со стаей, — шепот ее, удержавшей его за локоть, звучал почти просительно и щемяще нежно. — Ты им нужен.

— А тебе? — быстро спросил Слепой, повернувшись вполоборота.

— А я не пропаду, — тихо рассмеялась она, всколыхнув прядки у него на шее. — Прикрой меня, ладно? Во избежание.

— Что, прямо отсюда? — недоверчиво нахмурился он. — И босиком? — добавил с ноткой иронии.

Он наклонился, нашарил под кроватью ее обувку, передал Твари. Она не стала обуваться, просто сгребла ботинки за голенища, держа на весу, окончательно спряталась в густую тень за его спиной. На них никто не смотрел. Предпоследняя свеча моргала и чадила в предсмертных судорогах.

— «Отсюда» — ничуть не хуже любого другого места.

Тварь обвила его поперек груди свободной рукой, прижалась, быстро чмокнула в макушку. — Спасибо за праздник, Слепой. И да: ты мне нужен.

Рука убралась, а миг спустя он почувствовал, что за спиной пусто.

Вышедший из душевой Горбач с умытым и сонным Толстым, скользнул по одиноко сидящему на краю кровати вожаку взглядом и пошел к манежу. Неудивительно, что ушла — уже поздно. В конце концов, Муха с Рыжей тоже вон собираются уходить.

* * *

По утреннему безрукий (сиречь безграбельный) Сфинкс лениво жмурился на сочащийся с улицы зимний неяркий свет. Солнце не было ослепительным, вися низко над горизонтом и, вдобавок, прикрываясь тонкой облачной дымкой, но глядеть на него давалось непросто — и спросонок, и после вчера.

Злоупотребить «в сопли» Сфинкс, как и обычно, себе не позволил, но всё же сейчас солнце несколько портило его жизнь. Потому он и не отводил взгляда от окна.

— Я смотрел, Бледный, — говорит Кошак, принимая сигарету из его пальцев — как накануне, как раньше. Не услуга, не плата, не дань — дружеская рука в самом прямейшем из смыслов. — Как ты и просил.

Слепой молчит, не торопит, не закидывает вопросами, просто размеренно подносит табачную палочку к губам напротив — безошибочно, выверенно, знакомо.

— Ну, она красивая, конечно, — хмыкает Сфинкс, окутываясь дымом. — Не в моем совершенно вкусе, но… объективно красивая.

Про вкус ясно и без того — что броская Тварь совершенно противоположна маленькой нежной Русалке, не стал бы спорить никто.

— Яркая, ее заметно. И ее много в пространстве, сразу. Но это ты и сам наверняка знаешь, — продолжает Сфинкс. — Вдохновила Курильщика — он весь вечер ее рисовал в своем блокноте, я видел через плечо.

— Что ещё? Загорелые руки и лицо — это после зимы-то, — со значением прищуривается он, усмехаясь. — Не смуглые, как у нашего Горбача, а такие, как солнечный свет на щеках в июле.

Он привычно описывает зрительные образы ощущениями, которые мог бы понять и представить его незрячий друг. Как когда-то рассказывал ему, какого цвета облака над крышей Дома. Ему невдомек, что этот друг уже очень многое видел — просто не здесь. Они, как всегда, не говорят об этом.

— Глаза зеленые. Темнее моих: не клейкий весенний листок, а зрелый, слегка припыленный кленовый, шероховатый такой немного, тоже в середине лета. Веснушки на переносице и под глазами, на верхней части скул.

— Тут? — уточняет Слепой, обводя длинным пальцем соответствующее место своего лица.

— Тут, — соглашается Сфинкс, уколотый подозрением, что друг не запрашивает искомый портрет впервые, а проверяет.

От мысли, кого из них, на секунду делается неуютно. Но Сфинкс гонит ее вместе с дымом прочь из своей груди. Слепой его попросил — и он это сделает, как бы там ни чего.

— Когда она пела, в это зеленое как будто добавили золота, расплавленного, как карамель на плитке. Только не размешали, а брызнули мелкими точками — и они разгорались изнутри.

Кошак переводит дух, берет последнюю затяжку, Слепой, точно зная без всяких указок, что она последняя, метко тушит его окурок в блюдечке на окне. Там же за ним следом гасит свой.

— Что-то ещё, Бледный? Не заставляй меня описывать фигуру и прочее — у меня чувство, что я изменяю, — коротко фыркает Сфинкс. — К тому же…

К тому же все контуры, линии и текстуры Слепой мог прекрасно изучить и так. Для этого глаза не нужны, а порой — и вовсе мешают.

Подумал — но не сказал. В фырканье вытолкнул нелепую зависть, что сам даже не смог бы обнять Русалку. Никогда.

— Нет, этого достаточно. Спасибо, Сфинкс, — коротко и признательно кивает Слепой, слезает с подоконника.

Удивительно, но описания Сфинкса, всё, что он сказал, попытался сказать или не сказал вовсе, полностью совпадают с тем образом, что он столько раз видел сам. Даже пантерьи искры, мелькающие порой в женских глазах под покровом Леса.

Выходит, она не менялась в Доме, как он, как все прочие, кому доступна Та сторона. Выходит, Дом ее пропустил, не тронув, не добавив штрихов от себя, не внеся свои правки, не исказив, и так же — выпустил обратно.

Занятно, но, впрочем, не удивительно. Чего-то такого он в глубине души и ожидал.

— Эй, — догоняет его в спину оклик Сфинкса.

Слепой замирает на полушаге, не поворачивается, но чутко сигнализирует спиной: я здесь.

— Я рад, что она у тебя есть, — с некоторым усилием добавляет Сфинкс, но голос его теплится улыбкой.

— А я рад, что у тебя есть Русалка, — чуть помолчав, наклоняет голову вожак, рассыпая по свитеру черные пряди. — Что вы есть друг у друга.

* * *

— Седлаешь коня? — вопрос прилетел сзади одновременно с ощущением присутствия. Всё ещё неожиданно, и Слепой едва удержался, чтоб не плескануть мимо бака. Тварь застала его во дворе, рядом с бывалым старообразным чоппером, возле которого сейчас лежали разложенные на тряпице ключи и в чей красный бензобак он заливал топливо из мятой канистры.

Прежде чем повернуться, Слепой закрутил пробку канистры, поставил её у наружной стены веранды — всё нарочито неспешно, точно оттягивая момент, когда придется заговорить.

— Да, — сказал он, всё ещё стоя спиной. — Пора.

Крышка бака встала на место с сухим щелчком. Слепой вытер руки о тряпицу, сложил ключи аккуратно, привычным порядком, чтобы каждый находился потом легко и без помощи глаз. Потом таки развернулся, оперся бедром о бак и продолжил:

— Мы говорили о Неразумных. О песне. О том, что Горбач сможет их увести. Я не сомневаюсь, что он управится. Самое сложное будет потом.

Губы его сжались в тонкую линию, прежде чем их расколол выдох, а за ним слова:

— Здесь, на Изнанке, у меня есть глаза, а у Кузнечика были руки. Изнанка как будто исправляет то, что до неё поломала Наружность. И стоит им всем оказаться тут, они станут теми, кем всегда были по-настоящему. Детьми. Совсем маленькими. Того возраста, сколько у них сейчас есть внутри. И если мы их вытащим — а мы вытащим, — оставить их ещё раз сиротами было бы преступлением.

В лице Слепого что-то дернулось, когда он выговаривал последнюю фразу. Он перевел дыхание и продолжил, машинально водя пальцем по холодному металлу вилки.

— Их тринадцать на весь Дом. Точнее, дюжина, — быстро поправился он. — Слон — другое. Он… Лес его примет, как принимает своих. Остальные… — намек на усмешку вышел кривоватым. — Остальным нужны люди.

— Я хочу найти для них семьи, — в его тоне не было ни грамма пафоса или наигранного трагизма, только усталая, но решительная обыденность. — Для всех. Где их не будут чинить, исправлять, дожимать до нормы. Где им позволят быть такими, какими они станут. Без понятия, сколько это займёт времени. И где именно искать — тоже.

Зашуршала вытянутая из кармана пачка, из неё в бледные пальцы выскочила сигарета. Покрутилась там раз-другой и нырнула обратно.

— Поэтому я не прошу тебя ехать со мной, — добравшись до финала, Слепой зазвучал очень тихо. — Но если ты рядом… это будет правильно.

Он не сказал «мне будет легче». Он сказал именно это. Глядя в ясное низкое небо, что линялой тряпкой лежало на крыше веранды, словно готовое помахать на дорожку.

— Вижу, ты озаботился уже и тем, чтобы я не отвертелась, — хмыкнула Тварь, оглядывая свежеприкрученную к крылу продолговатую сидушку позади водительского места.

Предупреждая возражения вскинувшегося Слепого, добавила:

— Я не собираюсь отказываться. Напротив — радуюсь твоей предусмотрительности. Только их не дюжина, Слепой.

— Разве? — скептически глянув на нее из-под волос, отозвался он. Тем тоном, когда хотят показать, что кто-то залез не на свою территорию. — Знаешь, я давно их всех пересчитал: семь парней, остальные девчонки. Со Слоном было бы тринадцать.

— Всё верно, и я не оспариваю твои способности к математике, вожак, — лукаво улыбаясь, Тварь огладила ладонью блестящий бак, прошлась по ободу зеркальца, зацепила руль. — Просто нужно найти всего одиннадцать семей, поверь мне. На одного мальчишку меньше.

Слепой помолчал, нахмурившись.

— Если бы кому-то из них грозили неприятности, — намеренно заменил он куда более фатальное слово иным — Изнанка любила подслушивать людские разговоры, — ты бы сейчас не улыбалась.

— Верно, — кивнула Тварь, примеряясь к высоте седла боком, — так что выдохни и оставь это на волю мерно катяшегося снежного кома. Думаю, тут он прикатится, куда надо.

— Не скажешь, кто? — вопроса во фразе Слепого почти не слышалось, это было практически утверждение.

— Не сейчас, — слегка виновато прикрыла глаза она.

— Снежный ком?

— В точку.

— Тогда осталось всего-ничего: начать и кончить, — усмехнулся углом рта Слепой, доставая из кармана джинсов резинку и увязывая длиннющие волосы в небрежный хвост.

Так он казался взрослее и непривычнее: разом и ещё более серьезным, и каким-то бесшабашно-рокерским, что подчеркивалось и короткой кожаной курткой. Он оседлал мотоцикл, повернул ключ и крутанул ручку. Пожилой байк взревел прямотоками, выдохнул тучку дыма, пошел работать ровнее, как рокочущий нутром в полудреме дракон с замашками кота.

— Куда сначала, вожак? — весело спросила Тварь, засовывая под ворот жилетки скрученные в жгут волосы. Поможет на первые две минуты, но и бес бы с ним.

— Думаю навестить соседа, — повысил голос для ответа Слепой, чтобы перезвучать «дракона». — Он порой подкидывает мне кое-каких деньжат за то, что пользуется моим полем. Вдруг ему дороги на этом свете не только суслики. Потом — в Чернолес.

Он уменьшил обороты, отчего байк зажурчал чуть тише. Устойчиво уперся обеими ногами в землю по сторонам, обернулся:

— Садись.

— Как хорошо, что я сегодня в штанах, — иронично подвела итог Тварь, в полушпагате перекидывая ногу через круп стального коня и одним движением взлетая в седло.

Слепой представил себе это упражнение на растяжку, будь она в платье, усмехнулся, но ничего не сказал. Чувствуя жар от прильнувшей к нему сзади Твари, он вырулил на утоптанный проселок у кромки поля и покатил к горизонту, возле которого скорее угадывался, чем виднелся дом его единственного соседа.

* * *

До соседского дома пришлось ехать дольше, чем казалось издали. Само расстояние было не особенно большим, но дорога к нему вилась прихотливо и изгибисто, будто не шибко хотела приводить гостей. Одноэтажный дом выглядел старым, но крепким, прильнув к земле и выставив сбоку навес на покосившихся столбах, а сверху — ржавый флюгер в виде койота. Койот вяло поскрипывал даже без ветра — словно по привычке.

Слепой заглушил мотор, уверенно бросил завозившейся за спиной Твари:

— Он дома.

— И как ты это определил? — с любопытством спросила та, соскальзывая на землю.

— Суслики не орут, — пожал плечами Слепой. — И кружка моя стоит вверх дном.

На веранде действительно стояла его кружка. Синяя, с трещинкой у ручки. Чужая рука, как обычно, не потрудилась вернуть её на место.

Дверь открылась ещё до стука, как их и поджидала.

Сосед оказался высоким и жилистым, с выгоревшими в пепельный волосами и плохо гнездящимся в памяти лицом: безвозрастным, с чертами, будто сглаженными ветром. Несмотря на жару, он был в клетчатой длиннорукавой рубашке и без единой капли испарины на лбу. Тварь тайком позавидовала и утерлась запястьем.

— Ты редко приезжаешь, — хрипловато сказал сосед вместо приветствия. — Значит, дело.

— Значит, да, — кивнул Слепой. — Это Тварь.

— Знакомы будем, — взгляд соседа коротко зацепил её, тут же убежав в сторону. — Проходите. Кофе нет. Есть вода.

— Не беспокойтесь, — отозвалась Тварь. Слепой даже не стал утруждаться отвечать.

В дом их не приглашали, махнули устраиваться у колченогого стола под навесом. Сосед опёрся плечом о косяк, Слепой сел на край скамьи, Тварь — рядом, но чуть подальше, чтобы не перетягивать на себя нить разговора.

— Сезон у сусликов ещё месяц, — сказал сосед, будто отчитываясь. — После — поле твоё. Деньги занесу, как обычно.

— Не за этим, — ответил Слепой.

Тот чуть прищурился с новым оттенком внимания, почти с интересом.

— У меня на руках скоро окажется куча беспризорных детей, — сказал Слепой ровно, как сообщил бы прогноз погоды на завтра. — Каждому из них нужна семья.

Сосед крякнул, почесал волосатой пятерней шею, какое-то время поразглядывал край поля, где трава шевелилась сама по себе — то ли игры Изнанки, то ли проделки сусликов.

— И почему вдруг решил спросить у меня? — произнес он в конце концов только это.

— Потому что ты близко, — предельно честно, как и всегда, отозвался Слепой. — И потому что ты один.

Смешок соседа прозвучал, пожалуй что, слишком громко, особенно если учесть, что ничто из сказанного не было шуткой.

— Ты всегда умел выбирать слова так, что не в бровь а в глаз, — заметил он. Смерил Слепого долгим задумчивым взглядом, потом перевел его на Тварь. Потом снова на поле.

— Нет, — сказал он спокойно. — Я не возьму.

— Почему? — как можно мягче спросила Тварь.

— Потому что я один, как верно подметил твой дружок, — всё так же сухо ответил сосед, и в сухости этой сквозила окончательность. — Я умею жить один. И не умею быть отцом. А учиться на живых — плохая идея.

Слепой кивнул без тени разочарования.

— Это честно.

— Да, — согласился сосед. — Но если ты найдёшь поблизости тех, кто согласится… Или сам сподобишься обзавестись выводком… Поле остаётся. Деньги — тоже. Мне всё равно, кто будет бегать по траве, если они не мешают сусликам.

Он отлепился от балки, намекая, что гостям тоже пора, и напоследок добавил:

— И если вдруг кому-то из них нужно будет просто место переждать ночь — привози. Без обязательств.

Тварь вопросительно посмотрела на Слепого. Тот чуть наклонил голову — жест согласия, не больше.

— Этого достаточно, — сказал он.

Сосед кивнул и, уже отходя, кинул через плечо:

— Кружку верну. Когда-нибудь.

— Не торопись, — усмехнулся Слепой. — Я всё равно теперь прячу их в сейф.

Сосед сделал вид, что не расслышал. Тварь улыбнулась.

Слепой посмотрел на не успевший толком остынуть мотоцикл. Что ж, как говорится, лиха беда начало.

* * *

— Ты знаешь, к кому можно было бы обратиться в городе? — спрашивает Тварь ему в ухо, пока они медленно, с тарахтением и тряской, выкатываются с проселка на убитое, но куда более ровное шоссе.

— Наверняка нет, — откликается Слепой, с усилием удерживая скачущий руль. — Но там живет пара бывших домовцев, я наткнулся на них случайно, когда мотался в город за всяким.

— Из прошлого выпуска? — удивляется Тварь. — А разве все они не?..

— Из позапрошлого, — резковато поправляет он. — Сойка и Корица. Я не помнил их в Доме. Они как раз выпускались, когда я впервые оказался там. Мне было пять, и я был слеп, как крот. И это они узнали меня, когда я заявился к ним в лавку. Уж не знаю, как.

— С ними выгорит, как считаешь? — Твари приходится уже почти кричать, так как проселок позади, байк резво рвет с места по асфальту, шум нарастает, а слова сносит ветром.

— Посмотрим, — коротко бросает Слепой и прибавляет газ.

* * *

Чернолес вырос из пыли почти незаметно. Сначала по обочинам шоссе появились редкие, выгоревшие до цвета старой кости щиты с облупившейся краской, следом — одинокая бензоколонка с кривым навесом, дальше пошли низкорослые, кряжистые дома, будто вросшие в землю по самые подоконники.

Город был маленький и усталый. Не мертвый — здесь торговались на рынке, порой вяло переругивались через улицу, шумели поливальными шлангами во дворах. Просто обитатели словно давно перестали ждать от мира чего-то стоящего.

Дорога шла одной длинной улицей, от которой в стороны расходились такие же пыльные, не слишком уверенные в себе ответвления. В одном из них раздражающе хлопала на сквозняке дверь, из другого нехотя взбрехнула собака.

Над всем этим висел плотный, сухой воздух, густо замешанный на запахе нагретого железа, старого дерева и легком душке безнадежности, ползущем из переулков.

Мотоцикл Слепого провожали взглядами, лишенными удивления или интереса, — и тут же отворачивались. В Чернолесе привыкли: если что-то появляется — так тому и бывать; если исчезает — тем более.

— Вот, — Слепой сбросил скорость. — Прибыли.

Лавка нашлась чуть в стороне от главной улицы. Двухэтажное здание с просторным крыльцом и заботливо подкрашенной вывеской над ним: «Железо и всякая всячина». Вымытые до скрипа окна скрывали выцветшие занавески в цветок, не пуская внутрь зной и пыль.

Когда двигатель замолк, потревоженная тишина тут же сомкнулась вокруг, ненавязчиво восстанавливая свою власть.

— Должны быть здесь, — сказал Слепой спрыгнувшей Твари и спешился сам.

Колокольчик над входом звякнул тонко и кощунственно бодро.

За дверью пахло смесью кофе, машинного масла и безродного пыльноватого хлама. На полках теснились ящики, банки с гвоздями и болтами, мотки проволоки и странные железяки, назначение которых порой ставило в тупик. У прилавка, склонившись над разложенными инструментами, стояли две женщины.

Одна — статная, сухощавая, с коротким седым ежиком волос и внимательными серыми глазами. Явно Сойка — было в ней что-то птичье.

Другая — ниже ростом, полнее, с мягкими чертами лица и собранными в пучок каштановыми, тоже уже тронутыми сединой волосами. Вся уютная и сдобная, как свежая выпечка с корицей.

Обе подняли головы почти одновременно.

— Ну надо же, — сказала высокая, прищурившись. — Я думала, мне показалось.

— День добрый, — ответил Слепой, наметив улыбку. — Значит, не ошибся, когда решил, что застану вас.

— Ошибаешься ты редко, — фыркнула Сойка, запросто, как тому, кто когда-то был частью общего, пусть и давно. — Заходи уже, не стой в дверях. И… — ее взгляд скользнул к Твари, — приятно видеть тебя в компании.

— Это Тварь, — коротко представил он. — Она со мной.

— Ну раз с тобой, — чуть склонила голову Корица, тепло улыбнувшись, отчего на ее щеках расцвели ямочки, — значит, все в порядке.

— Я — Мэй, — представилась Корица, затем указала на Сойку, — а это — Элинор.

Тварь вежливо кивнула, не удивившись другим именам. Домовские остались в Доме — и это правильно. Скорее всего, и эти не были теми, что в так нелюбимой Слепым Наружности зовут настоящими, но они сменили прежние, когда и мир вокруг стал иным.

Зацепило ее не это. Было ясно, что для этих женщин миновало гораздо больше, чем отмеренные Домом с их выпуска тринадцать лет. Это было знакомо и неудивительно, просто лишний раз напоминало о неоднородности времени.

— Ты не за гвоздями приехал, — утверждающе сказала бывшая Сойка Слепому, когда все они уже сидели за маленьким столом в глубине лавки над чашками с крепким до горечи кофе — некоторые Домовские привычки не истребляются ни сменой миров, ни лет. — Слишком уж решительно зашел.

Слепой кивнул, глядя прямо ей в глаза:

— Дом опять выпускает птенцов. Некоторым из них здесь окажется меньше, чем мне, когда мы впервые встретились. И им нужны семьи. Здесь, в Изнанке.

— Сколько их? — помолчав с напряженно сведенными бровями, спросила Элинор.

— Одиннадцать.

Мэй впечатленно округлила глаза, но тут же взяла себя в руки.

— Много, — прошептала она.

— Да, — не стал отрицать Слепой.

— Ты хочешь пристроить всех сразу? — осторожно уточнила Элинор.

— Как получится, — Слепой покачал головой. — Кто сколько может. Я не дурак, чтобы думать, что кто-то возьмет их всех.

— Очень маленькие? — сглотнув, переспросила Мэй.

— По-разному, — щека его дернулась. — Точно пока не определишь. Но да, маленькие. Может, от года.

Элинор переглянулась с Мэй — быстро, привычно, взглядом людей, у которых за плечами десятилетия совместных решений.

— Понятно. Мы не молодые. И не богатые. Нам много не потянуть.

Она умолкла, сосредоточенно сжала губы.

— Но двоих, — она накрыла ладонь Мэй своей, — мы можем.

Слепой выдохнул — тихо, почти неслышно, так, что уловила только Тварь, сидящая рядом, кивнул, принимая сказанное без тени торга.

— Мальчика и девочку, — уточнила Мэй — в этот момент истинно Корица. — Если можно выбирать. Так им было бы... легче привыкнуть.

— Можно, — подтвердил он. — Я учту.

Он поднялся, чуть склонив голову старым домовским жестом, когда слишком многое нужно бы сказать, но в итоге не говорится ничего.

— Привезешь, когда придет время, — очень просто сказала Элинор. — Мы будем здесь.

— Я знал, что стоило заехать, — в тон ей ответил Слепой.

Дверной колокольчик прощально замолк за их спинами, и улица приняла их обратно в душные объятия, когда Тварь нарушила молчание.

— Итого девять, — подытожила она очевидное.

— Девять, — согласился Слепой, глядя на склоняющееся всё ближе к крышам солнце. — Хорошее начало.

— Куда дальше?

— Есть ещё один вариант. Потом — наугад, — Слепой снял мотоцикл с подножки и снова завел мотор. — Тут на выезде живет один старик, мне кажется, что он тоже мог бы быть из Дома, но впрямую я никогда не спрашивал. У него самая дешевая заправка здесь, я закатывался к нему иногда.

Он уселся верхом, махнул рукой за спину:

— Запрыгивай.

— Ну что ж, попытаем счастья, — как о решенном сказала Тварь, уже привычно обнимая его сзади.

* * *

Заправка оказалась именно там, где и говорил Слепой: на выезде из города, уже почти в чистом поле, где дорога расползается на две — одна уходит к холмам на западе, другая растворяется в предвечернем мареве.

Пара старых колонок, тентовая крыша на честном слове, будка с облезлой вывеской, над ней — раздраженно гудящая лампа в мутном плафоне.

Старик сидел на табурете у стены, спиной к дороге, и чинил какую-то мелкую, упрямо не чинившуюся дребедень. Седую неопрятную голову он поднял, только когда мотор стих.

— Давненько тебя не видно, — отметил он равнодушно. — Не думал, что заедешь сегодня.

— Сам не был уверен, — сказал Слепой, одергивая задравшуюся от езды куртку. — Топливо нужно.

— Топливо всем нужно, — буркнул старик, поднимаясь. — День к концу, цены те же.

Он работал молча, сноровисто и обстоятельно, и Тварь медитативно наблюдала, как щелкал рычаг, как бензин наполнял бак, пока последние полосы заката тонули в холмах.

— Ты живешь тут давно, — начал Слепой как бы между прочим.

— Достаточно, — отозвался старик, отворачиваясь.— Дольше, чем хотелось. Но как уж вышло.

— Мне нужны люди, — продолжил Слепой ему в спину, держа выбранный курс, — кто мог бы приютить у себя ребенка. Нездешнего. Издалека.

Старик защелкнул пистолет на место излишне резким движением.

— Ошибся адресом.

— Возможно.

— Нет, точно, — отрезал он, с силой вытирая пальцы замасленной тряпкой. — Я один. И меня это устраивает.

Сказал так, словно сам себе не до конца верил. Тварь не поверила. Слепой, видимо, тоже, потому что молчал, не возражая, но и не уходил.

Наконец старик хмыкнул, сунул тряпку в карман и спросил ворчливо, рассматривая свои заскорузлые ладони:

— А что с ним не так, раз его надо пристраивать?

— С ним всё так, — спокойно ответил Слепой. — Просто он остался без взрослых. Как это иногда бывает.

— Бывает, — согласился старик. — И что дальше? Ты думаешь, я подойду?

— Я думаю, ты понимаешь, что значит проснуться в месте, где тебя никто не ждал.

Старик замер. Лампа под навесом, потрещав, мигнула и снова загорелась, тщась разогнать сумерки, окончательно перешедшие в ночь.

— Много ты думаешь, парень, — сказал он наконец. — И больно гладко стелешь.

— Я просто говорю, как есть.

— Как есть, — повторил старик. — А если я скажу «нет»?

— Я услышу, — ответил Слепой. — И поеду дальше.

Старик вперил в него тяжелый скептический взгляд. Потом за компанию одарил им и Тварь, но быстро вернул обратно.

— Ты ведь сам не из тех, кто здесь родился, — закинул он на пробу. — Верно?

— Я из тех, кто здесь остался, — ответил Слепой с ударением на последнем слове.

Старик фыркнул, но как-то без былого задора.

— Ребенок, говоришь…

Он снова сел на табурет, уставился в темноту за дорогой.

— Я старый. И мне не нужен лишний шум.

— Он не будет шумным, — сказал Слепой. — Он вообще не умеет мешать.

— Ты многого не знаешь, — пробормотал старик себе под нос.

— Знаю достаточно, чтобы спросить, — ответил Слепой. — И достаточно, чтобы не заставлять.

Старик молчал. Ночь налилась силой, придавила своей тушей тент. В поле за заправкой самозабвенно надрывался сверчок. Лампа гудела.

— Заметь, я ещё не согласился, — глухо сказал он. — И ничего тебе не обещал.

— Как скажешь, — смиренно кивнул Слепой и не двинулся с места.

Заправщик снова перевел на него глаза — невнятно-голубые, старческие, тускло ловившие отблеск лампы.

— Привези, — сказал он глухо. — Посмотрим.

И замолчал, словно испугавшись собственных слов.

* * *

— Что ж, весьма обнадеживающее начало, — Тварь устало откинулась на раму байка, опираясь позади себя локтями о сиденье. — Раз уж сказал везти, то уже не откажется. Если так пойдет дальше, то управимся быстрее, чем ты с яйцом.

— Только вот дальше так не пойдет, — ответил Слепой, сидя прямо на земле у обочины. Раз за разом он поднимал мелкий камушек и отпускал, давая упасть между своими кедами. — У меня нет больше вариантов. Придется ощупью.

— Значит, будем ощупью, — вздохнула Тварь, отлипая от остывшего, холодящего металлом байка и доставая сигареты. — Мир не без добрых людей, — она закурила, кинула пачку Слепому. Он, не поднимая опущенной головы, вскинул руку и поймал. — Любой мир.

— Но это всё — начиная с завтра, — снова заговорила она, выпуская дым в темное малозвездное небо. — Сегодня же есть вопрос понасушней: где мы будем ночевать?

Слепой хмыкнул, плечи его поднялись:

— Я полагал, что здесь. Не возвращаться же и не проситься к старику на постой. Для него бы это оказалось слишком.

Камушек снова взмыл, воздетый паучьими пальцами, и снова шмякнулся, притянутый гравитацией.

— Но тебе не обязательно торчать здесь со мной, — добавил он. — Ты же можешь, — камушек пулей полетел в ночь, срикошетил обо что-то и сухо застучал, подпрыгивая на пересушенной земле, — уйти в любой момент и из любого места. Туда, где есть что-то получше голого поля посреди нигде.

— Вот ещё, — свое презрение к подобному предложению Тварь выразила громким фырканьем. — Не дождетесь.

— Это моя проблема, не твоя, — попробовал снова Слепой, слегка возвысив голос — не до крика, а просто погромче его обычного шелеста. — И маяться с ней — мне.

— А с тобой — мне, — рассмеялась Тварь, присаживаясь рядом с мрачным вожаком на корточки. — Ладно, что скажешь, если я приманю сюда Лес?

Слепой демонстративно оглянулся, словно ответствуя этим: «сюда?!».

— А чем это поле принципиально отличается от того, что плодит сорняки у твоего дома? — театрально обвела указанное поле Тварь.

Резонного возражения на это не было.

— В Лесу хоть поохотиться можно, — как будто нехотя сдал позиции Слепой.

Он редко вспоминал о хлебе насущном, но истекали сутки, как он хоть что-нибудь ел. Так что одна-вторая мышь представлялась всё более насущной.

— Если так захочешь, — брезгливо поморщилась Тварь, вставая. — Я лично пас. Не люблю настолько дикие трапезы.

— А тот топотун? — бровь вожака недоверчиво поползла вверх.

— Я добыла его для тебя, — бросила через плечо Тварь, делая от него в сторону один шаг по полю, другой…

На третьем под ноги ей вместо растрескавшейся почвы легла малахитовая, росисто-блестящая трава. А спустя миг и весь Лес воздвигся на пути во всем своем великолепии.

— Прошу! — жестом заправского швейцара указала на Лес она, поворачиваясь к Слепому.

Он поднялся тоже, с молчаливым признанием глядя и на Лес, и на нее. Шагнул к ней — и к Лесу.

— Эй, а байк? — остановила его Тварь вопросом.

— В Лесу ему не место. Ничего с ним здесь не случится. Кто тут вообще есть, кроме нас.

— Да и нас уже почти нет, — с согласным смехом она взяла его, поравнявшегося, за руку, и под сень переплетенных крон они вошли вместе.

* * *

Лес не любил костров. Поэтому в центре импровизированного лагеря вместо очага между ними возвышался широкий пень, светящийся гнилушками. Греть, конечно, не грел, но здесь и без того было тепло, даже душно.

— Согласись, что это лучше мышей, — смех Твари подначивал, пока она покачивала странной мясной едой, упакованной в лепешку.

Такая же была предоставлена в полное распоряжение Слепого, и он не мог не признать: мыши были похуже. И уж точно менее питательны, а их поимка — довольно энергозатратной. Откуда Тварь извлекла очередную свою добычу, было неведомо, как, впрочем, и всегда. Но добыча была вкусной, а Лес — родным и привычным.

— Научишь меня — так? — спросил сегодня-не-оборотень, вгрызаясь в ее подарок.

— Непременно, но это программа не ниже пятого класса, — рассмеялась она.

— А я в каком? — с любопытством поинтересовался Слепой.

— С отличием закончил первый, перешел во второй, — потешалась Тварь, облизывая пальцы от крошек и соуса. — Твой портрет висит на школьной доске почета с подписью: «Наша гордость».

— Ну, хорошо хоть не ясельная группа, — не ведясь на ее подколки, усмехнулся он, тоже освобождая руки. — Иди сюда.

Тварь мгновенно передислоцировалась поближе, обойдя разделявший пень. Устроилась в гостеприимно раскрытых объятиях.

— Спасибо, — пробормотал он ей в макушку. — За то, что осталась.

Вместо ответа она потянулась к его лицу.

* * *

Лес был тих. Удовлетворённым спокойствием зверя, подставившего тёплое брюхо ночи.

Они лежали спутанно, так, что сразу и не разберешь, где чьи руки-ноги. Они и не разбирали.

Тварь устроилась на боку, закинув на него бедро, щекой — куда-то между плечом и ключицей, на медленно остывающую, ещё влажную кожу. Влажными были и пряди ее волос, прилипали ко лбу, мешая. Она дунула на них вверх, но это не помогло. Слепой мизинцем лениво убрал одну из прядок, заправил за ухо — не глядя, точно.

— Ты теплый, — негромко сказала Тварь, щекоча его ресницами.

— Было бы странно, если бы нет, — отозвался он, и в голосе впервые за день звучала расслабленность.

Она усмехнулась и прижалась ещё сильнее. Рука ее, перекинутая наискось через его грудь, накручивала на палец тонкие черные волосы за виском.

Лес шевелился вокруг на самой границе слышимости. Далекое прищелкивание, мерные тихие посвисты, чьи-то тяжелые шаги в стороне — не останавливаясь, мимо.

— Мы обязательно отыщем дома для них всех, — проговорила Тварь тихо, но убежденно.

Слепой чуть сдвинулся, разворачиваясь к ней вполоборота, накрыл ладонями спину.

— Хотелось бы, — ответил куда-то в темень над ее макушкой. — И я услышал твое «мы». Я… ценю.

Тварь ничего не ответила, только, довольно вздохнув, обняла его покрепче — и уснула первой, оставив Слепого с Лесом наедине.

* * *

Они колесили по городам и весям Изнанки, зыбким, не всегда постоянным, дрейфующим и во времени, и в пространстве, как фантастические Саргассовы острова.

Заправлялись на обшарпанных бензоколонках, однажды — даже на заброшенной, но чудом сохранившей бензин. Ночевали то в мотелях, то под открытым небом, то у добрых людей, которых, и правда, в любом из миров в достатке, если не в преимуществе.

К одним из таких — немолодой паре в домике на побережье, приютившей их на одну ночь — сосватали ещё одного мальчика. Их сына несколько лет назад забрало море, и они рады были помочь чьему-то другому ребенку, оставшемуся без тепла и пригляда.

Ещё за двоих, не комплектом, а порознь, удалось договориться с молодой учительницей деревенской школы, у которой глаза что ни день меняли цвет, а в доме жил ручной ястреб, и с пожилым игрушечником, чьи куклы порой втихаря уходили из дома.

На это ушло много дней. Тварь умела сокращать пути, но для этого нужно было точно знать, куда ты идешь или, в данном случае, едешь. А вот с этим и была сложность. Любая мимолетная встреча, любой прохожий или случайный попутчик мог оказаться тем, кто им нужен. А мог и не оказаться, и это случалось куда как чаще.

* * *

Однажды их занесло в приморский городок, весь какой-то узкий и вытянутый кверху. Камень здесь использовали белый, и вечная пыль на земле и стенах была не так заметна, но зато моментально красила обувь и припорашивала одежду, как теплой снежной крупой.

Бросив байк возле площади, они бесцельно шатались вдоль улиц, надеясь на какой-нибудь знак, с которыми Изнанка никогда не обманывала.

В одном из двориков, таких же узких, как улицы, касающихся последних торцом, как носом, и уползающих вглубь между домами, стройная высокая женщина накрывала стол под навесом из виноградных переплетений.

Темноволосую голову венчала шляпа с широкими полями — здесь такие носили многие, укрываясь от немилосердного солнца, но Слепой, едва скользнув по ней рассеянным взглядом, внезапно напрягся, как натянутая струна.

Женщина повернулась куда-то вглубь двора-сада и крикнула низким звенящим голосом:

— Эй, после закончишь, обед ждет!

И струна лопнула, Слепой прянул с места, как конь, получивший удар кнута.

В два движения он пересек улицу, ухватился за кованые прутья, отделявшие женщину в саду от него и мостовой, и сдавленно выдохнул:

— Ведьма!..

— Твою ж электродрель… — потрясенно втянула воздух сквозь зубы Тварь.

* * *

Названная Ведьмой женщина обернулась. Сначала — тень под полями шляпы, потом — лицо, загорелое, яркое, совсем взрослое. Ничего девчоночьего, ничего от той, которую знали в Доме, — кроме осанки, да манеры держать плечи, будто мир всегда немного давит сверху, и этому нужно во что бы то ни было помешать.

В черных распахнувшихся глазах ее на миг отобразилось изумление, тут же смытое безошибочным узнаванием.

— Слепой, — почти утвердительно обратилась она к окликнувшему. — Ты тоже тут… Значит, новый выпуск уже случился.

Узнать друг друга было не очень трудно. Она знала его в Доме диковатым нескладным мальчишкой, собранным точно из тонких разрозненных прутиков, на пару с Кузнечиком таскавшим ее сокровенные письма адресату. Он знал её голос, а еще — неверный обманчивый образ, высокий гибкий силуэт в неизменной шляпе, несколько раз замеченный на Изнанке, когда он только учился там видеть.

После выпуска он больше не встречал её там — и был уверен, что понимает, почему, хотя Ведьму тогда так и не нашли. Слепой не мог бы сказать, сильно ли изменилась Ведьма, однако голос её остался точно таким, как он помнил, прежним. Сам он, должно быть, оказался достаточно узнаваем, несмотря на глаза и миновавшие годы, пересобравшие прутики в Хозяина Дома. А может, она просто почуяла, кто он такой, как чуяла всегда слишком многое.

— Я тут, но выпуск еще не случился. Он близко, — стиснув на железе ограды пальцы до побелевших костяшек, ответил Слепой. — А вот то, что ты тоже тут…

— Как видишь, — Ведьма звонко заразительно рассмеялась, дернула ленту шляпы, и та осталась в руках, давая ее как следует рассмотреть. — Не привидение.

Слепой кивнул, сглатывая:

— Я рад.

И это значило больше, чем любые витиеватые фразы.

— Представишь? — Ведьма улыбнулась глазами Твари, снова перевела их на Слепого.

— Это Тварь, — спохватился тот. — Мы путешествуем.

Тварь стояла чуть поодаль, не вмешиваясь, но взгляд ее метался между ними, цепляя детали: одинаково напряженные плечи, паузы, в которых было слишком много прошлого. Их общего прошлого, в которое ей входа нет и пока не будет.

Когда же речь зашла о ней, приблизилась, вежливо и уважительно слегка наклонила голову. Ведьма, с прежней улыбкой и тем самым прищуром, с которым когда-то смотрела на новеньких Домовцев, ответила тем же.

— Понятно, — сказала она. — Мое имя уже звучало, — затем снова обратилась к Слепому: — Ты изменился.

— Наверное, — усмехнулся он. — А ты — нет.

Она хмыкнула:

— Ты научился не просто врать, но и льстить?

Открыла калитку, взмахом изящной руки пригласила их войти. Указала на стол под виноградом.

Слепой садиться не стал, остался на ногах. Поджал тонкие губы, словно пытаясь зажевать слова, но не смог.

— Ведьма… Я подарил амулет Черепа Сфинксу, — и тут же поправился. — Ты когда-то окрестила его Кузнечиком, но теперь он Сфинкс. Амулет я снял с… тела тогда, ночью. Вряд ли в нем оставалась удача, ее не хватило ведь, чтобы ему помочь. Так что просто — как память. Надеюсь, ты не в обиде. Раз у него я спросить не могу.

Ведьма выслушала его внимательно, и пока он говорил, разные выражения пробегали по ее прекрасному рафаэлевскому лицу. Но ни одно из них не было скорбью, болью, чувством утраты.

С учетом того, что о ней и Черепе знала Тварь, это было необъяснимо. Если только… Тварь прикусила губу, чтобы не улыбнуться своей внезапной догадке.

Слепой, говоря, на Ведьму не смотрел, скользя отрешенным, опрокинувшимся внутрь себя и памяти взглядом по крышке стола, по резным теням от листьев на посуде. Словно вдруг провалившись снова в слепоту, отчаяние и нежеланную тяжесть бремени, враз обрушившегося в ту ночь на его плечи.

Поэтому он вздрогнул, когда скрипнула дверь, выпуская из дома высокую жилистую фигуру. И враз опустел лицом, что стало бледнее прежнего, когда понял, кому та принадлежит.

— Amore mio, ну что ж ты так долго, я тебя когда уж звала! — повернулась к спускавшемуся с крыльца человеку Ведьма.

И добавила уже остолбеневшему Слепому:

— Выходит, что осталась удача. Ровно столько, чтобы помочь. И теперь всё, что хочешь, можешь спросить сам.

Ни Слепой, ни Тварь никогда не видели Черепа. Он — потому что не умел там и тогда видеть, она — потому что знание ее не предполагало взгляд.

Но и он, и она в мгновение узнали того, кто подошел сейчас к Ведьме. Подошел, приобнял за талию, остро и весело глянул серыми крапчатыми глазами:

— Оп-па, и кто же это у нас тут?

Узнали оба, но отреагировали очень по-разному.

* * *

Над приморским городком — вечер. Мотыльки бестолково бьются в фонарики над столом, ломают об них тонкие крылышки и падают в чай.

В Ведьмин чай, в вино Твари и Черепа, реже — в кофе Слепого, потому что он сидит с краю, где фонариков меньше всего.

Тех, которые не совсем безнадёжны, Ведьма вылавливает изящными тонкими пальцами, шепчет им что-то ласково и вновь отправляет в полет — до следующего столкновения с неизбежным.

— Они требовали, чтобы я перевела их всех, — говорит она негромким голосом, как рассказывают историю, случившуюся не с тобой. — Кричали о моем воздушном змее и не хотели понять, что это за гранью возможного. Что змей — всего лишь страховка. Что ни одного Ходока никогда не хватит на всех. Даже на избранных может не хватить.

Слепой слушает внимательно, впитывая слова, как промокашка — чернила, не просто как часть истории Дома, но и примеряя каждое из них на себя.

— Потом Мавр ударил меня. Зарядил пощечину, ничего смертельного. Но тут не выдержал Череп.

— Этот ублюдок притянул ее за волосы к своей коляске и влепил ей так, что у неё зубы лязгнули! — тяжело вступает Череп, и серый взгляд его темнеет давним гневом. — И я должен был на это смотреть?!

— Не должен. Но Мавр сразу же понял всё о нашей связи. А потом начался ад, — размеренно продолжает Ведьма, и глаза ее гладят человека напротив, и под взором ее он стихает и успокаивается, как крутая волна от пролитого масла.

— Я слышала, как закричал Череп, но не могла ни посмотреть на него, ни вырваться, потому что Мавр так и держал меня у подножки своей коляски, уронив на колени и скрутив в кулаке волосы. Я могла видеть только его синюшную руку с ножом.

Ведьма отпивает из чашки, смягчая пересохшее не только от долгого повествования горло. Руки ее не дрожат, чашка возвращается на блюдце почти без стука. Но сигарету из пачки она извлекает не с первого раза.

— В какой-то момент я почувствовала, что свободна. Поднялась и увидела, что Мавру кто-то раскроил голову. Его нож я прихватила с собой. Кинулась искать Черепа — и не сразу нашла, такое вокруг было месиво. Зато нашла змея, его почти затоптали в свалке, и я еле выдернула его из-под ног.

Щека у Слепого дергается, слова словно застревают у него внутри, не желая выбираться наружу. Но он выталкивает их — мерно, по одному, как капают в напиток яд:

— Вы видели, кто убил Лося?

Ведьма грустно качает волосами, а Череп уверенно припечатывает:

— Ручаюсь, что не кто-то из моих.

Слепой кивает, благодарить вслух за ответ не хватает сил.

Ведьма какое-то время смотрит вверх, на ровные колечки дыма, друг за другом исчезающие в листве, потом продолжает:

— Когда я пробилась к Черепу, он уже почти не дышал.

— Я видел, как она склонилась надо мной, — снова включается Череп, обращаясь в этот раз не к ней. — Она была такая красивая, и мне было жаль, что она плачет. Я хотел сказать ей, чтоб не плакала, но не смог.

— И ничего больше не смог, — слишком ровно плетет дальше нить воспоминаний Ведьма, только сухие огромные глаза ещё больше темнеют, точно впитывая в себя ночь. — И я опоздала увести его за собой полностью. И сделала то единственное, что ещё могла. Поймала за руку на границе и больше уже не отпустила.

— А змей? — спрашивает Тварь, ей давно хотелось прояснить для себя этот вопрос.

— А змей помог мне, протянув в нужное время свой веревочный хвост. Змей — не средство передвижения и не портал, он — всего лишь возможность найти кого-нибудь на границе — или даже немного за.

— В Доме до сих пор верят, что все Старшие ушли через змея в Изнанку, — глухо роняет Слепой, не поднимая головы.

— В Доме необходимо во что-то верить, без это никак, — слегка улыбается Ведьма. — Не говори им. Потому что уйти сумел только один, — ее темный взгляд светлеет, обращаясь на Черепа, становясь из межзвездно-черного просто черным, как крепкий горячий кофе.

— И то не со всеми потрохами, — усмехается Череп, уже привыкнув, как видно, шутить над такой непростой темой. — Потроха-то давно в земле.

— Но ты здесь, — утвердительно говорит Слепой, словно пытаясь решить в уме сложную задачу.

Он не допытывается дальше: как? Но Череп отвечает, весело и нежно глядя на свою подругу.

— Она до сих пор держит меня за руку. Там, на этой чертовой границе. Не спрашивай меня, где это, я ничего про это не помню. Запомнил только тот ее заплаканный взгляд, а потом — как включился, уже где-то в этих краях.

— И долго будешь держать? — наконец поднимает лицо Слепой, обращаясь к Ведьме.

— Пока жива, — просто отвечает она, как о чем-то таком же обыденном, как фонарики над столом или резные виноградные листья. — Уйду я, уйдет и он. Но мы уйдем вместе.

— А пока что у нас ещё прорва времени, — улыбается Череп, демонстрируя острые выпуклые клыки.

Ведьма смотрит на него через стол, и Слепому в голову не приходит жалеть Черепа. На которого смотрят так.

* * *

— Значит, теперь вы по всей Изнанке ищете для них родителей, — подытожила длинную повесть гостей Ведьма.

Рассказывая, Слепой и Тварь не перебивали и не забивали друг друга, а органично дополняли. Первый давал сжатую сухую фактуру, вторая — присыпала сверху живыми подробностями их путешествия, как калач — маком. И вот рассказ завершился.

Ночь они провели под крышей Ведьмы и Черепа в Синеводске — так звался городок. Частично под ажурной виноградной, отдавая дань памяти, частично — в крохотной гостевой со скошенными стропилами, в которой витал неуловимый отголосок не просто Дома: незабвенного чердака.

Теперь было утро, и солнце припекало пока ещё в полсилы, но обещало в скором времени исправиться.

Чай был накрыт всё за тем же столом, слышавшим накануне столько откровений. Впрочем, у кого-то — кофе, эту привычку Слепого было не искоренить ни Изнанкой, ни Лесом, ни, вероятно, могилой.

Ведьма спрашивала, не спрашивая, а собирая для себя максимально полную картину и в то же время что-то решая.

— Да, половину уже пристроили, — ответила Тварь, — осталось ещё пятеро. Ничего, прорвемся.

— И когда настанет срок — точно не известно, — снова не-спросила бывшая домовка.

— Никаких четких вех ни в Доме, ни тут, — подтвердил Слепой. — Они до последнего будут скрывать от нас, когда выпуск. Боятся повторения истории и не хотят, чтобы мы успели подготовиться. Поэтому мы должны быть готовы всегда — и лучше как можно раньше.

Он ничего не сказал об отсутствии временных ориентиров здесь, ограничившись только Домом, но это было и без того понятно, а Слепой не любил повторять очевидное.

И Ведьме, и Черепу можно было дать не больше тридцати, а прожили они в этом городе уже без малого пятнадцать, в то время как в Доме с Кровавого выпуска прошли неполные шесть.

Время в Изнанке двигалось, как хотело, и не всегда одинаково для разных ее обитателей. Предсказать же, сколько пройдет здесь времени, пока Дом доплывет к своему последнему выпуску, не стали бы и пытаться ни Ведьма, ни Слепой.

И поэтому Ведьма только кивнула, принимая его ответ. Спросила внезапно:

— Девочки есть?

— Ещё трое, — кивнул Слепой, а Тварь мысленно скрестила пальцы на удачу.

— Тогда привозите одну к нам, — подхватил с полумысли Череп свою подругу. — И Дому поможем, и ей, — он ласково сощурился в сторону Ведьмы, — будет кому передать тысячу вариантов ее гаданий. Другого-то способа обзавестись своими у нас нет — я же как бы только наполовину здесь…

И всё, никаких стенаний из-за невозможности продлиться с тем, кого любишь, в тех, кто впитал бы частицу твоей любви.

Просто как данность, как принятие — то, чему учит Дом своих питомцев, что несут они дальше, вплетенное в самый корень бытия. Привыкнув: всегда, в любой момент что-то может стронуться, измениться. И нужно быть готовыми к переменам так же, в любой момент. Капелька удачи — и перемены обернутся во благо, которое не торопил, но ждал.

— Привезем, — веским обещанием уронил Слепой, поднимаясь. — Спасибо.

— Это вас следует благодарить, — хохотнул Череп.

И добавил, когда гости были уже возле кованой калитки.

— А амулет — пусть хоть носит, хоть выбросит: он теперь ему хозяин. Так и передай.

Они уехали из Синеводска еще до полудня, пока солнце не взялось за город всерьез. Пыльный белый камень под колесами мотоцикла сменился сначала просто пылью, потом серым гравием, потом и вовсе утоптанной землей, на которой не оставалось следов — ни от шин, ни от ног.

Дальше Изнанка снова расползлась, как всегда: городки без названий, фермы без хозяев, дороги, которые начинались уверенно и заканчивались ничем. Иногда — наоборот. Иногда — вообще не заканчивались, а просто теряли смысл.

Они заезжали туда, где, по слухам, жили «странные». Где брали на ночлег без расспросов. Где не удивлялись Твари и не задавали вопросов Слепому.

Где смотрели внимательно — и качали головой.

— Нет, — говорили одни.

— Не сейчас, — резали другие.

— У нас у самих хватает, — сокрушались третьи.

Иногда дверь захлопывалась быстро. Иногда — с тихим вздохом сожаления. Но результат был один.

Слепой всё чаще молчал. Сказать, может, и было что, но внутри становилось муторно и тяжело, тесня лёгкие на вдохе. Там исподволь копилось что-то, чему он не привык давать имя. Не страх, не сомнение — ответственность, начинавшая весить больше Дома.

Тварь это видела. И не трогала.

Она сидела сзади, держась тише, без привычных шуточек, без попыток вытянуть его в разговор. Порой, когда дорога становилась особенно прямой и пустынной — просто укладывала голову ему между лопаток — как напоминание: ты в этом не один.

К вечеру очередного дня они остановились у заброшенной бензозаправки. Проржавевший навес, пустые колонки, остаточный флер старого топлива, смешанный с запустением.

— Здесь ловить нечего, — констатировал Слепой, мельком оглядевшись.

— Нечего, — согласилась Тварь.

Он сел на бетонный бордюр, снял куртку, кинул небрежно рядом. Сидел, опершись локтями о колени, глядя куда-то поверх дороги.

— Мы долго, — отметил он наконец.

— Да, — эхом откликнулась она.

— В Доме могут хватиться.

— Могут.

Он кивнул, словно забивая гвоздь. Поднялся.

— Поедем дальше, — сказал он тем же тоном, каким раньше говорил «привезем».

И они поехали.

* * *

Дорога снова приняла их, не давая ни ответов, ни обещаний. Только ощущение, что времени становится меньше — неровного изнаночного времени. Где-то они проживали за ночь целую неделю. Где-то день схлопывался в час, где-то час волочился сутки.

Каждый поворот выглядел как продолжение предыдущего. Каждый следующий городок, похожий и не похожий на все остальные разом, мог оказаться либо долгожданным шансом — либо ещё одним пустым кадром в длинной, упрямой ленте пути.

Слепой считал не дни — расстояния. Сколько проехали. Куда не свернули. Не километры — людей. Кто отказал. Кто колебался. Кто мог бы — да не сложилось.

И — тех, кто оставался. Четверо. Потом — трое. Потом — снова четверо, потому что один передумавший откатил всё назад. Число не убывало, как бы он ни лез из кожи вон.

А вместе с числом росло ощущение, что он уходит слишком далеко. Не в пространстве — во времени. В Доме уже должны были заметить. Не могли не заметить. Даже если не воспитатели — стая. Даже если не стая — Сфинкс.

Слепой представил, как Сфинкс сначала молчит. Потом смотрит. Потом делает выводы — быстрые, резкие, слишком взрослые для его возраста. Опять ушёл. Опять без объяснений. Опять выбрал что-то другое.

Эта дума легла больно, как камень под ребра. Он свернул с дороги резко, почти зло, и заглушил байк у края поля, поросшего жёсткой, пересохшей травой.

Слепой рывком сбросил с упоров ноги, так что мотоцикл качнуло набок, а Твари пришлось экстренно спрыгивать, ткнулся лбом в руль. Мысль была не нова, просто он старался её не думать, но сейчас она выскочила перед ним цепной псиной, вцепилась намертво:

А если я не успею? А если, помогая одним, подставляю других?

Вожак слишком хорошо помнил, что происходит с вещами, пущенными на самотек.

Если он слишком долго пробудет почти отсутствующей тенью, безучастной, похожей на марионетку с поникшими веревочками, что будет? Сфинкс решит, что он окончательно сошел с ума? Или бросил, законопатив за собой двери Той стороны? Что из этого хуже? Хуже из этого было то, если вернется он к опустевшему гнезду. К новым кровавым озерам посреди Перекрестка. К новым Маврам и Черепам, вместо которых теперь будут — кто?! Черный? Стервятник? Рыжий, которого наконец-то дорежут благодарные Крысюки?

Пальцы свело на грипсах железной хваткой. На секунду — всего на секунду — мелькнуло желание повернуть назад. Просто развернуться и ехать. Сказать себе, что сделал достаточно. И оттого, что это было почти решение, обмурашило весь хребет от загривка до копчика.

Слепой медленно выпрямился, сдирая ладонями с лица пыль и лишние мысли.

«Я не имею права бросить, — подумал он. — И не имею права тянуть».

Вот она. Точка, где куда ни кинь — одно паскудней другого.

Он посмотрел вперёд — туда, где дорога снова терялась в мареве. Ни знаков. Ни намёков. Ни подсказок. Изнанка, как обычно, молчала, не спеша делать за кого бы то ни было чужую работу.

Слепой вдохнул глубоко, рвано, как перед криком. И в этот момент — ничего не сказал.

— Эй, — рука Твари осторожно легла на напряженное в камень плечо. — Ничего не потеряно, слышишь?

Он с усилием разжал кулаки, уронил руки вниз, но не обернулся:

— Не потеряно. Путь продолжается. Сколько бы он ни занял.

— Если варианты закончились здесь, то почему бы не поискать их в других местах?

Он снова застыл с недонесенной до руля ладонью. Теперь — повернулся. И смотрел испытующе, вглубь, сквозь. Молчал, давая время продолжить.

И Тварь продолжила:

— Помнишь, ты как-то просил тебя научить. Дорогам между Кругами и дальше — от одного центра Кругов к другому. Мне кажется, что пришло время для первого урока.

— Что нужно делать? — быстро и четко спросил Слепой, уже заводя мотоцикл.

— Ехать. Смотреть. Слышать. Ощущать. И запоминать всё воспринятое, чтобы потом когда-нибудь повторить.

Тварь подошла вплотную, готовая следом за ним вскочить обратно в седло. Приблизила лицо к его бледному, с напряженно сведенными бровями. Не поцеловала — просто прикоснулась лбом.

— И оттаять уже наконец. Ты не один, и мы с этим справимся.

Мотор заревел, колеса взбили пыль, вытаскивая стального коня из бездорожья. Слепой вырулил на шоссе и повысил голос, чтобы его было слышно сзади.

— Куда ехать?

— Куда хочешь, — откликнулась Тварь, обнимая его покрепче, в тоне ее звучала присущая ей и моментом вернувшаяся на свое место легкость. — Абсолютно без разницы!

* * *

Сначала дорога оставалась дорогой.

Асфальт был нагретым, с редкими трещинами, пах пылью и солнцем. Воздух — жарким, привычным, с примесью бензина и сухой травы. Мотоцикл шёл ровно, откликаясь на каждое движение, и Слепой держал его уверенно, почти автоматически. Это было важно: телу — дать делать своё, голове — освободиться.

Он смотрел. Впитывал всё вокруг, и не только глазами.

Через какое-то время он заметил, что звук мотора зазвучал иначе. Постепенно, плавно — словно кто-то медленно поворачивал ручку настройки на магнитофоне. Рёв стал ниже, глубже, откатываясь назад, за спину, а впереди осталась только ровная, тянущая вибрация, отдающаяся в зубах и пальцах. Он запомнил это.

Потом изменился ветер. Он больше не бил в лицо, сопротивляясь несущемуся навстречу байку, а словно проходил сквозь, не встречая сопротивления. Края расстегнутой куртки перестали хлопать — полы просто лежали, хотя скорость не падала. Сам воздух стал другим на вкус: вместо бензина и облепившей губы пыли — пришел аромат то ли озона, то ли свежеразрезанного огурца. Каждый волосок на предплечьях встал дыбом, по коже точно проходились толпы крошечных, но колючих ежей. Слепой зафиксировал для себя и это.

Пейзаж тоже оставался тем же — и всё же нет. Дома у дороги стали чуть менее… обязательными — как паршиво нарисованные декорации. Слепой ловил себя на том, что не может вспомнить, когда именно видел последний перекрёсток. Потом и вовсе картинка начала «слоиться», как старая краска на скамейке под дубом. Между мелькавшими у обочины деревьями показалась и исчезла полоса фиолетового песка, сквозь длинный жестяной забор проступила на мгновение колоннада гигантских, светящихся изнутри папоротников. Следом — кусок изрисованной стены с подозрительно знакомым жирафом, растворившийся прежде, чем он успел осознать это.

Время начало вести себя странно. На Изнанке оно в принципе было шатким и непослушным, но теперь оно просто перестало укладываться в линию, рассыпавшись чередой отрезков. Было «сейчас», и было «ещё сейчас», и между ними — ничего, что можно было бы назвать «потом».

Слепой дышал ровно, глубоко. Складывал одно к одному ощущения: звонкая пустота под ложечкой, странное спокойствие во взбесившемся мире, уверенность, что дорога знает, куда идёт, и ей не нужно мешать.

Присутствие Твари за спиной казалось частью несущей конструкции, хоть ни один из них и не произносил ни звука. Оно было… как совпадение траектории. Исчезни она сейчас, откуда-то понимал он, — и путь бы просто соскочил с оси, как слетевшая цепь.

* * *

И тогда появился туман. Просто собрался впереди, исподволь поглотив и звуки, и всполохи красок, и путь. Сначала лёгкий, как клочья дыма, лениво переползающие дорогу, потом — всё гуще, ватнее, пока не окончательно не сожрал и обочины, и асфальт впереди, подбираясь уже к рукам на руле и стрелке спидометра. Фара резала его узкой, беспомощной полосой на какие-то жалкие пару метров вперед.

Слепой сбросил газ. Ещё немного — и остановился совсем. Поставил ногу на землю, чувствуя, как вибрация мотора уходит, растворяется в этой новой, вязкой тишине. Ехать дальше так было невозможно.

Он медленно выдохнул, делая последнюю отметку в памяти, слегка повернул голову, не оборачиваясь полностью, чтобы не терять из виду туман, и признал очевидное:

— Дальше я не вижу. Совсем.

Помолчал секунду, прислушиваясь то ли к памяти, то ли к вязкой тишине вокруг.

— Но путь… был. Я его чувствовал. Если я всё сделал правильно — мы на границе.

И добавил тише, без прежней уверенности:

— Скажи, если нет.

Тварь соскочила с мотоцикла и подошла к нему.

— Всё верно, Вожак, — ответила она разом на все его высказанные и невысказанные вопросы. — Мы почти на месте. Оставь его тут, — она дружески похлопала байк по своей сидушке, как верного боевого жеребца. — Дальше пойдем пешком.

Слепой, не спорил: выдвинул подножку, не стал вынимать ключ. Она дождалась, пока он закончит, и уверенно шагнула в туман, в конце шага взяв его за руку. Не схватив, не заполошно вцепившись, не таща за собой. Просто как обозначение совместной дороги.

И туман, казавшийся бесконечным до самого края того, у чего не бывает краев, вдруг отступил, оставив их посреди серпантинной нитки, прихотливо обвивающей уходящую вниз и в небо скалу.

Далеко под ними, пряча кромки в зыбкие остатки тумана, ставшего золотистым в посылаемых невидимым солнцем лучах, лежал город.* Как россыпь конфет на скатерти, как ёлочный шарик, со всех сторон обложенный ватой. К городу шла, начиная свой путь совсем недалеко от них, длинная канатная дорога, казавшаяся внизу не толще волоска.

____________________

* Тут и в следующей главе присутствует реверанс в сторону другого, не менее замечательного ЛОРа, а именно — Максофраевских миров. Внимательный и искушенный читатель мог заметить хлебные крошки, намекающие на них (и не только на них), и ранее. Здесь уже не крошки, а целый каравай, но, как мы полагаем, он всё ещё недостаточен, чтобы выносить его в шапку в виде кроссовера. Так — легкое пересечение))

Город не встретил их ни воротами, ни площадью, ни, тем паче, крепостной стеной. Он просто оказался вокруг — в какой-то момент стало ясно, что они уже не «идут к», а «находятся в».

Улицы здесь были узкие, но не тесные; дома — невысокие, аккуратные, расставленные то свободно, то потеснее, на первый взгляд бессистемно, а на все последующие — в странной, исподволь ощущаемой гармонии. Камень — светлый пористый, с легким золотистым оттенком, точно давно и накрепко впитавший солнце. Многие стены — цветные, причудливых ярких оттенков. Крыши — черепичные, тоже зачастую пестрые, с мягкими изломами, без резких линий. Здания, даже самые странные, не спорили между собой за внимание наблюдателя, а наоборот: складывались все вместе в цельную, дышащую умиротворением картину.

Воздух поражал необычайной легкостью, лишенный обычных примесей, спутников городов: пыли, смога, назойливой тревожной взвеси, даже мошкары. Дышалось так, будто вокруг — вечно-первый день лета после ночного дождя.

Немногочисленные горожане появлялись и исчезали из поля зрения несуетливо, без мельтешения, со спокойной деловитостью. Кто-то нёс корзину с хлебом, кто-то — вязанку трав, кто-то просто прогуливался, заложив руки за спину. На пришельцев не пялились. Иногда — встречались взглядами. Иногда — улыбались, легко и мимоходом, как знакомой мелодии, внезапно послышавшейся из окна.

Здесь не было ощущения чуждости. Но не было и привычной «домовской» липкости, когда стены знают о тебе больше, чем ты сам. Скорее — новизна без угрозы. Как будто мир только что вымыли и ещё не успели ничего в нём испортить.

Слепой шел по гладкой, почти заботливой мостовой и запоминал. Необычные фасады и вычурные балкончики интересовали его в меньшей степени, а вот те изменения, что происходили сейчас внутри, были куда занятнее: напряжение последних дней перестало пригибать к земле. Оно всё еще было здесь, но теперь ощущалось просто как рюкзак за плечами — тяжелый, но вполне подъемный.

Город дышал зыбкостью. Если смотреть слишком пристально, очертания домов постоянно немного плыли, смещаясь, камушек у бордюра вдруг оказывался вальяжно потягивающимся котом, а откуда на улицы светит солнце, так и не удалось разглядеть. Но эта изменчивость не пугала. Она не грозила распадом, а лишь напоминала: ничто не обязано застывать навсегда, и в том нет беды.

От этого воздуха ли, или от этой изменчивости, гораздо превосходящей Изнаночную, а может, от мягкого света, идущего отовсюду и ниоткуда, пропадало всяческое желаниеспешить, защищаться, отстаивать право на существование. Здесь просто можно было быть.

И из этого невесомого спокойствия, нелюбопытной доброжелательности и незамутненной легкости проклевывалось, как шампиньон сквозь асфальтовое покрытие, осторожное, но упорное ощущение: возможно, они приехали не зря.

Тварь лавировала среди запутанных улочек уверенно, будто не в первый раз. Впрочем, скорее всего, так оно и было.

Не единожды поднявшись и спустившись с небольших, прихотливо облепленных домами холмиков, почти добравшись до границы тумана, окаймлявшего город, она наконец без стука распахнула одну из дверей. И в следующий миг Слепой понял, почему.

За дверью была маленькая уютная кофейня, в которой хотелось поселиться тут же и больше никогда не трогаться с места. Здесь пахло смесью специй, знакомых и незнакомых носу Слепого трав и таким насыщенным, осязаемым духом кофе, что его один можно было разливать в чашки и пить.

Ни одна порция, что доводилось ему где-либо пробовать — в Четвертой ли, сваренная заботливыми руками Мака, в Кофейнике, разлитая неутомимым Кроликом, в Чернолесе, поданная равнодушной официанткой или даже приготовленная собственноручно на маленькой капризной плитке — не могла похвастаться столь густым, плотным, живым ароматом.

Он вдруг отчетливо понял: сам бы он сюда не попал никогда. Ни пешком, ни наугад, ни по всем своим дорогам сразу. Это место не пряталось — оно просто не существовало для него до тех пор, пока она не привела его сюда. Мысль была неожиданно простой и оттого почти неловкой: вот они, эти ее миры, куда ход ему не по праву, а по приглашению. Как когда-то Дом — для неё.

Из-за стойки навстречу им поднялся усатый хозяин, и добродушное лицо его озарилось радостью узнавания.

— Эллиэ, какой ветер так неожиданно принес тебя к нам сегодня?

— Привет, Франк, — она подошла к трактирщику и приветливо чмокнула его в щеку. — Это долгая история.

— Как и всегда, — басовито рассмеялся неведомый Франк, в то время как руки его уже что-то толкли, тёрли, смешивали, засыпали в блестящую медную джезву. — Представишь мне своего спутника?

— Это Слепой, мы пришли через Город с верхней границы.

— Уже интересно, — поднял взгляд от своего варева Франк. — Останетесь погостить? Заодно и историю бы рассказали. Чувствую, твоему другу было бы, что поведать.

— Не сегодня, Франк, — с сожалением отказалась Тварь. — Нынче мы явились в неположенное время и не с того хода.

— Ради хорошей истории время можно и подстегнуть, — как бы невзначай заметил Франк.

Напиток нагрелся, запах его стал совсем умопомрачительным. Трактирщик ловко снял посудину с огня и подул на вздыбленную шапочкой пенку.

— В другой раз, когда мы придем, как полагается, — примирительно предложила Тварь. — А сегодня время подстегивает нас, и с этим приходится смириться.

— Жаль, — шевельнул усами хозяин, разливая результат своих трудов в две крошечные чашки. — Триша расстроится. Но хотя бы выпейте кофе.

— С удовольствием!

Слепой, не очень понимая, как себя здесь вести, предпочел не вести никак. Поэтому молча принял предложенную чашку, молча кивнул в знак благодарности и молча приложился к краю. На вкус кофе оказался ещё великолепнее, чем на запах — если бы можно было прихлебывать из чашки тихий зимний вечер, когда негромко играет Шакалов джаз, под ухом никто не кричит, завтрашний день не сулит катастрофы, а вернувшиеся в Дом кошки ластятся к босым ногам, то это был бы он. Вкус «права на отдых», которого у Слепого никогда не было.

И всё же странно было сидеть с ней рядом и понимать, что здесь он — гость не только места, но и её прошлого. Или настоящего, как посмотреть. Слепой смотрел на Эллиэ и видел её новую грань: она не просто «путешествовала», она принадлежала этому миру так же естественно, как тени — коридорам Дома. Этому, где она так по-свойски целует усатое кофейное (и чёрт ещё знает какое) божество, и Лесу, который едва не виляет хвостом, заслышав её зов, и капризной Изнанке, и многим, многим другим, о которых он мог пока только догадываться. Слепой пил кофе со вкусом покоя, кожей впитывал растворенные в воздухе слова и чувствовал себя немножко Слоном посреди Кофейника. Неловко. Неопасно. Непривычно. Как новый рельеф под ногами.

* * *

— Мы ищем тех, кто мог бы заменить семью нескольким маленьким детям. С очень необычным прошлым и не совсем тем, кем кажутся, но этим здесь никого не удивить. Ты знаешь тут каждого — и ручаюсь, что о некоторых больше, чем они о себе знают сами. Поэтому мы пришли именно к тебе, — вкратце посвятила Тварь Франка в суть проблемы.

Ему она могла рассказать и больше — кто еще обошелся бы с чужими тайнами бережнее, как не профессиональный коллекционер историй! Но этого было достаточно: собрав их тысячи, Франк легко мог додумать к этой любое начало, продолжение и конец, ничуть не уступающие оригиналу. И неуемное пытливое любопытство его ограничивалось ночами, когда за кофе ему платили рассказами.

Вот и сейчас он выслушал ровно то, что ему сказали, прочел между строк куда больше, а сделал не менее необходимого: дал конкретный совет.

— Сходите к Алисе, — задумчиво шевельнув усами, начал он. — Она здесь не так давно, но думаю, она может быть той, кто вам нужен. Ее дом сиренево-голубой на этой неделе, от центра — десять вздохов налево, если сад наш оставить за спиной. Дальше всё время прямо, пока не запахнет свежим хлебом, а после — держите на башню с часами из рыбьих хвостов. Как только стрелки сойдутся на третьем, упретесь в ее порог.

Столь же оригинально прозвучал и второй адрес, куда трактирщик советовал зайти.

Тварь слушала внимательно, кивая в знак понимания. Для нее слова трактирщика определенно не звучали китайской грамотой.

Слепой не то чтобы удивился, но даже в Лесу маршруты складывались менее прихотливо. Однако он помнил: новые миры, пластичные, как свежая глина. Беспокоили его сейчас не часы и не хвосты, но это могло подождать. Тварь — Эллиэ! — определенно знала, что делала.

Когда они вышли из кофейни, он спросил лишь одно, отложив всё прочее на потом:

— Этот Франк давно притворяется человеком?

— Сколько я его знаю, — с улыбкой сказала Тварь, словно не заметив другого вопроса, который он не мог высказать напрямую, а то и нескольких сразу, скрывающихся друг в друге, как в матрешке. — Но получается у него с каждым разом всё лучше и лучше.

* * *

Сиреневый дом и верно нашелся, как миленький, хотя определенные сомнения подобрались к Слепому в момент, когда хлебом запахло почти одновременно с двух разных сторон. Но то ли у Твари сработала интуиция, то ли привычно ей было уже ходить по подобным ориентирам, явились они в итоге правильно.

Дверь открыла сама Алиса — высокая изящная женщина с копной серебристых кудряшек, орлиным носом и раскуренной трубкой в руке.

Долго уговаривать её не пришлось. Она вообще как будто с первых слов поняла, откуда дует ветер, и вскоре они с Тварью уже болтали, как старые знакомые, обсуждая немногочисленные детали.

Тварь смотрела на женщину, словно знала ее когда-то, но кем-то другим, и пару раз чуть не сбилась на ее имени, в последний миг подставляя «Алиса» на место, привычное для иного. Но угрозы от незнакомки никакой не чувствовалось, и Слепой наблюдал за ней и Тварью просто по давней привычке контролировать вообще всё.

Три чашки чая (и две кофе) спустя они покинули сиренево-голубой на этой неделе дом, и ещё один мальчишка оказался пристроен. Не ошибся Франк и с другой своей рекомендацией: там тоже всё удивительно гладко срослось.

Оставались лишь двое: мальчик и девочка. Но на фоне того, что уже удалось проделать, это казалось сущей уже ерундой.

* * *

Назад к границе тумана, съедавшего половину окрестных гор, поднимались в сумерках. Канатная дорога возносила их всё выше и выше, так, что они догнали и обогнали закат: рыже-розовые лучи никак не хотели гаснуть, скатившись за горизонт.

Выходя из кабинки фуникулера, Слепой смерил тяжелым взглядом туманную завесу, ватно клубившуюся неподалеку, и, неловко подав руку Твари жестом, более привычным для Рыжего, нежели оборотня-вожака, сказал:

— Возвращаемся. Пора.

— Как скажешь, — легко согласилась Тварь. — Считаю, мы отлично поработали.

Дальше их обхватил туман, и пока не выпустил по ту сторону, Слепой держал свою следующую мысль так, как собаки (и волки!) иной раз держат кость: не проглотить, не выплюнуть, не переключиться на что-то прочее, пока занят ей.

* * *

— Меня ты протащила туда, — махнул куда-то себе за спину Слепой, когда перед ними снова замаячил красный блестящий бак, — едва не за шкирку.

Позади не было уже и следа от тумана, только ровное высушенное поле без конца и края по обеим сторонам шоссе. Как и до всего.

Тварь вскинула руку в оспаривающем жесте, облокачиваясь на байк, как на проверенного товарища:

— Протестую! Максимум — за руку! Но вообще-то, для первого раза ты великолепно справлялся и сам. Строго говоря, это, конечно, не первый раз — в Лес и на Изнанку ты шастаешь так же привычно, как Черный — в спортивный зал. Поэтому на обратной дороге…

— Я не о том! — перебил ее дифирамбы, к которым в другое время наверняка бы прислушался (не гордыни ради, а чтобы вылущить немаловажное рациональное зерно), Слепой.

На дне зрачков его мелькнули зеленые искорки.

— В Доме четверо Ходоков, и ни один из оставшихся трех не спешит помогать мне разгребать выпуск. И даже спеши они — как они пробрались бы сюда? Ходоки не ходят дальше Изнанки, максимум — Леса. Тебя ведь тоже не хватит на все шкирки или руки. Как и кто доставит сюда детей?

— Оу, — выслушав столь нехарактерную для него тираду, ответила Тварь. — Видать, ты долго копил это в себе. Нужно было не мучиться и говорить раньше.

Она посмотрела на нахохленного, вздернувшего плечи вверх Слепого и не стала дожимать взведенного вожака до взрыва.

— В Доме больше Ходоков, чем ты думаешь. Даже Хозяин Дома, получается, знает о нем не всё.

— Кто? — сверля ее взглядом из-под рассыпавшихся волос (резинку он давно потерял), мрачно вопросил Слепой. — И не говори, что ты не можешь.

— Прости, кое-что правда не могу, — уже совсем без насмешки вздохнула она.

И тут же чуть возвысила голос, предупреждая возражения.

— Но! Ты же помнишь Саару?

Слепой словно налетел на стену. В ту ночь он не думал ни о чем, кроме песни, которую нужно было получить. Он не вглядывался в болотного жителя глубоко. Но и сейчас, перебирая в уме всех своих подопечных, он не мог подобрать соответствия.

— Я не… — он переглотнул. — Не узнаю его.

— Её, — непонятно почему поморщившись, поправила его Тварь. — Потому что ты никогда ничего не заказывал у Летунов, довольствуясь тем, что притаскивали состайники. Вам… негде было особо пересекаться.

Слепой уставился в пространство тем самым пустым отрешенным взглядом, что отличал его в Доме. Шестеренки в голове щелкнули и встали на место. Единственная девушка среди Летунов. Ее кличка, острые длинные зубы Саары, ждущие его крови…

— Крыса… — тихо пробормотал он. — Она Ходок. Саара. Ну конечно!..

— И она умеет водить машину, — веско прибавила Тварь. — Даже грузовую, если что. И… если ты прислушаешься к ней пристальнее, то поймешь, что ни одна граница ей не помеха. Ну, почти.

Слепой молча переваривал информацию, полез в карман за сигаретами, закурил. Тварь буквально видела, как колесики в его разуме быстро-быстро вертятся, цепляя одним другое зубчатыми боками.

Она закурила тоже, скучающе уставилась в небо и как бы невзначай сказала:

— Только не слишком пристально, слепец. Знаешь, я не терплю конкуренции…

Паузы Слепой любил — вдумчивые, позволяющие точнее собрать и филиграннее подчеркнуть слова. Паузы, в которых мысль встаёт целиком, скрежеща, как тормозящий поезд по рельсам, если кто-то дернет стоп-кран, случались с ним редко и удовольствия не доставляли.

Эта была из последних, и, чтобы сдвинуть наконец с места чертов поезд, пришлось потратить целую сигарету. Пепел осыпался сам, он даже не стряхивал.

— «Слепец», значит… — он поднял на неё взгляд — прямой, тяжёлый, переполненный узнаванием. Того самого защитного шага назад, который рождается из затаенного страха.

— Если Крыса умеет водить — стало быть, довезёт, — продолжил он без споров, не выпытывая подробностей о случившемся или том, что где-то должно было случиться. Чувствуя, как принято в Доме, вес произнесенных слов. Слова Твари весили, как чугунная наковальня. — Если ходит дальше — тем лучше. Больше мне ничего не нужно знать. Мне нужно, чтобы дети доехали.

Он нагнулся, растер окурок о землю с каким-то особенным, почти яростным тщанием.

— Остальное — меня не касается. Эллиэ.

Имя — как протянутая примирительно и, в то же время, с легкой укоризной рука. Он произнес его впервые с той ночи, когда просто повторил за ней вслух, на пробу. Теперь — не пробовал, не примерял, просто положил пудовой гирей на вторую чашу весов напротив ее «слепца». И добавил после, будто бы между прочим, но с зеленой лесной глубиной во взгляде и голосе:

— И её тоже. Ты говоришь о тени не того Дома.

Он не стал ни обещать, ни клясться, ни доказывать. Просто шагнул впритык, ближе некуда, плечом прикоснувшись к плечу. Хотелось сказать что-то вроде: «Я рядом. Я слышу. И не сверну», но так говорить в Доме не учили, и он сказал, как мог — оставляя за спиной тот самый треклятый шаг, заворачивая смысл в шутку:

— Тебе так легко от меня не отделаться.

И усмехнулся, хотя смеяться, в общем, и не тянуло.

* * *

Дом лихорадило. С приближением выпуска что-то нависающее, грядущее, давящее чувствовали все.

Слепой буквально разрывался надвое, успевая и в том, и в другом мире. Но успевал. Иначе бы не был Слепым.

— Я раздобыл машину. Здоровый старый грузовик с просторным кузовом. В нём должно хватить места для всех, — рассказывал он однажды Твари, когда над изрытым норами полем гуляло скупое зимнее солнце (просто не такое высокое, как в другие сезоны), а далекий Дом всё неумолимее накрывала весна.

— И договорился… с водителем, — мягко обходя имя Крысы, обозначил ее вожак. — Горбач неопытен как проводник и всего лишь Прыгун. Так что никак без проводника для проводника.

О Крысе с тех пор, как они вернулись из своего крестового похода, он никогда не упоминал. Жителю Дома не впервой вычеркивать имена из обиходного лексикона. В Доме не говорят об умерших, об ушедших, о выпустившихся, баррикадируясь в шатком исчезающем «сейчас». Что значит еще одно имя вдобавок ко всем прочим? Ему это было нетрудно, особенно полагая, что от этого легче ей.

Но Тварь сама подняла оброненное непроизнесенным слово:

— Крыса в деле?

— Она согласна. Хоть один Ходок понимает, что пора вынимать голову из песка. Я дал ей маршруты — те, которые по здешним местам.

— Я набросаю прочие, — кивнула, принимая свою часть задачи Тварь. — Как карта оно никому ничем не поможет, если этот кто-то не чувствует тропы через Круги. Но ей сгодится. Доедут, куда нужно.

Голос ее звучал, как обычно — разве что без неглубоко запрятанного веселья, столь частого спутника ее слов. Но Слепой, умевший различать оттенки молчания, в том, что сказано вслух, считывал ещё куда больше.

Он придвинулся к ней по ступеньке, на которой они сидели, провожая утомившееся от недолгой своей работы солнце, прижался плечом и боком, по-волчьи приваливаясь всем тощим поджарым телом, склонил черноволосую голову к ее — такой же темной, только взбитой пышнее. Напоминая: «я здесь», обещая: «я буду здесь» — так, как умел. Вслух же сказал другое:

— Ты знаешь до мелочей, каким был бы Круг, останься он неизменным. Может, скажешь, как... меня угораздило?

Обоим было понятно, о чем речь.

— Научный интерес или праздное любопытство? — с усмешкой отбила вопрос обратно Тварь, и Слепому стало спокойнее: раз язвит, значит, в норме.

— Ты сама говорила, что выбор несет лишь ограничения, — в том же тоне ответил Слепой.

— А ты возражал, что не ограничивает, а оголяет, — мстительно припомнила Тварь, отличавшаяся завидной, почти домовской, памятью на слова, убежденная, что любое слово — никогда не пустой звук.

— Это не те выборы, — мягче, уже не усмехаясь криво, а по-нормальному улыбаясь, поправил ее Слепой. — Когда на кону были те, я стоял перед тобой абсолютно голым, так что всё сходится.

Тварь не продолжила тему и не спешила отвечать на то, что дало ей начало. Но, когда он уже решил, что ответа не будет, сказала:

— Ее Рыжий уговорил. Попросил для дела и для его спокойствия, — и, чуя молчаливое удивление с его стороны, пояснила: — Чтобы ты не вздумал обратить свое вожаческое внимание на Рыжую. Высокие отношения!.. — задирая брови театральным жестом, фыркнула она.

Слепой довольно долго молчал, рассортировывая сказанное. Потом недоуменно выдал:

— Допустим. С ее мотивацией хоть сколько-то прояснилось. А с моей? Она не могла быть той самой валентностью. Она не подходит к разъему. Тогда зачем?

— А ты просто взял, что дали, — пожала плечами Тварь. — И попытался подпереть мебель если не предназначенной для этого опорой, то хоть книжками подложить. Тем более — такое взаимовыгодное сотрудничество: целый Ходок в твоем распоряжении за такие мелочи, как исполосованная шкура!

Она послушала молчание со стороны правого бока. Ей было далеко до Слепого в понимании сортов тишины, но кое-что различала и она.

Глядя куда-то прямо, она добавила:

— На том Кругу ты никому не рыдал в колени, Вожак. Это, знаешь, несколько размягчает.

Слепой опять не ответил сразу. Он вообще редко отвечал сразу, если дело касалось не решений, а чувств — их он предпочитал сначала прожить, а уж потом… так и не назвать словами. Но сейчас был явно не этот случай. Он понимал, что смолчи он теперь — и можно домолчаться до чего-то, что ему не понравится.

— Волк не ищет пару, когда уже идёт рядом с ней. Он просто идёт. Пока путь не кончится, — сказал он немного в сторону, как будто не ей, а куда-то в вечер. — Я не привык размениваться.

Почти шепотом добавил, будто решаясь на шаг через внутреннюю черту:

— Эта валентность… закрыта. И я не собираюсь проверять, «а вдруг ещё». Мне хватает.

И на этот раз не оставил страховочного шага за спиной.

* * *

Они встретились снова спустя время. Сколько-то, на Изнанке трудно уследить за его бегом, особенно если не находишься там постоянно. Сколько-то, сколько нужно было Слепому, чтобы принять решение и перестать с ним спорить. Встретились буднично, рутинно, ничуть не торжественно и ни капли не романтично.

Слепой появился с опозданием, хоть срок встречи тоже не был назначен. Молча сел рядом. Некоторое время просто смотрел перед собой. Потом сказал:

— Пришлось кое-что сделать.

Он вынул из кармана потёртый шнурок с неровно, но крепко завязанным узелком. На шнурке болталось жестяное колечко, какие бывают на пробках пивных бутылок. Аккуратно, виток к витку, обмотанное по краю тонкой медной проволокой. Медь потемнела, местами будто тронутая огнём. Ничего лишнего. Ничего красивого.

Положил ей в ладонь и на мгновение накрыл сверху своими пальцами, придерживая, как страхуют дверь, чтобы не захлопнулась от сквозняка.

— Это не сувенир, — обозначил ровно.

И убрал руку первым.

Тварь посмотрела на подарок, обвела пальцем плотные витки проволоки — должно быть, он потратил не один вечер, как можно ровнее наматывая их один к одному, чтобы получилась такая оправа.

Не глядя на Слепого, склонила шею и накинула на нее шнурок. Амулет закачался, стукаясь о замок, потом провалился ниже и угнездился, спрятанный, в теплой ложбинке, укрытый за черной тканью. Невидимый теперь каждому, но ощущавшийся там, где важнее всего. Ещё хранящий тепло его руки и тут же напитавшийся пульсом другого тела.

Так и не подняв головы, закопалась в своих волосах, поднятыми локтями заслонив опущенное лицо. Потом протянула ладонь с лежащей на ней большой, тронутой ржавчиной шайбой. Одной из тех, что издавали тихое дребезжание, когда она встряхивала гривой, будучи в этом образе.

— У меня тоже есть для тебя кольцо, — сказала, следя глазами за тем, как его безумно длинные пальцы берут железячку — точно склевывают.

Кольцо было слишком большим, чтобы носить его на любом из пальцев, особенно если речь шла о таких, как у Слепого — ломких и тонких, как сухие белые стебли. Он и не пытался его надевать. Зажав в кулаке, принялся расшнуровывать кеды — это был редкий раз, когда он явился не босиком. Извлек шнурок, насадил на него колечко и таким же движением, как до того Тварь, продел сквозь петлю голову.

— Теперь мы вроде как обручились, — усмехнулся он, чувствуя, как шероховатый металл укладывается где-то неподалеку от сердца.

В этот раз он не звал. Она сама почуяла что-то неладное, даже будучи за тридевять земель, границ и Кругов. И почти сразу догадалась. Зная канву событий, она не имела жестких временных рамок для них. Вряд ли их имел даже Дом. Только примерную очередность, и на очереди сейчас было то, что наверняка и случилось, заставив зайтись что-то внутри, под жестяным теплым колечком.

Слепой лежал на полу веранды, скрутившись плотным клубком, пряча себя в себя, как изнемогающий волк. Ему даже недостало сил доползти до комнаты и кровати — сложился, видимо, где стоял, куда добрел на последнем усилии воли, стремясь в свою спасительную нору.

Тварь присела на корточки рядом, осторожно дотронулась до ужасающе хрупкого и почти ледяного плеча. Откинула прямые как дождь, пропитанные потом волосы. Глаза его открылись — с усилием, не подходящим для такого простого действия, и на Тварь, нет, сквозь Тварь, уставились два непрозрачных жутких пятна, залитых глухим серебром. Она видела уже эти пятна — там, в Доме, где он водил ее коридорами и знакомил с Арахной на чердаке.

Она не боялась их — там. Потому что всегда было здесь, где его глаза оставались живыми и серыми, иногда серьезно-стальными, иногда — с искрами лесного смеха на дне, иногда — почти растворявшими сталь в живой темноте зрачков, когда он смотрел на неё.

Здесь они — пугали. Сообщали о глубочайшей неправильности, если не о катастрофе. Слепой снова был слеп — на Изнанке, в своем старом дощатом доме, в своем извечном убежище, всегда игравшем на его стороне.

Она знала, что стало причиной. Она знала, что будет откат. Она не знала, какой и насколько сильный. И совершенно не представляла, что теперь делать.

— Чем я могу помочь? — болезненно, словно это её скручивало сейчас на полу, спросила она.

Ребра под её ладонью едва заметно дернулись — как будто вспомнив, что дышать всё-таки надо. Воздух они качали со свистом, спотыкаясь, отдельными толчками, каждый раз — как будто вопреки.

Пальцы его — холодные, негнущиеся — сжались в кулак, словно хватая что-то невидимое.

— Ничем… — скрежетнул он наконец глухим и гулким голосом, как из-под воды. — Не трогай.

Но руку её не стряхнул.

Сколько-то вдохов утонуло в этой воде бесследно, прежде чем он снова заговорил — отстраненно, тяжко роняя слова, которые больше не держались внутри.

— Я… не слышу Лес.

Запнулся, замолк, хрипнул чем-то под ходившими ходуном рёбрами.

— Совсем. Ни шороха. Ни отклика. Как будто… — Слепой с усилием втянул воздух. — Как будто меня вычеркнули.

Попытался пошевелиться, но тело снова скрутилось в кольцо, инстинктивно, по-звериному. Челюсть дрогнула.

— Я знал, что будет плата, — продолжил он едва различимым шелестом. — Просто… думал, она будет другой. Боль — ладно. Это переживаемо. А вот это…

Слепой замолчал. Дымка в глазах никуда не делась, но из-под неё, затапливая поверх, сочился страх. Трезвый, колючий, волчий страх остаться без территории, что исконно была его.

— Если Изнанка меня отвергнет… — он не договорил, потому что дальше начиналась пропасть.

Ломкие пальцы поползли по полу, нащупали запястье Твари. Окольцевали — слабо, почти символически, точно хотели увериться, что снаружи этого кольца ещё кто-то есть.

— Ты… — он перевёл дыхание, зазвучавшее чуть менее вымученно. — …посиди. Рядом. Пока это… — он снова не нашёл слова и не стал искать. — Пока не отпустит. Или пока не пойму, что делать дальше.

— Неужели эта Крестная стоит таких мучений?! — растерянно, а потому зло выплюнула, почти крикнула Тварь.

Вопрос был риторическим, потому что — а что тут скажешь?! — но Слепой ответил, мелко неостановимо содрогаясь под ее рукой:

— Стервятник стоит.

Голова его слегка повернулась в её сторону, но белый взгляд скользнул мимо.

— Я не жалею, — веско проговорил Слепой. — Если что — всё равно сделал бы так же.

И Тварь в который раз убедилась, что да, придись ему повторить всё заново, он снова бы повторил. Потому что Вожак, вурдалака ему в печёнку, Хозяин, мать его, Дома, не оставляющий ничего себе.

— Почему не позвал? Зачем было рисковать самому? — понимая, что упрямца не переупрямить, сокрушенно спросила Тварь.

Бескровные губы шевельнулись, но звук родился только со второго раза, хриплый, скребущий.

— Потому что не знал, чем это обернётся, — пустые глаза на миг прикрылись. — И если б знал… всё равно не позвал бы.

Он попытался вдохнуть глубже — не вышло, воздух снова оборвался где-то на полпути.

— Это моя цена, — выдавил он наконец. — Не твоя. Не хотел, чтобы тебя так же… ломало.

Ледышки на ее запястье дрогнули.

— Ты бы всё равно пришла. А я не хочу, чтобы ты платила за мой выбор.

— Дурень, — в сердцах, со щемящей нежностью припечатала Тварь, не зная, плакать ей от последствий или радоваться от причин его чертова героизма. — Ничего бы со мной не было. Я трачу на такие вещи не себя, а беру понемногу у мира — и того, который не хочет отпускать, и того, который нехотя принимает. С них не убудет, вон они какие большие. В отличие от тебя…

Она рвано вздохнула, поудобнее мостясь рядом с ним, обвилась вокруг его скорченной, сжавшейся в точку фигуры, прямо там, на припорошенном пылью полу, стремясь как можно больше поделиться теплом — так кошки лечат больное место, только здесь болел весь Слепой.

— Сейчас уже ничего не сделать, будем разгребать, что имеем. Но в будущем… прошу! Если тебе приспичит ещё кого-то вытаскивать, свистни меня на подмогу.

Худое тело под ее руками била дрожь, он опять судорожно вдохнул, будто захлёбываясь, и голос снова прорвался — хрусткий, сорванный, но настойчивый.

— Изнанка… разобрала её. До основания. До того, чем она всегда была. Маленькая. Злая. Пустая. Даже… — намек на усмешку, белый на белом. — Даже жалкая.

— Я не знаю, что с ней теперь будет, — продолжил он, отдышавшись. Серебро потускнело, подернулось патиной. — И знать не хочу. Моё дело было — убрать. Если Изнанка меня за это накажет… — он привычно оборвал перед непроизносимым, потом упорно закончил: — Значит, так и надо.

Тварь посильнее обняла пронзаемые дрожью плечи. Прижалась лицом к распахнутым опустевшим глазам. Прошептала куда-то в переплетение черных прядей, дыша теплом и Лесом:

— Я знаю, что ты иначе не мог. Поэтому я и здесь, — с гордостью, перемешанной с горечью.

— Лес вернется, — продолжила, не успокаивая сладкими сказками, а с твердой уверенностью. — И Изнанка простит. Не может не простить.

Он прижался лбом к её плечу — неловко, на ощупь, но попал. Застыл.

— Только… — голос стал едва слышным. — Не уходи. Пока я такой.

* * *

Время шло.

Трясти Слепого перестало, он больше не был таким промерзшим и хрупким, как ледяная пластинка с зимнего окна. Особенно после горячей ванны и литров крепкого чая, организованных Тварью.

Но Лес всё так же молчал. Изнанка не отторгала, не выплевывала его из себя, но как будто бы перестала прислушиваться, подкидывать словно невзначай то одно, то другое нужное: сигареты ли, мелочь в карманах или верную тропу.

А главное — не уходило серебро из глаз. Он не знал это свое обиталище так досконально, памятью тела, рефлексами, опережающими мысль, как знал и чувствовал Дом. Здесь в том не было нужды, ведь он пришел сюда зрячим, уже умея полагаться на это чувство.

Конечно, он не спотыкался, что ни шаг — спасали волчьи реакции, но смотреть, как он ощупью, с пугающей неуверенностью передвигается вдоль стен, было больно и жутко.

Тварь не только верила — знала, что всё должно, просто обязано вернуться. Но вот когда?..

В итоге она, не выдержав, объявила, брякнув сердито задребезжавшим чайником о плитку:

— Всё, хватит! Сколько же можно!

Слепой, подняв на неё незрячую амальгаму глаз, полускрытую за сигаретным дымом, со всем возможным спокойствием уточнил:

— Ты уходишь?

Он бы не удивился. Он бы сам от себя такого ушел, только вот было некуда. Она ещё долго держалась — потому что упрямая, как и он. Но у всякого упрямства есть предел, превращающий его в самопожертвование. Этого Слепой не хотел ни для нее, ни для себя.

— Треснуть бы тебя, чем попало, — почти прошипела Тварь, отбирая у него окурок и добивая в две сильные быстрые затяжки. — Мы уходим, всё! Хватит ждать милостей от природы, Изнанки и чёрта в ступе. Пора поискать их в каких-то других местах.

— И это значит? — приподнял одну бровь Слепой, что в сочетании с пустыми глазами смотрелось страшновато и дико.

— Что время назрело и перезрело для второго урока.

— Ты хочешь вытащить куда-то теперь уже меня? А толку? — вздернул костлявые плечи Слепой.

Пальцы его, лишенные якоря в виде сигареты, бесцельно бродили по столу, как живые.

— К тому же, мне нельзя отлучаться надолго и далеко. Я нужен Дому — или очень скоро буду нужен.

— Ты нужен Дому собранным, здоровым и целым, — не стала миндальничать Тварь. — И, если мои предположения верны, вряд ли мы отлучимся надолго.

Слепой вздохнул. В ее словах была правда, слишком много правды. И хотя в Доме целых-здоровых не было, включая его, он не мог позволить себе расклеиться ещё и здесь.

Он поднялся, едва заметно отставил от бедра руку с растопыренными пальцами: так он теперь ходил, ответил:

— Ты повторишь мне ещё раз, что нужно делать? Боюсь, я не всё уловил до конца в предыдущий раз.

Тварь подошла, взяла его за руку — не страховочную, а вторую, слегка сжала как бы в поддержку.

— У тебя всё прекрасно получится. Тем более, что первый пункт, облегчающий переход практически с места: закрыть глаза, у тебя уже готов.

Вместе они подошли к двери в комнату, и по знакомому скрипу и движению воздуха Слепой понял, что она ее, до того оставленную нараспашку, закрыла.

— Теперь открывай. Просто вспомни, что чувствовал по дороге к Городу за туманом — и открывай.

* * *

За дверью был лес.

Не тот — глубокий, тягучий, наполненный переплетенными папоротниками и тайнами. Этот был светлее и выше, вряд ли моложе, просто — другой. Тонкие гладкие стволы уходили ввысь ровно, как минареты, кроны звенели, словно в них заблудился ветер, хотя ни одна ветка не шевелилась. Свет торжественными столпами стоял между деревьями, прозрачный, вечно юный, нескончаемый.

Слепой вдохнул — и замер.

Каждая прожилка на больших, напитанных солнцем листьях, каждый блик на поверхности многочисленных крошечных озерец, раскиданных там и сям в траве — просто вернулись, вступили в глаза спокойно и полноправно, как всегда там и были. Словно и не было никакого непроглядного серебра.

— Я вижу, — тихо сказал он.

Вскоре Слепой пропал.

После того, как другой лес снова вернул ему глаза, знакомый тоже перестал артачиться и опять подстилал устланные мхом дорожки под ноги, сколько бы их ни было: две или шесть. Изнанка смилостивилась следом, то ли устав дуться, то ли решив, что с блудного оборотня уже хватит.

В целом, всё стало, как прежде, не считая того, что Крестная, оказавшаяся на редкость противной, совершенно невоспитанной девчонкой, повадилась шастать к спящему Горбачу и пугать домовского флейтиста. Слепой тогда не потащил ее далеко, оставил где-то на самой границе Изнанки и Леса, где стык Кругов очень тонок и проницаем, чем маленькая бестия и пользовалась почем зря.

Как она хулиганит, Слепой увидел во снах горбатого ангела, по привычке наведавшись в чужие грёзы. Успел рассказать Твари, вслух раздумывая, что же с мелкой поганкой делать.

Тварь тогда не стала вмешиваться: с этой задачей вожак справится сам, нечего лишний раз подталкивать снежный ком. Тем более, до того, как кому сорваться в лавину, оставалось всего-ничего.

А потом он пропал, не появляясь ни в домике, ни в Лесу, когда бы Тварь туда ни наведывалась.

Его не было так долго, что в Доме наверняка миновали целые дни, хотя до того в последние месяцы он чаще бывал здесь, чем со стаей.

Домовскими ночами — полностью, приходя, как положено Ходоку, но и в течение дня умудрялся проводить многократно растянутое, резиновое изнаночное время с ней, оставляя буквально дремлющему на ходу телу лишь толику своего внимания. Тасуя и перетасовывая план Исхода, фиксируя распределение ролей, решая, что делать с оставшимися двумя Неразумными, которым очень скоро понадобятся заботливые руки.

— Думаю, не стоит по этому поводу волноваться, — говорила Тварь в один из таких разов. — У меня ощущение, что всё само собой утрясется. Как оно водится в Доме — в самый последний момент.

— В крайнем из крайних случае заберу их к себе, — вздыхал Слепой. — И посмотрим, кто сбежит без оглядки первый.

— Ты от них, или они от тебя? — смеялась Тварь, совершенно не проникаясь глубиной его трагедии. — Может, в тебе просто спит талант педагога?

— Скорее уж умер и разложился ещё на этапе приручения Горбачёвой вороны, — фыркал вожак, вспоминая крепкий клюв Нанетты. — Она меня еле терпит!

— А зато мою зажигалку ты сходу перевоспитал, помнишь? — продолжала подкалывать Тварь.

— Как считаешь, дети ясельного возраста ближе к воронам или к зажигалкам? — с непробиваемой серьезностью, которую портили только зеленые искры в глазах, интересовался Слепой.

И вот теперь его не было. И забытая кружка так и хранила на дне медленно каменеющие остатки кофейной гущи, пока Тварь не выдержала и не помыла ее: не порядка ради (порядок и дом Слепого неважно стыковались), а чтоб не мозолила глаза.

А потом плюнула и пошла искать своего оборотня в тех угодьях, которые никогда не принадлежали ей.

* * *

Был ранний вечер поздней весны, когда дверь Четвертой открылась, и Тварь снова вступила в Дом.

— О, золотоглазая, давно мы тебя не видали! — с самого порога оглушил ее вопль Табаки.

— Проходи, чувствуй себя как дома! Кто-нибудь, освободите даме хоть какой-нибудь стул! — обратился Шакал к состайникам, но кинулся выполнять просьбу только безропотный Македонский, не смевший поднять на гостью глаза.

Табаки, меж тем, продолжал, снова повернувшись к Твари и едва не подпрыгивая в своем гнезде:

— Прости, что не могу тебя обнять — мой Мустанг в предбаннике, а если я приползу к тебе по полу, то обниму разве что твои колени! Впрочем, если ты присядешь ко мне или подойдешь сюда…

— Она не про твою честь пришла, Шакал, не льсти себе, — оборвал его излияния Сфинкс, поднимаясь с излюбленного места у подоконника.

Грабли он пока что не пристегнул — или наоборот уже избавился от них после уроков, во всяком случае рубашка свисала с его плеч опавшими парусами.

— Да-да, конечно, я всё понимаю, куда мне тягаться с нашим дорогим вожаком, даже пусть и слегка облезлым и играющим в Спящую Красавицу! — скорбно согласился Табаки, театрально заламывая тощие смуглые руки.

Тварь перевела на него испытующий взгляд, и фонтан красноречия как по волшебству утих, а лохматый летописец указал маленькой, почти детской ладошкой на одну из нижних кроватей:

— Во-он там! — сопроводил жест пояснением уже безо всяких завываний он.

Если бы не шакалиная подсказка, Твари бы в голову не пришло, что в этом разворошенном кубле кто-то есть. Теперь же, присмотревшись, увидела и разметавшиеся по краям подушки черные волосы, и краешек узкой кисти, выглядывающей из-под одеяла. Кисти, которую она помнила бледной до прозрачности и которая сейчас напоминала ошпаренную кипятком.

Она подошла поближе, приподняла одно из наваленных кучей одеял. Остальная рука соответствовала цветом кисти, а фактурой напоминала грубо положенную штукатурку: шершавая, бугристая, вся покрытая кровавыми корками. Прочее было не лучше: плечо, шея, щека…

— Осторожно, не разбуди, а то снова начнет чесаться! — предупреждающе взвизгнул Табаки, когда Тварь попыталась до конца раскопать лицо. — Потому и пришлось выселить его с общей кровати на собственный скорбный одр, ведь невозможно же спать, когда рядом так остервенело скребутся!

— Да его пушками не разбудишь, — подал голос сердобольный Горбач. — Даже чтоб покормить. Пока сам не проснется — никак, а проснется ненадолго — так лучше б не просыпался…

— И вот так третий день, — резюмировал обстановку Сфинкс, перегнувшись своим длинным туловищем через плечо Твари, присевшей у кровати больного. — С тех пор как Ральф вернул его из Наружности.

— О-о, это было ужасно, я вам скажу! — вновь заголосил Табаки, драматично закатывая глаза. — Р Первый аки коршун вился над нашим вожаком, выведывая у него, куда подевалась Крестная. А когда ничего не выведал, применил запрещенный прием: затолкал Слепого в машину и увез в неведомые дали! Мы уж совсем попрощались с ним, как вдруг…

— Вы что-нибудь с этим делаете? — словно не замечая вошедшего в раж Шакала, обратилась Тварь к средоточию разума Четвертой.

То бишь, к Сфинксу и немного к Горбачу. Но ответил почему-то снова Табаки, мгновенно переключившись с эпической саги на медицинскую сводку:

— С Болезнью потерявшихся ничего не сделаешь, дорогуша. Она проходит сама, если потерявшийся снова вернется в Дом — или не проходит, если потеряется окончательно.

— Но он же вернулся! — едва не сбив с ног материализовавшегося за спиной Македонского с кружкой чая, Тварь вскочила и обвиняющим жестом указала сначала на говорившего, а потом на Слепого. — Почему же ничего не прошло?

Про Болезнь потерявшихся ей было известно — так же, как о многом другом из жизни Дома и стай. Так Дом помечает тех, кто сроднился с ним особенно близко, донося до самых тугодумов, что таким не место в Наружности. Что это, по крайней мере, на ранних этапах выглядит так — уяснила только что.

— Так ты его в первый день не видела! — радостно возопил Табаки. — Уверяю тебя: ещё день-другой, и наша Спящая Красавица проснется, а там и пятна постепенно сойдут! Не беспокойся, золотоглазая, нам не меньше твоего нужен живой вожак, хоть мы и не претендуем на столь… тесное с ним общение! Клянусь своим змеем, тут нужно только ждать!

Тварь выслушала эти нехитрые рекомендации, подняла глаза на распятого над шкафом змея — того самого, что стал легендой с легкой шакалиной руки (и языка), и поманила Сфинкса к выходу.

— Пойдем-ка покурим, Кот.

И Сфинкс, второй человек в Доме и «крестная мать» половины из новичков, не подумал отказаться, следуя за ней в коридор.

* * *

Опершись лопатками о стену, Сфинкс ждал, пока Тварь начнет говорить. Не ради же перекура она выдернула его из стайной! Тем более, перекура ему и не светило, ведь Мак ещё не успел помочь ему пристегнуть протезы, а Тварь — не Слепой, руками его работать не будет.

Но Тварь, к его удивлению, вытащила из пачки две сигареты вместо одной, подожгла обе и вторую протянула ему прямо ко рту — без особенной деликатности, явно раздраженным движением, но протянула.

Отказываться Кошак не стал. Мелькнуло, что, может, они похожи с Бледным несколько больше, чем ему думалось ранее, но Сфинкс не рискнул проверять границы этого сходства и ждать, будет ли она повторять этот жест после каждой его затяжки. Дальше он способен был справиться сам: зажал сигарету в зубы и запыхтел, не выпуская, как паровоз.

— Может, хватит уже играть в плохого полицейского? — только теперь нарушила молчание она.

— О чем ты? — искренне удивился Сфинкс, чуть не упустив фильтр. — Ты считаешь, что у меня в пустых рукавах припрятаны средства от всех болезней? Я помог бы ему, если б мог, но ты же слышала Табаки — здесь способно лечить только время!

— Да, если у вас под рукой нет собственного чудотворца. Которому ты велел держать свои крылья на привязи, — ответила Тварь, жестко впиваясь глазами ему в глаза.

Сейчас они были чуть ли не светлее, чем у самого Сфинкса, отдавая явственным золотом. Неужто Табаки и в этот раз не просто болтал, что попало? Но когда и где она успела на него вот так посмотреть?..

Смысл сказанного доходит секундой позже. И едва не вышибает пол из-под ног.

Откуда она знает про Мака? И про его с ним договор, раз и навсегда скрепивший отсутствие всяческих чудес в Четвертой?

Очень охота задать ей этот вопрос, особенно теперь, когда из разрозненных льдинок сложилось чертово слово «вечность», а именно — история смерти Волка и причастности к ней конопатого ангела. Но, будь на месте Сфинкса кто угодно другой, он первый же напомнил бы ему одно из неписаных правил Дома: никаких вопросов.

Ладно, про Волка ей мог рассказать Слепой, который всегда откуда-то узнавал то, у чего и свидетелей-то не было. Но договор? Обещание Македонского? Условие, на котором тот был принят в Четвертую?

Сфинкс качнул головой, пытаясь уложить в ней услышанное, едва не выронил из зубов окурок и понял, что не укладывается.

Тварь терпеливо ждала, пока у Кота разъедутся забуксовавшие шарики и ролики. После, увидев что-то в его глазах, что сочла за отмашку на продолжение откровений, сказала. Тихо и как-то горько, словно это он, Сфинкс, был в чем-то перед ней виноват:

— Чудесам нельзя запрещать случаться. От этого их начинает нарывать. Прошу тебя, хотя бы не мешай сегодня, пожалуйста. Знаю, на меня тебе чхать, но на него-то, надеюсь, нет…

И, сочтя молчание за согласие, с размаху расплющила догоревший до основания окурок о стену, развернулась, так что волосы черным вихрем стегнули Сфинкса по вырезу на груди, и ушла назад. Наверняка искать Мака, чтобы передать ему, что квота на чудеса на сегодняшний день получена, большой и страшный лысый кот не возражает.

Лысый кот остался стоять в коридоре, жевать потухшую, прилипшую к губе сигарету и думать.

Ангел боялся.

Боялся, сколько себя помнил: бритых черепов над бесноватыми лицами, умоляющих глаз, видящих в нем единственную надежду, жестокого и расчетливого пророка, по совместительству бывшего его дедом и впервые посадившего дракона на цепь.

Потом боялся Четвертой — но не их самих, сразу, с первого вдоха, запавших в истерзанную крылатую душу, а их отвержения, неприятия, боялся их страха, что в любой миг мог вспыхнуть у них в глазах.

Боялся Волка, боялся Сфинкса, боялся, что всё раскроется и что не раскроется тоже, потому что больше не мог волочить эту грязную грозную тайну на обломках окровавленных крыл.

Но больше всего он боялся себя, а вернее — того, что всегда было частью его, тлело рдяным горячим маревом где-то на дне и того и гляди норовило пробраться наружу. Если он не пускал — в жестоких припадках, которые слишком слепые врачи записали как эпилепсию. Если терял контроль — всепожирающим пламенем, сметающим любого, сочтенного за угрозу.

О лживом пророке он сожалел редко, почти никогда, неся этот крест на совести с полным смирением. О Волке — каждую ночь, когда отблеск желтых насмешливых глаз мерещился в зазеркалье ванной.

Боялся он и Твари, так походя, так невзначай обронившей в первую их встречу о чём-то красном. Чём-то красном, которое есть и одновременно нет, без чего он сам был живым всегда как будто наполовину. Меньшую, но, как он истово верил, лучшую.

Что, если ему не почудилось, что, если ей и правда удалось разглядеть то, что он так старательно прятал даже и от себя? Что, если она расскажет — и ей поверят?..

Но Тварь пришла и ушла, а жизнь его в Четвертой не изменилась. Значит, она не поделилась своим озарением даже со Слепым, иначе он точно не стал бы терпеть в своей стае убийцу. И сколько угодно можно бы отговариваться, что огонь, поглотивший Волка, защищал и вожака тоже — ангел знал, что всегда и всюду этот монстр, это пламенное чудовище думало в первую голову о себе.

И вот она снова явилась — та, что прочла его с полувзгляда, как ярко горящую вывеску в темноте. И подошла, и села рядом, и взяла его за руку, прямо через длинный рукав, скрывающий изглоданные пальцы.

И говорила с ним о драконах. О том, что страшит только неведомое, что любая сила, если долго ее держать, перекипает внутрь или попросту выбивает крышку. Что знакомиться со своей алой бездной не страшно, что нужно бояться, напротив, совсем ее потерять.

Что где-то есть земли, где драконы парят под бескрайним небом и над безбрежным морем, не сжигая никого и ничто, потому что внутри у них — мир. Парят, купаются в облаках, а потом спускаются вниз и ходят по земле людьми, когда захотят, а как надоест — вновь расправляют крылья.

Ангел слушал и плакал, так хотелось ему хоть раз ощутить свободу полета вместо привычных цепей. Ангел снова боялся — что не сумеет, не выдержит, не найдет.

И тогда она отдала ему свое слово, что когда закончится Дом, для него непременно начнется что-то другое, где будут море и небо, крылья и голоса, а коварный огонь никого больше не спалит по собственной воле.

А после он поднялся, вытер крапчатое, как яйцо перепелки, лицо — рукавом, всегда спускавшимся ниже кисти — и пошел вслед за ней к тому, кого ангел в нем мог исцелить, а дракон отогреть, продрогшего на далеких от Дома тропах.

* * *

В Четвертой было почти пусто. Курильщик лежал в Могильнике, Лорда почти не видели в стае, если здесь не сидела Рыжая, Лэри шатался где-то по своим Ложьим делам, Горбач ушел кормить бродячих собак, что ждали его у забора.

Даже Табаки делал вид, что дремал, притворяясь, что его здесь и нету тоже. Где носит Сфинкса, знал только сам Сфинкс: он так и не появился в стайной после того, как вышел в коридор за Тварью. Табаки пытался шутить, что Твари грозит несварение, коль скоро она схарчила Кота в каком-нибудь темном углу, но потенциальная хищница глянула на него с упреком, и неугомонный Шакал примолк, вскоре зарывшись в нору из одеял.

За шагами двоих по Четвертой следил только Толстый, с энтузиазмом мусоля смятый бумажный комок. От комка отрывались кусочки и так интересно таяли на зубах, что Толстый едва не пропустил, как одна из двоих забралась на кровать, где всё спал и спал странный-лесной-главный, оплела собой мятый тряпичный кокон, по-кошачьи встроилась в каждый изгиб, только что не мурча, а второй, что всегда кормил его, Толстого, вкусной кашей, опустился коленями на пол, чуть касаясь положил рукав поверх покрывала и прикрыл веснушчатые глаза.

Сперва Македонский ничего не делал. Просто сидел, пытаясь понять, способен ли он ничего здесь не напортачить и не сломать. Дракон внутри горячо и нетерпеливо ворочался, как всегда, когда чуял рядом чужую боль. Ангел держал его, зовя не огонь, но свет.

Потом свет собрался и разлился внутри него и немного наружу. Ровно настолько, чтобы остаться почти ничем, становясь при этом чем-то. Присутствием, когда кто-то сидит рядом целую ночь, не уходя. Теплом на закрытых веках в солнечный полдень. Текучим сгущённым воздухом над асфальтом.

Слепой вздохнул — глубоко, медленно, с облегчением. Руку ангела прямо сквозь свитер обдало свежим лесным дуновением — из далекого далека, сквозь границы сна и болезни.

Македонский сидел, держа ладонь поверх покрывала, и его почти не страшили всё шире раскидывающиеся крылья. Дракон не рвался. Он грел.

* * *

Тварь дышала мерно и глубоко, отдавая через себя тепло и силу бесформенному комку одеял. Урчать по-кошачьи она не умела, когда была человеком, поэтому оставалось дышать: создавая и удерживая ритм.

Рядом на полу почти так же дышал Македонский, только делал в это время что-то своё, о чем Тварь могла только догадываться. Умеют ли урчать драконы? И, если да, то как они это делают — с дымом из ноздрей или же без? Лезущие в голову идиотские мысли Тварь не гоняла, пусть бы себе текут, главное — не сбиваться с ритма, а прочее — коль скоро всё сложится по-задуманному, у неё образуется шанс проверить.

Комок одеял скрадывал звуки и шевеления, так что как там дышит Слепой, было неясно — главное, что дышал. Тварь не боялась, что он умрет, от Болезни Потерявшихся не умирают: Дом не палач и не Кронос, не пожирает своих детей.

Сфинкс наверняка думает иначе, видя во всём подоплеку вселенского заговора против свободы личности и Наружности. По его мнению, в этом заговоре участвуют все: сам Дом как хтонический демиург, дергающий за веревочки, Слепой как главный пророк его, все, сколько ни есть, Прыгуны, Мак со своими тайными чудесами… Теперь вот ещё она.

Ладно, с этим можно разобраться и позже. Пока же — непрерывность и плавность дыхания, целебная теплота, уходящая через руки, колени, ступни, через живот и грудь — прямо туда, в средоточие одеяльного логова. Уходящей — и не иссякающей, потому что какой же дурак черпает силы для чего-то подобного из собственного запаса! Одного такого она знала, но он схватывал всё слишком быстро для того, чтобы продолжить маяться этим надолго.

Табаки был прав, как, в общем-то, и всегда, если кто-нибудь доставлял себе труд внимательно его слушать. Эта болезнь врачевалась временем и никак иначе. Временем и Домом, временем, проведенном в Доме, временем Дома — тем самым укрепляя связь ещё больше.

Не пройдет и двух суток, максимум трех, и вожак встанет, стряхнет с себя сонное оцепенение, прекратит сотрясать кровать, остервенело срывая кожу. Спустя неделю поблекнет и большая часть следов, являя Курильщику, возвращенному в стайные пенаты, вполне нормального, только слегка пятнистого вожака. Тварь это знала, но смотреть на это всё трое суток, тем паче неделю, было выше её представления о возможном.

Одеяла зашевелились, наждачного вида рука, что она раскопала вначале, нырнула внутрь, норовя раздирать дальше не успевающее заживать.

— Чшшш! — прошептала Тварь неизвестно кому — Слепой вряд ли бы мог её услышать в своем полубредовом сне. Осторожно поймала руку и положила поверх слоев гнезда, придерживая у запястья так, чтобы не делать хуже.

Краснота уже отступала: огненнокрылый ангел знал свое дело. Её кошачья метода тоже должна была сыграть уже свою роль. К утру Слепой не будет как новенький — он не змея, чтобы сбрасывать шкуру, тут же щелогяя другой. Но всё же это было лучше, чем ничего, куда лучше.

Слепой заскрипел зубами во сне, забормотал что-то горячечное и невнятное. Рискнувшая докопаться до его лица Тварь увидела, как ходят белки под закрытыми тонкими веками.

— Что же тебе такого снится?.. — прошептала она, уже и желая бы его разбудить, да не вышло.

Красный дракон врачевал тело, кошачье тепло грело душу, а дух — где носило его беспокойный дух? Ясно было: куда ни придись это «где-то», там было не то чтобы хорошо.

«Ладно, — решила Тварь. — В конце концов, сны — это те же миры, границы и двери. Разница не должна быть уж очень сильна. Он вон шастает по чужим снам, как захочет, и не видит в том ни малейшей сложности».

Приняв это решение, Тварь вздохнула, расправила, сколько могла, позвоночник и поманила дверь. Ту, что другой стороной выходила куда-то, где был Слепой.

* * *

Он был в Лесу, который казался не совсем Лесом и не совсем сном. Без единой тропы, зато с направлением — тянущим, тоскливым, как запах дыма осенним вечером. Кора деревьев, стоило её тронуть, крошилась под пальцами, как засохшая кровь. Задетые мимоходом ветки бороздили куда глубже, чем просто кожу и свитер.

Он знал это место. И ненавидел за то, что знал.

Дом был далеко. Слишком далеко, чтобы откликнуться. Лес — вокруг, но чужой, отторгающий и жадный разом, словно испытывающий: ты точно хочешь обратно?

Впереди шёл Лось. Тяжело, уверенно, хрустя прошлогодним опадом, знакомой до мельчайшего звука походкой.

Он побежал. Кинулся изо всей силы, захлебываясь стоячим воздухом. Но ноги вязли, чугунные, неподъемные, будто Лес глумился над ним, отпуская ровно настолько, чтоб не упал, но и не приблизился ни на шаг.

— Подожди… — пытался дозваться он, но из горла выполз только невнятный наждачный сип.

Лось не услышал. Лось уходил — вроде бы неторопливо, но оказываясь всё дальше и дальше. Уходил — снова. Плечи его цепляли низкие ветви, и с них шелестела труха, порошила ткань куртки — мелкая, мёртвая. Сыпалась дальше вниз, на землю — и исчезала, будто не было здесь никакой земли.

— Я же… — он сбился, заскрипел зубами, сжимая челюсти до ломоты. — Я же почти…

Лес отвечал тишиной. Безнадежной и беспощадной, знаменующей фатальное опоздание.

Он рванулся ещё раз — и понял, что бежит на месте. Лось исчез, а он так его и не догнал.

Он остановился, пустой и никчемный, как выпотрошенная рыба. Мертвенный шелест чужого и чуждого Леса подступал всё ближе, стягивая кольцо. И в этот момент спину как будто пригрело немыслимым здесь летним солнцем.

— Далеко же ты забрёл, — послышался откуда-то сквозь смутно знакомый голос.

Он не стал озираться. В этих муторных снах зрение подводило его, зачастую оказываясь обманкой. Куда верней были прочие органы чувств.

А они говорили, что странный лес перестал вдруг шептать у самого уха, размыкая почти схлопнувшуюся западню. Запах дыма отступил и съежился. Кора под руками снова была просто деревом, а не смертью.

— Дом ждёт, — сказал голос — по вискам от него засвербило ночной солью памяти. — И я, между прочим, тоже. Хватит здесь шляться.

Он хрипло, коротко рассмеялся — и неправильный Лес не удержал.

Где-то очень далеко Слепой перестал скрипеть зубами.

В окна Четвертой заглядывало утро. Тварь так и провела всю ночь, обнимая одеяльный кокон, но больше он не скрипел, не стонал и не дергался: просто спал, как спит выздоравливающий.

Когда Тварь вернулась из чужого липкого сна, Македонский уже закончил и терпеливо ждал, сидя всё так же у кровати, чтобы встретить ее и сообщить — глазами, на большее он так и не решился — что дело сделано. Скромный ангел не говорил этого, но она понимала, что он сделал всё, что мог, и немного больше.

Сфинкс пришел глубокой ночью и сразу завалился спать, старательно не глядя на ту кровать, где лежали вожак и чужачка. Он всячески отгораживался от любого знания о происходящем, от всего, что каким-то боком тяготело к каким бы то ни было чудесам.

И вот теперь было утро. Стая ушла на завтрак, пообещав устами Табаки прихватить им чего-нибудь пожевать. Им — это Твари и проснувшемуся наконец Слепому.

Последний был бледен там, где не красен, светил глубокими ямами под обоими пустыми глазами, как будто не спал эти дни, а вкалывал на урановых рудниках, но был определенно жив и куда более цел, чем накануне. Куда более цел, чем Тварь вообще могла ожидать.

Воскресшего вожака стая встретила сдержанной, но несколько настороженной радостью. Только Табаки был несдержан, как и всегда, но его восторгов на всех состайников не хватило.

— Они меня боятся, — тихо, стараясь как можно меньше шевелить губами, возле которых алели только-только зарубцевавшиеся пятна, говорил Твари Слепой, когда за последним из «них» притворилась дверь. — Боится Лэри, считая меня вампиром, Горбач, думая, что я убийца слабых и беззащитных, Курильщик, убежденный, что я просто убийца, Сфинкс (верхняя губа против воли дернулась вверх, заставляя его поморщиться от снова лопнувшей корки), полагающий, что я медленно, но верно, схожу с ума.

Он перевел дух и продолжил, точно мысленно загибая пальцы:

— Македонский боится, что я узнаю невзначай его тайну, которая для меня не тайна с самого начала, и откажу ему от Дома — как будто у меня есть право решать такие дела. Боится Черный, хоть и сам теперь вожак. Ральф, считающий, что я, в лучшем случае, прикопал Крестную на заднем дворе. Даже Толстый не тянется ко мне, как к прочим.

Слепой остановился, прежде чем выразительно закончить свой список:

— Теперь они ещё будут бояться тебя, потому что ты со мной и ты навела здесь шороху. Кроме Ральфа, я очень надеюсь: ему о тебе вообще лучше не знать.

— Они боятся, потому что не понимают, — грустно и нежно отвечала Тварь, снова обнимая его всеми конечностями, только теперь уже без одеяла. На них некому сейчас было смотреть, но если б и было — ей плевать. — Ты бы мог объяснить что-то — хотя бы некоторым…

— Что? — перекатил к ней голову Слепой, по привычке стремясь поймать ее взглядом, но ловя только домовскую темноту. — Что я не ел Крестную на обед? На завтрак, полдник и ужин?

— Оставь пока Ральфа, ему и так нелегко, — не стала реагировать на его подначку Тварь. — Он пытается понять, правда. Так, как может в тех условиях, где никто ничего ему не говорит прямо. Разве что Сфинкс. Он рассказал ему о Прыгунах. Может, теперь до Ральфа дойдет, кто он на самом деле, почему так упорно возвращается в Дом, который пообещал забыть. Дай ему время. Я знаю, его немного, но сколько-то ещё есть. Я имею в виду остальных, и эти остальные — отнюдь не Черный. Почему бы тебе хотя бы не попытаться поговорить — с Горбачом, с Маком. Со Сфинксом…

При последнем имени серебряные глаза закрываются на мгновение и тут же бесполезно распахиваются вновь.

— Я поговорю с Горбачом, — всё так же, почти не разжимая губ, отвечает Слепой. — Объясню, что не убивал его кролика. Ему часто снится этот кролик, знаешь? — внезапно пытается улыбнуться он, и улыбка тут же переходит в болезненную гримасу.

— А со Сфинксом? — не отстает Тварь, не давая задурить себе голову сентиментальными благоглупостями.

Слепой вздыхает — поэтапно, чтобы резко поднимающиеся ребра не терлись о слишком грубую сейчас ткань рубашки. Снова прячет под веки свое серебро.

— Ты сказала, что сколько-то времени ещё есть. Отжалей на него право, пожалуйста, не только Ральфу…

Они долго молчат, пока Слепой не добавляет куда-то в днище верхней кровати:

— Я рад, что проснулся сегодня с тобой. И что не просыпался вчера с тобой тоже.

* * *

Тварь выходит в коридор Дома вечером третьего дня. Всё это время она провела в стайной. Парни к ней попривыкли, уже не дичатся застигнутыми врасплох зверьками. К слову сказать, и некому особо дичиться.

Горбач ушел жить на дерево во дворе, вместе с ним переселилась Нанетта, Лорда почти не видно в Четвертой, зато вместо них материализовался из лазарета Курильщик.

Пока все развлекаются с его стукаческим дневником, Тварь и выскальзывает в коридор, напоследок оглянувшись на старательно натыкивающего тупым гвоздем послание Слепого. Она знает — это для Ральфа. И, знает она также, Ральф откликнется на призыв. До выпуска — дни, не время сводить старые счёты.

В коридоре пусто и голо. Одетые в свежую краску стены выглядят наоборот неприлично обнаженными, лишенными всегдашнего многослойного покрова.

Дом агонизирует. И домовцы бьются в истерике вместе с ним. Просто у всех она разная.

У Перекрестка ее ловит Стервятник. Почтительно поддерживает под локоток, когда она вознамеривается присесть на один из продавленных диванов, подносит огонь, едва сигарета выскакивает из пачки со странным, незнакомым Дому названием.

Но Птичьему Папе не до пачек и не до букв. Желтыми прозрачными глазами, в которых сейчас нет ни хищности, ни отстраненности, он смотрит на Тварь, словно та — божество, сошедшее с образов. Словно она — последняя надежда.

— Простите мою навязчивость, леди, — говорит он, и голос его клекочет от сдерживаемого последним усилием отчаяния. — Слухами Дом полнится, вы же понимаете. Я и подумал, что, может, вы сможете мне помочь…

— Всё, что угодно, Большая Птица, — тепло смотря на сгорбленную черную фигуру, отвечает Тварь. — Всё, что угодно.

Стервятник мнется, крылья тонкого горбатого носа вздрагивают, высокий лоб под туго заплетенной косой идет волнами и топорщится складками, прежде чем рождаются слова.

— Не секрет, что вы со многими накоротке. С теми, кто больше, чем кажется. Вдруг вам встречался… — вожак Третьей стаи запинается, пережидая спазм в горле. — Вдруг вы знаете, как найти Хранителя Времени… Поверьте, я не спрашивал бы просто так! — тут же прибавляет он, цитриновые глаза смотрятся совсем больными, очень яркими и жутко усталыми.

Тень за его спиной, бледная и невнятная в дневном свете, съёжившись, пожимает плечами в горьком бессильном жесте.

Тварь смотрит на них двоих, и в ее глазах плещется зелень сочувствия. Но слишком рано ещё толкать этот снежный ком, поэтому она, пересилив себя отвечает:

— Я никогда не встречалась с Хранителем, Птица. Мне жаль.

И это правда. Не считать же за встречу отблеск от отблеска на дне Шакалиных глаз всякий раз, когда они цеременно и театрально расшаркивались друг с другом. Ей никогда не доводилось искать замшелого могущественного старичка. Никогда не случалось принимать его подарков. Если не брать в расчет бус из ягод и желудей, протянутых ей маленькими смуглыми ручками в первую встречу.

Стервятник меркнет. Лихорадочный желтый огонь в глазах угасает, тяжелые веки прикрывают их до половины, голос хрипит:

— Что я только ни делал… Всё бесполезно, его никак не найти… Простите, что потревожил, леди…

Он поднимается, с усилием опираясь на затейливый набалдашник, плечи его словно складываются внутрь.

Тварь не может больше смотреть на эти глаза, эти плечи, согбенную спину, мелко дрожащую трость в костистых аристократичных руках. Она с размаху пинает снежный комок, отправляя его в долгий полет с обрыва:

— Стервятник, стой!

И когда он оборачивается, впечатав на фоне окна острый горбатый профиль, быстро, пока не передумала, говорит:

— В последнюю ночь… Обязательно приходи в Четвертую, слышишь?

Большая Птица глядит на неё неверяще, тяжелые веки распахиваются во всю ширь, открывая янтарь со всполохами надежды, мушками замурованными внутри. Он ничего не спрашивает и не отвечает, просто склоняется в молчаливом поклоне, вцепившись для равновесия в уткнутую в половицы трость.

* * *

После того, как Слепой конфиденциально сообщил, что в Дом приходил Седой и теперь Сфинкс третий раз обшаривает в его поисках все закоулки, включая туалеты и прачечную, Тварь покинула Дом.

Она знала, что после этого визита счет пойдет на часы. Не стоило мозолить им всем глаза раньше срока, она успеет ещё сделать это, когда начнется и протянется почти в бесконечность последняя ночь Дома. Когда снежные комки, что она аккуратно катила до этого, наконец сольются в один большой ком и, сорвавшись с кручи, превратятся в лавину.

Тогда уже будет можно. Тогда уже нельзя будет ничего поломать, нежданно перенаправить, пустить по другому руслу. На это просто не останется времени, потому что время этого Круга закончится, застыв на миг перед тем, как закрутиться в другой виток.

— Он ищет его так, как будто слово «Ходок» для него ничего не значит, — рассказывает ей Слепой про метания Сфинкса. Тоже уже не скрывая в плену метафор никакие из запрещенных слов. Тоже зная, чувствуя, что время — вышло. Почти совсем полностью. Вот-вот. — А ведь именно он, по твоим словам, поведал об этих «сакральных истинах» Ральфу, потакая его любопытству.

— Для него это всё — просто часть мифологии Дома, — пожимает плечами Тварь, несуществующей шерстью ощущая обратный отсчет. — Во всяком случае, он очень старается так думать.

— Сам являясь частью этого «мифа»? — скептически шевелит кожей на лбу Слепой. Сигарета в его руках сердито шипит и плюется — отсырела, наверное, но в настроение попадает вполне.

— Так оно чаще всего и бывает, — соглашается с его словами она. — Ни один мессия не выбирал быть мессией. Ни один из святых — святым. Спроси у вашего ангела. Думаю, Ёрмуганд тоже предпочел бы в меню что-нибудь повкуснее старых, рушащихся миров. Но у них нет выбора — и вот это пугает Сфинкса больше всего. Что кто-то — Дом или ты, или вы оба единым фронтом — лишите его возможности выбирать, пусть даже потом он сто раз и пожалел бы об этом выборе.

Слепой тушуется. Бегать глазами по полу он не может, белесый широко распахнутый взгляд всё так же сквозит в никуда, как и перед тем. Но всё лицо вдруг становится таким, что додумать этот смущенный взгляд, как у пойманного на горячем — пара пустяков.

— Я не… — начинает он, но Тварь обрывает его, мягко, но настойчиво.

— Ты — да. И не говори, что не вынашивал подобных планов. И вообще ничего лучше не говори, когда и так всё понятно.

Он вскидывает голову, черные, глухого ночного цвета пряди падают на лицо, расчерчивая его на неровные полосы. Он не убирает их — зачем?..

— Он понял бы — потом!.. Может быть…

— Или не понял и проклял тебя на веки веков. Но все эти предположения бессмысленны — и ты очень скоро выяснишь, почему. Послушай меня, Слепой. Пожалуйста. Не надо. И вопрос тут даже не в цене, которую ты теперь ощутил на собственной шкуре. Просто: не надо. Не раньше хотя бы, чем ты с ним поговоришь. Ты ведь поговоришь с ним? Правда?

— Поговорю… — шелестит он еле слышно, и в этом шелесте — страх. Страх потерять одну из своих опор раньше, чем её из-под тебя выбьют. Пусть и на какую-то малость раньше. Страх выбить эту опору самому.

— Спасибо, — улыбается Тварь — и улыбка её безошибочно чувствуется в голосе, Слепому не нужно глаз, чтоб представить сейчас ее лицо.

Она быстро ступает к нему, сидящему на подоконнике, коротко и совсем не прощально целует в центр обветренных губ.

— И до встречи тогда. Мне пора.

Слепой встречает ее движение на середине, безошибочно, точно, ведомый колебанием воздуха, дыханием и теплом.

Он не спрашивает, почему она уходит. Почему именно теперь. Не спрашивает, могла бы она остаться, когда всё вокруг, распадаясь, катится кувырком. Он правда привык отпускать. Почти всех, почти всегда. Только где-то внутри под кожей, под лесным беловатым небом взвыл и замолк шестилапый угольный волк.

Слепой до последнего ожидал, что Тварь появится на веранде, пока он сидел там со Сфинксом. Говорил, потом орал, потом опять говорил. Потом молчал. Появится, как она делала это всегда — из ниоткуда, подберет упущенную им нить, подберет слова, когда они кончились у него самого. Она умела это делать — так, чтобы к ней прислушались. Он — прислушивался. Может быть, прислушался бы даже Сфинкс.

Но она так и не появилась, и, просидев в одиночестве до полной, чернильной уже, темноты, Слепой поднялся, неся наотлет руку, расшибленную об стол, тяжело и как-то обреченно направился в Дом.

Она сказала: «бессмысленны». О чем это было: о том, что Сфинкс оказался еще одним Ходоком, им пропущенным, или о его попытке в целом? Она сказала: «До встречи». Где эта встреча будет, когда? В которой из ее жизней? Будет ли вообще?

Чувствовать себя так, будто разом обе опоры — не просто выбили, выдернули с мясом, до самого нутра, было… не очень. На фоне этого рука даже почти не чувствовалась.

* * *

Слепой вполз в Четвертую, перед тем небрежно обмотав запястье первым нащупанным в душевой полотенцем, забился на кровать Лэри.

Вокруг гудела стая: намечалась Ночь Сказок, толпа народу, настойки Табаки. Почти как в тот раз, когда всё ещё было нормально, когда опоры его стояли, когда Сфинкс был рядом и не собирался исчезать, а Тварь была ещё ближе, прямо вот здесь, под руками…

Забывшись, он шевельнул пальцами, словно пытаясь поймать прошлое, и одна из рук отозвалась резкой противной болью. А вместо прошлого нащупался Табаки, влезший, как оказалось, к нему в угол с бутылкой утешительного коньяка — безотказного, как искренне считал Шакал, средства от всех болезней.

Слепой сомневался, что спирт помогает от сломанных рук и разбитых жизней, рухнувших с высоты, но бутылку взял и глоток сделал.

А после, как только алкогольный дух уступил место чему-то ещё, он учуял ее. Рядом. Не так, как унюхивал, будучи оборотнем в Лесу: за сотни локтей, с одной характерной молекулы, а просто: вишня, дым, немного опавшей листвы.

Она села на место Табаки, который, всё как всегда уловив, тут же куда-то уполз и рассосался, взяла его покалеченную кисть на колени, бережно размотала с нее махровую тряпку.

— Покажи, — голос ее звучал немного сдавленно, как будто она недавно плакала или наоборот старалась сейчас не заплакать.

Куда-то нажала, повернула немного туда-сюда — больно, но как же теперь плевать! — вынесла краткий вердикт:

— Ушиб. Не перелом. Будешь жить. — Я попытался, Эллиэ, — открыл наконец рот Слепой — и удивился, каким же похожим слышался его голос. — Поговорить.

И, выдавив горький смешок, качнул волосами на «не перелом» у нее на коленях.

— Поговорил.

— Ты сказал ему о том, как он для тебя важен? — аккуратно спросила Тварь.

Слепой дернул плечами почти раздраженно:

— Это и так понятно.

Тварь закатила глаза, очень стараясь не сопроводить мимический жест никакими вздохами-звуками, которые способен уловить слепец. Тот, между тем, продолжал — значит, таки не заметил. Или просто не подал вида.

— Думал, ты будешь там, — буркнул как можно небрежнее. — Как обычно.

— Наверное, я была бы там лишней, — чуть запнувшись, она ответила и после добавила: — А может быть, ты и прав.

Тварь подняла его руку с колен, легко коснулась губами рядом с опухшим, стреляющим вдоль запястьем, переложила к нему на бедро — прямо за углы полотенца. Поднялась.

— Ты опять уходишь? — остановил ее в спину вопрос Слепого.

— На этот раз ненадолго и недалеко. Я вообще не отойду больше далеко, если ты сам не захочешь, — наклонившись к нему, сидящему, очень серьезно сказала она. — Принесу тебе льда и… нужно кое-что закончить.

* * *

— Ну? И о чем же ты хотела поговорить? — вопросил Сфинкс с высоты своего роста.

Плечи его отирали кафель, одну ногу он подогнул, упираясь подошвой кеда туда же, но парой уровней ниже.

Тварь не достала бы до его макушки, задумай она каверзу шлепнуть по ней ладошкой, даже в прыжке. Поэтому она дерзко вскинула голову, нацелив вперед подбородок, как маленький острый таран, сверкнула на него глазищами и фыркнула:

— О том, что ты — идиот.

— Это он тебя подослал? Слепой? — задрал безволосые брови Кошак жестом вселенского скепсиса. — А мне казалось, что он умеет вовремя останавливаться.

— Он — умеет, — снова фыркнула Тварь прямо как рассерженная кошка. — Я — едва ли. И он никуда меня не подсылал, это целиком моя инициатива. Более того, узнай он, куда я пошла, был бы, верней всего, против.

Душевая Четвертой была не лучшим, но единственным местом для приватного разговора в последнюю Ночь. Технически был ещё вечер, но весь Дом уже жужжал, как потревоженный улей, каждая стая праздновала-оплакивала по-своему, действо выплескивалось в коридоры, затапливало по потолок Перекресток, то тут то там вспыхивали очаги шума, смеха, плача, криков и музыки — их было слышно сквозь гулкие кафельные стены издалека.

В такой обстановке долго искать укромное уединенное местечко с риском, что спустя пять минут оно перестанет быть таковым, было нелепо. К тому же, она обещала не отходить сегодня особенно далеко, да и Русалка могла бы удивиться, куда это подруга вожака потащила прочь ее парня.

В душевой же они никому не мешали (все, желавшие омовений, закончили с ними загодя), сами обезопасились от вторжений шваброй, поставленной поперек двери (дело рук, разумеется, Твари, поскольку у Сфинкса нынче не было не то что рук — даже грабель), а самое, пожалуй, важное: стая была, пила, пела прямо за стенкой, позволяя чувствовать себя вблизи.

— Я делаю это не для него, Сфинкс, — ещё больше задрав голову, сердито уточнила Тварь.

— А для кого же? — не то чтоб поверил он. — Для Дома?

— Хватит уже лелеять свои теории заговора! — рявкнула Тварь и сунула ему под нос какой-то листочек.

Запестрели, выхваченные взглядом, маленькие черные буквы, набранные на печатной машинке.

— На, читай!

Сообразив, что держит листок слишком близко, не давая глазам парня сфокусироваться как следует, она начала отдалять руки, пока взгляд Сфинкса не стал внимательным, зацепившись за строчки. Оставаясь одновременно очень и очень ошеломленным.

При тусклом, слишком белом сантехническом свете Сфинкс читал:

«Прости. Ты казался мне чудовищем, сожравшим всех моих друзей. Мне казалось, что ты не отпустишь меня. Что я тебе зачем-то нужен. Что мне никогда не стать свободным, пока я не уйду от тебя, хотя я лгал Курильщику, что свобода в человеке, где бы он ни находился. Я боялся, что ты изменил меня, сделал своей игрушкой, я хотел доказать себе, что могу прожить без тебя. Я ставил тебе в вину и Лося, и Волка, и всех остальных, хотя Лося убили случайно, а Волка убил Македонский. Но легче было думать, что это твоя вина, чем что во всем виноват сам Волк. Что он не был ни настолько добр, ни настолько умен, как мне казалось. Что он не был безупречен. Что Лось не был безупречен. Легче во всем обвинить тебя, чем признать это. Легче сказать, что ты убил тридцать с лишним человек, чем признать, что они были трусливыми идиотами или заблудившимися детьми. Легче считать, что это ты желал смерти Помпея, чем что Слепому доставило удовольствие его убить. Легче думать, что ты заставил меня переделывать Лорда, чем что мне это нравилось… легче думать, что Слепой лгал про Русалку, чем что ее действительно нет в этом мире, как и ее странных родителей, и их адреса, который они так охотно мне вручили, намного легче верить в это, чем в то, что вы подарили мне ее, надеясь однажды этим удержать, только этим, а не хитростью и не силой…»*

Тварь следила, как его глаза бегают всё ниже и ниже по строчкам, как губы невольно шевелятся без единого звука, проговаривая вычитанные имена: «Лось…», «Волк…», «Помпей…», «Слепой…».

Доследив до последнего и выждав ещё пару секунд, но так и не найдя в этом ряду «Русалку», а только короткий свистящий вдох, Тварь сочла возможным внести свои коррективы:

— Только ему не доставило удовольствия убивать Помпея. Ни капельки.

— Что… что это?.. — хрипя, как в припадке астмы, прошептал Сфинкс, безумной зеленью уставившись в лицо Твари. — Откуда это у тебя?!

— Разве ты не узнал свой собственный стиль, Сфинкс? — без всякой снисходительности добила его откровением та. — Манеру печатать на машинке, потому что грабли неважно держат шариковую ручку? Это твоя исповедь Дому, Кошак. Как водится, когда ничего уже не исправить. И если бы ты не понял уже этого, ты бы не задавал свой второй вопрос. Ответ на него не так уж важен — можешь считать это, — она помахала листком, — артефактом давно завершенного Круга. Знаешь, таким, какие любит коллекционировать Табаки. В главном же ты уже не сомневаешься: это твой голос запечатлен здесь, в этих буквах. Ты знаешь это, иначе бы не смотрел сейчас на меня с таким экзистенциальным ужасом в своих прекрасных глазах.

__________________

* фрагмент оригинального текста Мариам Петросян.

Сфинкс обессиленно сполз по стенке, со скрипом прочертив лопатками квадратики плитки. Если бы на его месте сидел человек с руками, он непременно бы вцепился сейчас в волосы, пытаясь удержать на месте норовящие выплеснутся из черепа мозги. Но, поскольку не имелось не только рук, но и волос, ему оставалось только покачивать головой из стороны в сторону, на каждом движении слегка соприкасаясь ею с прохладной стенкой.

Тварь извлекла сигареты, уже знакомо подпалила две и одну сунула Сфинксу в рот. Это было как нельзя кстати.

Он молча курил, роняя пепел себе на колени, Тварь, тоже без слов, подпирала стенку напротив, у умывальников. Когда табак почти кончился и грозил начать плавиться фильтр, она встала — весь металлолом на ее одежде вразнобой брякнул — отобрала окурок и вместе со своим смыла его в унитаз.

Звук сорвавшейся сверху воды вернул Кошака в реальность. Правда, в реальности этой реальности он уже не был так железобетонно уверен.

— Когда я написал… напишу всё это? — вопросил он, теперь уже, сложенный пополам, глядя на стоящую Тварь снизу.

— Когда пришел плакаться на руинах Дома после того, как его снесли. Когда понял, что Дом — не бессмертен и не всесилен.

Она присела снова, уже не у противоположной стены, а рядом, чуть под углом: между его ногами и душевой кабиной, прислонившись к ее дверце спиной.

— И… — он сглотнул трудный комок, явно мешавший говорить, откашлялся, — Русалка… Это что, получается, правда: всё то, что сегодня мне про неё наговорил Слепой?

— Смотря что и сколько он тебе наговорил, — скользнула вверх-вниз по гладким дверцам плечами Тварь. — Он мог сказануть и лишнего, знаешь ли, так как был несколько… расстроен.

Озвучив сей более чем мягкий термин, выражающий чувства Слепого во время и после их недавнего разговора, она выразительно посмотрела на Сфинкса, предоставляя ему додумать подходящий по глубине и интенсивности самому.

— Но если ты про то, что написано тут, — она хлопнула по карману с патронами, куда после прочтения вернулся машинописный листок, — то да, так оно примерно и есть.

— Погоди, но какого черта?! — вспыхнул Кошак и сильным рывком сел прямо, отлепившись от кафеля. — Что значит то, что ее якобы «подарили мне»?! Как это понимать?!

— Об этом тебе лучше будет как-нибудь побеседовать со Слепым, — сделала неопределенный отстраняющий жест ладонью Тварь, как бы гася его негодование своим спокойствием. — Я могу сказать лишь одно: часто вещи совсем не те, чем кажутся. В любом из существующих миров.

— Существующих?! — слегка истерически подхохатывает Сфинкс. — Там, в этой деревянной халупе, Бледный почти убедил меня в том, что всё это существует: стол, лампочка, суслики на полях, дурацкие кружки в сейфе…

— Но-но не оскорбляй деревянную халупу, пожалуйста, — с почти неподдельной обидой обрывает его Тварь. — Я уже какое-то время привыкла ее считать и своей тоже!

— Говоришь прямо как он… — зыркает на нее бутылочными осколками Сфинкс.

— Давай, осталось теперь ещё заподозрить в ненастоящести меня! — подбодрила его Тварь и лениво дополнила: — Могу тебя пнуть для убедительности, — она пошевелила носком подкованного ботинка где-то в районе его лодыжки. — Знаешь, как щипают для того, чтоб проверить, спишь ты или не спишь. Кстати, ущипнуть тоже могу, в отличие от тебя. Только для этого придется вставать, а мне лень.

— Хорошо, — почти сдался на этом рубеже Сфинкс. — Докажи мне, что оно там всё настоящее!

— Ты прямо как одни небезызвестные литераторы, любители газированной воды и трамваев, — расхохоталась Тварь. — Не обращай внимания, это шутка-самосмейка.

Она посерьезнела, но ровно настолько, чтоб перестать прыскать.

— Я могу доказать тебе, разве что, что оно там всё не более настоящее, чем здесь.

Тварь завела руку за спину, а через минутку вытащила ее оттуда с распирающим пальцы крупным румяным яблоком.

— Но и не менее, заметь, — подытожила она, протягивая плод к самому лицу Сфинкса. — Хочешь яблочко?

— Где-то здесь сейчас должен появиться змей, — отворачиваясь от красного наливного бока, буркнул Сфинкс. — Как видишь, мне тоже доступны шутки-самосмейки.

— Отчего же? Прекрасная шутка, — оценила Тварь и впилась зубами в отвергнутый фрукт. — Очень зря, кстати, самый сок, — прокомментировала она, демонстративно хлюпнув.

— Оно было у тебя в кармане, — обреченно, но упрямо замотал головой Сфинкс.

— Где?! — возмущенная Тварь чуть не подавилась, одновременно вопия и вскакивая на ноги. В этот раз на ногах у нее были узкие черные джинсы, в карманы которых не влезло бы не то что яблоко, но и ладонь.

— Всё равно это какой-то фокус, трюк, уловка…

— Всё верно, разумеется, это фокус и трюк, — в тон ему, но с лошадиной дозой иронии подхватила Тварь, не севшая снова, а оставшаяся стоять перед ним, уперев поясницу в раковину. — Только какая, к чертям, разница, если яблоки — вкусные и ими можно наесться? Впрочем, мы можем поговорить о трюках позже, когда ты сам с легкостью будешь проделывать такие штуки.

— Я?! — искренне изумился Сфинкс. — Ты меня с кем-то путаешь.

— Отнюдь, — вздернула брови до середины лба Тварь. — Я внимательна как никогда.

— Ты что же, тоже заведешь шарманку про то, что мне открыты все пути-дороги, вручены ключи-от-всех-дверей и прочая, и прочая?!

— Зачем, если ты и так уже в курсе? — хмыкнула Тварь, изучая потолок. — А знаешь, что самое замечательное во всём этом? — перевела она взгляд на него. — Что при таком раскладе тебе не нужно ничего выбирать, Сфинкс! Только остаться было бы окончательным решением, потому что ты, вместо того чтобы оттачивать свои навыки Ходока, прятал все эти годы голову в песок, чтоб не сказать хуже. Дом — не монстр, не вампир и не надзиратель. Он — проводник, место, где грань между двумя мирами до неприличия тонка. Поэтому новичок способен уйти только отсюда. Но вот вернуться…

Она перевела дыхание, снова зашелестела пачкой, в этот раз обойдя Сфинкса. Тот даже не заметил, так был поглощен тем, что она говорила.

Наконец-то кто-то говорил с ним открыто, называя вещи своими именами, отвечая на вопросы, заданные и незаданные. Слепой сегодня попытался было тоже, но — слишком нервно, слишком кусками, слишком резко — а главное, слишком поздно, когда между ними уже стояла каменная стена многомесячного молчания, от которой отлетали даже самые правильные слова.

Сфинкс вдруг понял, что и сам приложил к этому несуществующую руку, вкладывал камень за камнем, пока стена не стала недосягаемо высока. Внутри него зашевелилось что-то похожее на стыд.

Тварь же была — не Слепой. Не из стаи, не из Дома, вообще черт знает откуда, ей было плевать на условности, она ни с кем не строила стен, с ней у Сфинкса не было долгих лет общего прошлого, настоящего братства, как-то незаметно потом зачахшего под стеной. И ее почему-то слушать было легче. Слушать и слышать.

— Никто не помешает тебе вернуться в любой момент, если ты всё-таки убедишься, что мир Изнанки — не для тебя, — вещала тем временем Тварь. — Ты научишься уходить и возвращаться из любого места и, больше скажу, в любое нужное тебе время. Ты и теперь мог бы так сделать, кому, как не тебе знать, что время там течет совершенно иначе, чем здесь, — она бросила полный значения взгляд на Сфинкса.

— Проведи там полгода — и вернешься сюда через неполную неделю или что-то вроде. Клянусь тебе всем, чем хочешь, что ни я, ни Слепой, ни Дом, ни все ангелы ада не будут мешать тебе, прими ты такое решение. Русалка — может быть, я не знаю, но с ней ты уж как-нибудь договоришься. Если не слиняешь молчком, как сейчас, не ставя ее в известность.

Она сделала паузу, давая насладиться словесным пинком ниже пояса, который только что отвесила, и продолжила, не дожидаясь, пока Сфинкс ее перебьет.

— Но ты сделаешь это с открытыми, мать твою, глазами, зная, от чего отворачиваешься. Разве не только лишь это можно назвать осознанным выбором?

— Изнанка — не райские кущи, — выдавил из себя Сфинкс, перед внутренним взором которого снова защелкали зубы: острые добермановские и стальные, открытые в мерзкой садистской улыбке.

— Как и Наружность, как и любой другой мир, — парировала Тварь. — Но если ты о Стальнозубом, — при этом имени Сфинкс не сдержал дрожи, прокатившейся от затылка до пяток, и это не укрылось от ее взгляда, — то смею тебя уверить: он сдох.

Тварь заявила об этом так уверенно, что Сфинкс не рискнул уточнить, откуда она знает это наверняка.

— У Слепого на Изнанке дом, а мне негде там было бы жить, — словно сдавая позиции, проговорил Кошак, буравя глазами пол. — На коврик к вам с Бледным я не пойду.

— Конечно, каморка в студенческой общаге куда заманчивей, — снова фыркнула Тварь. — Но это не проблема. Вообще. Помнишь яблоко?

Сфинкс не ответил, просто сидел минут пять молча, не поднимая лысой, бликующей от потолочной лампочки головы.

— А если я всё-таки откажусь? — осторожно, будто идя по зыбучим пескам, спросил он в конце концов.

— Тогда я расскажу тебе, какую жизнь ты выстроишь себе дальше, — неохотно, словно прибегая к последнему средству, жестко и отстраненно заговорила Тварь.

Выждала пару мгновений, возражений так и не дождалась, поняла, что вопрос был задан именно с этой целью и продолжила.

— Ты будешь бежать от Дома, но нести Дом в себе, куда бы ты ни пошел. Строить его вокруг с маниакальным упорством. Ты выучишься на детского психолога и откроешь интернат для детей-инвалидов. Станешь ловцом детских душ. Никого не напоминает?

Сфинкс молчал, и она говорила дальше, всё более расходясь.

— Русалке, как мы уже выяснили, в Наружности места нет и не было. Ты не сможешь найти ее там, Сфинкс. И у тебя никогда не будет никакой другой женщины.

Здесь она не то чтобы привирала — скорее, недоговаривала. Ведь на том, замкнутом уже Кругу Русалка таки умудрялась как-то, урывками, клочками, бывать иногда с ним вместе. Но — на войне как на войне, сейчас это было для Сфинкса явно лишнее знание. К тому же, в ее ответе не было ни слова неправды: ведь это Русалка отыскала его в Наружности, а не наоборот. И другой, помимо нее, которая то была, то не было, он и верно не завел.

— Она сказала, что примет любой мой выбор… — почти неслышно бормотнул Сфинкс своим коленям.

— Конечно, она так сказала! — подбавила яду Тварь. — Потому что никоим образом не хотела давить на тебя, ограничивая в том самом выборе. Потому что она очень хорошая, Русалка.

— А ты? — попытался отбить подачу Кошак.

— А мне пофиг, — пожала плечами Тварь. — Кристаллически пофиг, что ты обо мне подумаешь. Но я ещё не закончила с твоей биографией. Из смешного: ты начнешь собирать старинные инструменты, и тут я уже не буду переспрашивать, не напоминает ли тебе в этом что-то. Из несмешного: ты в своей сублимации зайдешь так далеко, что возьмешь в приёмыши маленького черноволосого мальчика, незрячего от рождения. Более того…

— Хватит! — рявкнул-всхлипнул Сфинкс, и его голова на этот раз с глухим стуком встретилась со стеной. — Хватит, я уже понял, — добавил он тише. — Я услышал тебя, золотоглазая.

Он впервые обратился к Твари по имени, придуманном ей Табаки. Кажется, он впервые обратился к ней хоть как-то.

Тварь смерила его оценивающим взглядом, молча подкурила ему сигарету, не касаясь вставила в подрагивающие губы и направилась к двери.

Обернулась у самого порога.

— Ты нужен ему, Сфинкс. Как и он нужен тебе. Признайте ж вы уже это оба, грёбаные придурки.

А потом ушла, аккуратно отставив швабру с дороги.

* * *

В Четвертой стоял кавардак. Двигали мебель, расчищая пространство для всех, кто сегодня захотел бы заглянуть на огонек. Смешивали настойки. Те, кто не успел заранее собраться, суматошно пихали вещи в стремительно пухнущие сумки. Вещи не влезали, сумки вытряхивались, и всё начиналось снова, только усиливая всеобщий хаос. Спица визгливо рассказывала, какое чудесное подвенечное платье она наденет на выпуск. Мягко поддакивающая ей Русалка подняла голову и тут же ее опустила, увидев, что из душевой появился не Сфинкс.

Выйдя в стайную, Тварь едва не столкнулась с Македонским, тащащим высокую пирамиду чашек.

— Мак, а Химера будет? — поймала она его за локоть, отчего весь фарфоровый зиккурат едва не рухнул ему под ноги. — Ты ее звал?

Чудотворец вскинул теплые крапчатые глаза и слабо улыбнулся. С тех пор, как они вместе сидели над одеяльным коконом, он стал иногда баловать Тварь такими улыбками.

— Я не знаю, можно ли, — смущенно пожал одним плечом Македонский, и прислоненная ко второму посуда опасно задребезжала.

Он покосился на вожака, отстраненно сидевшего там же, где и до ее ухода, потом на Тварь. Она понимала, почему, вдобавок ко всему прочему, он не решился лезть к Слепому с вопросами именно сейчас. Вид его к откровенностям явно не располагал.

— Нужно, — уверенно ответила Тварь. — Никто не будет против, даю слово.

Мак снова посмотрел на Слепого, предпочел счесть, что подруга вожака ручается и за него тоже, просветлел, но всё ещё не решался. Он никому не открывал этот свой секрет. Почему-то за него он боялся чуть ли не больше, чем за все прочие, куда более страшные.

— Мак, — Тварь глянула на него со значением. — Сегодня ей лучше быть здесь, с тобой.

И тогда, после этого неявного подтверждения негласного договора, исполнения которого он очень ждал и ничуть не меньше страшился, Македонский сдался, сгрузил на и без того заваленный стол груду чашек и умчался в девичье крыло. Впервые в жизни: раньше он всегда встречался со своей спасительницей подальше от чужих глаз. Но сегодня было можно — уже было можно всё.

* * *

На знакомые шаги со стороны душевой Слепой сразу вскинул голову. Дождался, пока Тварь устало плюхнется рядом с ним, звякнет каким-то стеклом, наверняка опять черт пойми откуда добытым, булькнет жидкостью прямо из горлышка. Судя по кисловатому запаху — вином.

— Где ты была? — спросил он для проформы, уже представляя себе ответ.

— Любовалась вашей сантехникой вместе с Кошаком, — отлипнув от бутылки, ответила Тварь. Ее голос всё ещё был резковатым, не утихомирившимся после явно непростого разговора.

Пару минут Слепой просто теребил край бинта на своем запястье, прежде чем что-то сказать. И, судя по всему, не то, что беспокоило его больше всего.

— Ты обещала сообщать перед тем, как возьмешься что-то менять.

— Мгм, — снова булькнула вином Тварь. — А ещё обещала, что сделаю всё, чтоб тебе понравилось завершение этого Круга. Когда эти обещания вошли в противоречие, я методом тыка выбрала второе.

Тварь ёрничала, но уже не рычала. Застывший в ожидании Слепой и спасительная бутылка сделали свое дело.

— И… что? — решился наконец спросить о главном Слепой.

— Пока — хрен его знает, — честно ответила Тварь, снова осторожно перекладывая его больную руку себе на колени. — Поглядим, как выйдет из ванной.

— Не поглядим, — криво усмехнулся Слепой.

— Я тебе расскажу, — пообещала Тварь враз потеплевшим голосом. — Не всё же Сфинксу быть твоими глазами. Но…

То ли на имени Кошака, то ли на этом «но» Слепой снова замер на миг каменным истуканом и тут же обрушился вниз камнепадом, когда она закончила:

— Но что-то мне подсказывает, что всё будет в порядке. Он упрямый — но и на него найдется аргумент с винтом.

Разумеется, ни истукана, ни обрушения никто не заметил, потому что всё это привычно происходило исключительно у него внутри. Для всех Вожак сидел как сидел — такой же отстраненный, как и всегда, с волосами-шторами, с перечеркнутым белой полосой запястьем. И только Тварь почувствовала, что его плечи чуточку расслабились.

* * *

Как раз вскоре после того, как Македонский вернулся — один, но такой сияющий, что сомневаться не приходилось: Химера придет, просто тоже, наверное, выбирает сейчас, в чём бы заявиться в гости, из душевой наконец выбрался Сфинкс. Не глядя по сторонам, прошел через всю стайную до Русалки, плюхнулся позади нее и молча зарылся ей в волосы.

Так он и обнимал ее обычно, заменяя руки всем туловищем и головой, но теперь это выглядело как-то по-другому. То ли Сфинкс сидел ближе, вжимался сильнее, словно боясь, что она вот-вот исчезнет, то ли Русалка по-новому тихо, светло и как будто подлинно счастливо улыбалась.

Когда Кошак угнездился, Тварь, так и сидевшая всё это время со Слепым, неспешно потягивая вино, встрепенулась. Вожак тоже, мигом опознав поступь безрукого.

— Ну вот, всё в порядке, я же говорила, — тихо шепнула Тварь Слепому, утыкая подбородок ему в плечо.

— Ещё рано судить, может, ничего и не получилось, — буркнул в ответ Слепой.

Он делал вид, что недоволен её самоуправством, но в лице его после разговора с ней что-то дрогнуло и отмерло, будто фарфоровая маска, которую он принес на себе с веранды, снова стала живой человеческой плотью. То, что сквозило теперь у него на лице, не было надеждой в полной мере — надеяться с риском опять получить под дых стало бы слишком наивным и слишком явным. Скорее, выражение его можно было описать как осторожное ожидание. Где осторожность лидировала с отрывом.

— Получилось-получилось, — Тварь с улыбкой прислонила свой бокал к его стакану, который он едва пригубил. — Ты просто не видишь: какой он, какие они сейчас.

* * *

Сказки текли одна за другой, переплетаясь, перекликиваясь, как клин журавлей на лету. Иногда расходились, только чтоб спустя время сойтись или встретиться через третью, перекинутую между ними мостом, сказку. Иногда звучали в унисон, и тогда тени в углах словно начинали шелестеть и шуршать, как листва на древних могучих деревьях.

Сказки срывали покровы. Рассказывали историю Дома и домовцев, Изнанки и Леса, Прыгунов, Ходоков и прочих, ещё более удивительных сущностей почти напрямик, ничего больше не скрывая и не тая.

Настолько прямо, что внимал даже Чёрный Ральф, более того — понимал. Ему было больно, страшно, невыносимо, но он слушал и слушал, и с каждой сказкой вопросы его звучали всё реже и реже. Не потому что их не осталось — потому, что не осталось важных.

Даже Курильщик внимал, разинув рот, и любой, кто осмелился бы сейчас заглушить голоса рассказчиков, услышал бы тихое мерное щелканье, идущее от него. Это, так похоже на тиканье стрелок запрещенных в Четвертой часов, вставали на место всё новые и новые части головоломки под названием Дом.

Когда Стервятник разрыдался, уткнувшись в Лорда лбом, как в спасителя, Тварь поднялась, предупреждающе шепнув Слепому:

— Я схожу подтолкну комок. Или, скорей уж, немножко спущу лавину.

— Кто?

— Стервятник.

— Там уже подтолкнули.

— Иначе.

— Как?

— Тебе понравится…

Слепой задумался. В самом деле, в их недавно помянутом договоре шла речь о том, чтобы сообщать перед тем, как вмешаться, а не докладывать, как. Вырвавшийся самовольно последний вопрос был лишним. Он уже понял: спуская свои лавины, она постарается учесть всё.

— Хорошо, иди.

Спустя выдох:

— Я тебе верю.

* * *

Был перерыв. Люди в полутьме бродили, меняли посадочные места, негромко смеялись или обсуждали что-то между собой, звенели посудой, булькали содержимым бутылок. На этом фоне сдавленные всхлипы Стервятника почти терялись, придавая общей мелодии ночи полускрытую минорную глубину.

Тварь подождала, пока вожак Птиц отлипнет от Лорда, пока последний уползет, ловко подтягиваясь на руках, обратно в свой угол — к мерцавшей медью копне и горящим черным глазам. После присела рядом на освободившееся место.

— Рекс, — окликнула тихо, но не пряча имя в шепот совсем. Крамольное имя, каких от века не терпит Дом. Настоящее.

Стервятник дёрнулся, как от тока, едва не заехал себе набалдашником трости по зубам — так резко вывернул голову. Тут же узнал.

— А, это вы, леди, — быстрым стыдливым движением провёл под глазами, оставляя за пальцами полосы стёкшей краски. — Простите мой вид, я… немного расклеился.

— Чепуха, — серьезно и прямо глядя, ответила Тварь. — Есть вещи и времена, когда просто нельзя без слёз.

— Вы правы, леди, — деликатно шмыгнул горбатым носом Стервятник. — Тем более, мне грех жаловаться. Я получил больше, чем смел надеяться.

— Но меньше, чем мог бы, — всё так же глаза в глаза продолжила Тварь. — Сколько ты выторговал сейчас? Несколько лет? Три, может быть, пять? Вряд ли на новом Круге Максу посчастливится оказаться здоровяком…

Сиамец моргнул — медленно, как моргают хищные птицы, взяв этим паузу после жестких правдивых слов. Он был умен, Птичий Папа, иные весьма нечасто выбиваются в вожаки. Он знал, что всё повторится — и всё же соглашался на это, как голодный кидается к корке хлеба, не претендуя на королевский обед.

— Мне… этого хватит, — вновь подняв веки, с запинкой, но твердо, как мог, ответствовал он.

— Я буду беречь его, — голова его указала на съежившуюся позади, будто старавшуюся стать незаметней тень. Тень качнулась в ответ на его движение почти виновато, — сколько сумею. А после…

Он снова прикрыл глаза.

— А после уйдешь вслед за ним, — кивнув, как будто только что подтвердила свою гипотезу, закончила за него Тварь.

— Так у меня хотя бы будут эти пять лет. Никто не в силах обещать мне большего, — с принимающей светлой улыбкой сказал Стервятник.

— Смотря у кого спрашивать. Я просила тебя сегодня быть здесь, помнишь?

— И моя благодарность не знает границ, леди. Вы подсказали мне выход.

— Всего лишь его ошметок. И не из моих рук.

— Это всё, что у меня есть, — покачал головой Стервятник, бережно баюкая в руке шестеренку.

— Это всё, что тебе разрешили оставить. Я не звала бы тебя, если бы карта на руках была только эта.

— Вы… уверены?

— Не стала бы мучить тебя, если б нет. Только от этого, — она указала на зубчатое колесико, — придется отказаться. Или-или, иначе никак.

Стервятник вскинулся, взгляд полыхнул желтизной.

— Я не могу! — он сильнее стиснул кулак. — Не могу рисковать, понимаешь?! Здесь я хотя бы знаю, на что иду! — возопил он, от волнения враз отринув все великосветские манеры и перейдя на «ты». — Если я… не воспользуюсь, если пропущу… — в горле Сиамца клокотало новым рыданием. — Всё будет напрасно!..

— Пожалуйста, верь мне! — разрываясь от сочувствия, сжала Тварь костистую птичью лапу поверх шестерни. — Никаких ошметков! И ничего не напрасно. Наоборот. Думай, Стервятник. Если надумаешь — подарка Хранителя не должно быть у тебя в тот миг, когда зазвучит музыка. Ты поймешь.

Стервятник сник. Вспышка не состоялась, и теперь он медленно угасал, как лишенный подпитки костер.

— Я догадываюсь, о какой музыке ты говоришь. Но мне нечего делать на Той стороне — там его нет. Поверь, я искал. Использовал все средства, чтобы прыгать туда при любой возможности. Изнанка — не загробный мир, там не встретиться тем, кого смерть разлучила на этом Круге.

— На этом — нет, — не оспорила Тварь его горьких слов. — Но это не единственный Круг.

— Да ведь и я о том же! — сипло взвыл сбитый с толку Стервятник.

— Не для тебя, — качнула головой Тварь. — Выбор за тобой: оставишь — получишь ровно то, о чем знаешь. Доверишься — всё сложится по-иному.

Она поднялась и отступила в тень.

* * *

— Золотоглазая, пусть расскажет Золотоглазая! — крик Табаки вырвал Тварь из расслабленной прострации, в которой она слушала сказки домовцев.

Рыжий, Горбач, Лэри… Табаки со своей повестью о старичке, дарящем подарки. Почти все уже побывали на верхушке стремянки, работавшей нынче кафедрой.

Оставались только Ральф, Курильщик, Слепой и… сама Тварь. Первые двое, судя по всему, и не собирались сказительствовать. Слово Вожака все ждали под самый конец.

Тварь в раздумьях пошевелилась, не зная, идти или не идти. Вставать не хотелось. Сплетать явь и вымысел в причудливую вязь, как Шакал, она не умела, рассказывать же какую-то из своих историй без сказочной ретуши, подобно Лорду и прочим, ей казалось излишним: эти истории не были частью Дома, не вписывались в картину, которую каждый дополнял всё новым и новым кусочком — так зачем?

— Сходи, — прошелестел ей на ухо Слепой. Рука его, перебинтованная и малость подлеченная ею, перекочевала с ее колен на матрас, словно освобождая выход. — Ты найдешь, что сказать.

Найти-то она нашла бы. Да только всё нужное требовалось доносить адресно — и всё, что могла, она для этого уже сделала.

Круг трепетал, задыхаясь, отсчитывая последние-бесконечные часы. Скоро он схлопнется сам в себя — и кого замурует, а кто спрыгнет в последний момент, решать уже не ей.

Но Табаки звал, Слепой безмолвно с ним соглашался, и Тварь встала. Прошла на середину комнаты, взобралась на стремянку, села на верхней ступеньке-площадке, обвела взглядом всех. Всех было почти не видно, свечи уже догорали, всё, что было чуть дальше от центра, тонуло в густых тенях.

Но белел своими одеждами Македонский, рядом с ним белела Химера — узкой полоской между пышным платьем и головой.

Предвкушающе сверкал глазами Табаки — ближе всех, шумнее всех, единственный, кто почти не гасил улыбки. Где-то за ним блеснули острые стёклышки Сфинкса над речными волосами Русалки, скрывающими его позади — ожидающе, но не настороженно.

Стервятник сидел очень прямо, как всегда опираясь на трость, острое лицо его было обращено прямо к ней, но веки были закрыты, словно он берег внутри что-то важное на потом.

В углу, где сидел Слепой, ничего было не разобрать: только мешанина теней и неясные контуры. Но почему-то она поняла, что он чувствует ее взгляд. А потом поняла, что он ей улыбается.

Тварь прочистила горло, вздохнула поглубже и… запела. Без всякой музыки, просто так.

О чем ты плачешь?

Прячешь слезы в ладони горячей

Охотник меткий идет по следу и нам не уйти

О чем ты плачешь?

Красный Дракон выпрямляется, его веснушчатая рука находит и сжимает хрупкую ручку Химеры. Обещая, защищая.

А если выгнуть в дугу день?

И обернуться лохматым крылом журавля

Успеть взлететь до стрелы к реке

И сбросить страхи с плечей на том берегу

О чем ты плачешь?

Из-под зажмуренных век Большой Птицы скатывается слеза. Одна-единственная, не тот селевой поток, что впитала рубашка Лорда. В ней отражаются свечи, она сверкает, как бриллиант.

Солнце бороздит лучами поле

Отпето лето, обескровлены узы

Поперек дорог обвалом соли

Лихой приметой

Лихой приметой

Сфинкс выдыхает, закапывается в бесконечные волосы, в них едва слышно брякает колокольчик. Обладательница волос чуть откидывается, чтобы быть с ним как можно ближе.

Шаманит у костра, пугает племя пляской, криками тревожит

Уводит в рукава седой травой берется хвори ворожить

Тугим узлом бровей излом вздымает яр ресницам верховожий

Всеведать везло

Улыбка Табаки достигает космических масштабов, он прячет ее в полном стакане «Хвойной», но она не помещается там, не желает тонуть, выпирает углами наружу. Кажется, или глаза у него влажные?

Румянит озарить венчает росы позолотою векавить

В косицы заплетает пыль дорог ветрами крика не узнать

Руками бродит за тенью мерещит кличет именем пригожим

Забыть и белым ключом зацвел

О чем ты плачешь?

Лорд вздрагивает, прижимает к себе сильнее Рыжую, та не упрямится, только крепче вцепляется в своего игрушечного медведя. Тени и свет на стены ложатся так, что над медововолосой головой возносится эльфийский венец из листьев и ягод, а за плечами трепещут два призрачных, словно сияющих крыла.

Веткой ольхи в закат

Спрячет туман тебя

Крылья подарит высь

Тешит укром норы

Раны залижет сном

Светлым снопом лучом

Вспомнишь себя

Ты вспомнишь себя

О чем ты плачешь?

Уже обрывая на взлете последнюю, вибрирующую, тянущую и тянущуюся ноту, Тварь видит серьезные темные маслины Курильщика. И в них, пожалуй, впервые — не попытка вскрыть, разгадать, препарировать. Понимание. Тихое, глубокое, без слов.

________________

Тварь поет песню Натальи Марковой и группы «Двуречье». Послушайте, оно того стоит)

Ночь сказок закончилась, осталась просто ночь. Автобус уехал. Ральф ушел, но Тварь не сомневалась: вернется. Не сейчас и не сюда, но вернется обязательно.

Не вполне уверенный в этом Слепой, глуша мандраж, так и сяк мучил гитару, тасуя вместе куски известных мелодий и никому не знакомые вставки и обрывки проигрышей. Можно было гарантированно биться об заклад, что эти проигрыши действительно не известны никому, что они не были известны самому Слепому ещё пару минут назад.

Повязка, старательно наложенная Тварью, мешала двигать кистью, и он, помогая себе зубами, стащил ее. Запястье выглядело едва не вдвое шире второго и бесспорно отзывалось гаммой ощущений при игре, но ему было побоку. Нет, скорее, именно это ему сейчас и требовалось — как таблетка от нервов.

Что, кто-то сомневался, что у Хозяина Дома есть нервы? Тогда вы не бинтовали ему руку эластичным бинтом, после того как он рассадил ее в хлам из-за неудавшегося разговора.

Тварь — бинтовала, поэтому не стала и пытаться к нему сейчас лезть: всё равно дома (так неожиданно назвалась про себя «деревянная халупа» с верандой) затевать всё по новой. И его нервы сейчас были важнее его руки.

* * *

Четвертая, залитая беспощадным светом верхних ламп после милосердного свечного полумрака, выглядела как после погрома. Одновременно захламленно и голо, переполненно и сиротливо.

Потускневший Мак сидел бок о бок с Химерой. Они не разговаривали, просто прислонились друг к другу плечами и головами. Осунувшийся, точно разом постаревший Стервятник смотрел перед собой из-под полуприкрытых век. Сгорбившаяся Тень позади него казалась очень темной и плотной в белых электрических лучах.

Курильщик осовело хлопал глазами, пытаясь не спать. Потом, словно что-то для себя решив, дёрнул Рыжую, баюкающую на коленях Толстого, а когда та повернулась к нему, что-то горячо зашептал, для убедительности размахивая руками. Дождавшись от неё кивка, успокоился, словно сдулся, свернулся клубочком там, где лежал, и скоро засопел. Совсем как намаявшийся котенок, уставший гонять клубок.

За окнами чернота постепенно линяла в серость, в открытую форточку сквозил прохладный предутренний воздух. Когда он посвежел настолько, что отдельными острыми клиньями смог прорезать накуренный за ночь душный туман, и несколько этих клиньев достигли носа Слепого, он резко отставил гитару, поднялся — чуть согнув по-хищному плечи, босой, напружиненный, с бледным незрячим лицом, обращенным к окну, и Тварь окатило мурашками: началось.

«Пора!». Вожак не издал ни звука, но все в комнате почувствовали прокатившуюся тугую волну.

Горбач достал флейту, примерился, будто впервые собирался играть, приложил к губам.

Сфинкс пружиной поднялся на ноги, словно всё это время только и ждал, чтоб вскочить. Сделал широкий шаг к Слепому и застыл, так и не решив, нужно ли что-то сказать. Ручка Русалки обвивала его талию, не отстраняясь ни на миг. Слепой повернул голову, и всех непричастных пронзило ясным как день осознанием: сейчас он видел ничуть не хуже прочих. Его по-прежнему белые, но уже не пустые глаза посмотрели на Сфинкса, нелепым изваянием застывшего рядом, и он улыбнулся — криво, широко, дико. Шагнул навстречу и встал рядом — на голову ниже безрукого верзилы, но никому не пришло бы в голову их сравнивать.

Первая нота, вторая. Третья вышла фальшиво — музыкант волновался. Потом мелодия осмелела, развернула крыла и взлетела — к темному потолку и дальше, гораздо дальше, до крыши Дома, за нее, над ней…

Стервятник неловко вскочил, покачнувшись, больная нога едва не подвела. Тварь поймала своими его желтые паникующие глаза.

— Верь мне, — повторила одними губами.

Он сглотнул туго, с трудом, потом зажмурился и… разжал кулак. Нагретый зубчатый кругляшок с приглушенным стуком упал на пол, покатился, перебирая выступами, как лапками, и канул где-то в зазор между досок.

Музыка набирала силу, заполняла собой всё вокруг. Горбач, не переставая играть, слез со своего насеста и пошел к двери, за неё, дальше по коридорам, неся с собой мелодию, но там, откуда он уходил, она непостижимым образом оставалась, словно впитываясь в стены и… растворяя их.

— Подождёте меня? Надеюсь, я недолго, — бросила Тварь скульптурному трио посреди комнаты.

Которая уже не была только комнатой, вместо досок укрытая выщербленным асфальтом с прорастающей где попало травой.

Время вышло. Встало и вышло вон вслед за Горбачом и его флейтой — и осталось, вместе с музыкой пропитывая остатки стен. Всё оно, сколько бы ни понадобилось, оказывалось в распоряжении Твари, и она — нет, не знала, на этот раз просто чувствовала, что времени хватит на всё.

Мимо нее один за другим проходили питомцы Дома: Валет, Ангел, Бабочка, Кукла под руку с Красавицей, который вдруг двигался не рывками, а плавно и уверенно, как никогда в жизни. Шли и исчезали из глаз — то ли в темноте коридора, то ли где-то ещё.

— Мак! — окликнула она, и чудотворец встал ей навстречу, не выпуская хрупкой ладошки Химеры из своих.

Но прежде чем взять их за руки и исчезнуть, Тварь краем взгляда увидела, как Рыжая, собравшись идти вслед за прочими, перехватила Толстого на бедро и, склонившись, ласково, но крепко потрясла Курильщика за плечо.

Тот проснулся мигом, обозрел всю картину распахнутыми эльгрековскими глазами и с придушенным криком: «Постойте! Погодите! Я сейчас!..» выцарапался с кровати, чуть не упал, споткнувшись о чей-то забытый кед, выровнялся и… побежал туда, где ещё недавно был коридор Дома. Своими ногами. Приминая вездесущую чахлую траву подошвами красных кроссовок.

* * *

Македонский моргнул, а когда снова открыл глаза, вокруг всё было другое.

Пустой травянистый берег, в десятке шагов обрывавшийся совершенно отвесной стеной куда-то вниз. Под ним, невероятно далеко, сияли волны. Может, они и разбивались о кручу там, у подножия, вздымая пенные кулаки в попытке сокрушить твердь, но это скрывалось от взгляда, если не подходить к самому краю. С того же места, где он стоял, видна была только сверкающая гладь до самого горизонта, и там, где-то рядом с ним — зыбкие, едва различимые острова.

Солнце, катящееся в закат, но ещё не коснувшееся их даже краешком, красило море в розово-золотой, и тем же цветом, только куда прозрачнее и светлее, было наполнено всё пространство до самого окоема.

И в этом искристом мареве парили где-то между небом и водой невиданные величественные существа. Они были слишком далеко, чтобы рассмотреть их ясно, но сердце бывшего домовца сжалось болезненным узнаванием, тем более острым, что он доселе не встречал никого из этих существ.

Рядом с ним тихо, потрясенно ахнула Химера, он перевел взгляд на неё и поразился, как она изменилась.

Он никогда не считал ее некрасивой: как можно считать таковым человека, который тебя спас? И не только от смерти, но от участи куда худшей. И потом слушал, не осуждая, все твои сбивчивые признания, и вытирал твои слёзы, которых ты не сумел сдержать. И держал тебя за руку, которой ты почти перестал стесняться, и ждал тебя столько, сколько ты не мог и мечтать. Нет, она никогда не была некрасивой в его глазах.

Но сейчас он смотрел на неё, едва узнавая — или напротив, узнавая только теперь. Лицо ее, больше не скрытое слоем краски, было светлым и нежным без всяких белил и румян. Тонкую шею не сковывал жесткий ошейник, волосы развевались свободно на легком морском ветру. Ее платье — до самой земли, с оборками и кринолином — теперь не казалось частью гротескного маскарада, ширмой, скрывающей ее недуг от мира, а мир — от соприкосновения с ней, но было уместным и верным, как было уместно и верно всё перед ним.

Македонский не видел, как изменился он сам, но по ее глазам, по расцветшей ее улыбке понял, что изменился — и это тоже уместно и верно.

— Дракон и принцесса, холст, масло, в натуральную величину, — раздался позади них знакомый голос, и Македонский вздрогнул, только сейчас вспомнив, что они здесь не одни.

Он обернулся к Твари и собирался уже рассыпаться в неловких и избыточных благодарностях, к вящему смущению всех присутствующих сторон. Но Тварь остановила его жестом и, чуть более сипло, чем обычно, сказала:

— Я обещала драконов и море, вот они, драконы и море, принимай под расписку.

Отступила чуть вбок, чтобы рассмотреть ошеломленную парочку под новым углом, и закончила:

— Хороши! Но вон туда, — взмах небрежной руки на запад, к островам, — в таком виде вам не добраться. Давай уже превращайся, пока я ещё здесь. А ты, — обратилась она к Химере, — отойди-ка чуть-чуть в сторонку. Мало ли что, второй раз всего лишь.

Македонский вспомнил свой первый раз и чуть не сгорел на месте, без всякого драконьего пламени. Этот срыв стоил сдержавшему его Сфинксу потери протезов на этой и ожогов по всем рукам на той стороне. Или правильнее теперь будет наоборот: на той и этой?..

Он хотел сказать, что не знает, как превращаться, что тогда это было случайно и он не сумеет повторить, но, прежде чем открыл рот, понял, что откуда-то знает. И, наверное, сумеет, если постарается. Стараться Македонский умел.

Оказалось, даже не надо стараться. Наоборот, нужно было только расслабиться и позволить этому произойти.

И — никакого всеопаляющего огня, никаких катаклизмов, ничего. Просто — гладкая, точно полированная красно-черная чешуя, всё измельчаясь, стекает к длинным когтистым пальцам. Просто — новые мышцы и связки, которыми ты словно от роду знаешь, как управлять.

Просто испуганный восторг в глазах Химеры, шагнувшей тебе навстречу. Восторга больше, испуга — щепоткой сверху, и он уже тает, растворяясь во тьме зрачков. И в них он видит крошечного, такого настоящего и словно игрушечного себя. В двойном экземпляре. И каждый вдруг расправляет крылья и бьет ими в воздухе — на пробу и чтобы сделать хоть что-то, а то его разорвет. Из ноздрей рвутся струйки пара не то дыма — не разорвало, просто немного нагрелся.

— Тшш, придержи коней, — безбоязненно тянет к нему руку Тварь — и дотягивается едва ли до плеча, к которым он послушно укладывает крылья. — Дай даме забраться.

Химера отважно подходит, и он пугается, что она упадет — он ведь такой высокий теперь, а у нее на ногах ортопедические шины, сковывающие движения. Тут же вспоминает, что шин и в помине нет, но всё равно опускается, почти укладывается наземь, чтобы ей не пришлось карабкаться далеко.

Тварь в это время приближается прямо к драконьей морде — или лицу, потому что всем бы такую морду — глядится в медные немигающие глаза.

— Старейшего из драконов зовут Калессин. Он подскажет, что вам дальше и как. Если захочешь — можете передать привет.

Дракон не решается спросить, от кого. Отчасти — потому что не уверен, сумеет ли отделить слова от огня и дыма, пытаясь впервые заговорить этим горлом.

Вместо него звучит голосок Химеры — по прежнему низкий и хрипловатый, но уже не надорванный, как раньше, ни снаружи, ни изнутри.

— Спасибо! — кричит она с высоты драконьей спины, вцепившись в шейные выросты гребня. Сияние предвкушающих глаз видно даже оттуда. — Полетели, Мак!

Тот, кто ещё недавно был Маком, благодарно опускает веки, склоняет голову, сам поднимаясь на лапы. Разбегается в два прыжка и, оттолкнувшись от края обрыва, парит, всё дальше и дальше, редко и сильно взмахивая червлеными крыльями.

Может быть, он и оставит себе это имя. Как-никак, с ним связаны лучшие годы из тех, что он провел человеком. Должно же что-то остаться неизменным, когда всё вокруг изменилось.

Тварь смотрит им вслед, пока крылатая тень не становится такой же маленькой и далекой, как другие, едва видимые отсюда. Потом разворачивается спиной к обрыву и шагает из этих мест вникуда. Она не любит заставлять ждать.

__________________

Старейший из Драконов — Калессин — это привет ещё одному ЛОРу, коих тут потопталось уже немало. Это «Волшебник Земноморья» Урсулы Ле Гуин.

* * *

Сиамец лежал в тишине Могильника и ждал утра. Понимая, что может не дождаться, но всё равно ждал: утром к нему опять пустят брата, а он ещё столько всего ему не сказал. Он всегда чувствовал себя старшим, несмотря на то что появились на свет они одновременно, более того — никак иначе они появиться и не могли. Заботился, оберегал, всегда отдавал лучшее. Вот, даже ногу отдал, хотя об этом его и не спрашивали. Но если бы и спросили — отдал бы, не задумываясь. Может, не тогда, не в детстве, когда нога, которая-могла-бы-быть-его, становилась предметом зависти, но сейчас — отдал бы точно, и не только ногу.

Брат всегда был лучше него. Добрее, чувствительнее, мягче. И… слабее. Ещё и поэтому Сиамец так истово ждал утра: чтобы не только он увидел брата, но и брат бы увидел его. Получил ещё один день, не сломавшись. В том, что, стоит ему уйти, брат сломается, переломится ровно по тому шву, что обоим им остался на память с тех пор, когда они были одним, Сиамец был уверен безоговорочно. Это было не той уверенностью, что придает сил на последней дистанции, скорее — тем, что позволяет не разжимая зубов цепляться за жизнь, упорно и безнадежно ожидая утра. Ещё одного утра, когда они увидят друг друга.

Сиамец ждал утра, вопреки чутью, становящемуся непреложным знанием, что утра для него не будет. Это было бы даже и неплохо, на чистоту: никакой больше боли, капельниц, изнурительных и, главное, бесполезных процедур. Это было бы облегчением, если бы только…

Если бы только не брат. Сиамец не мог его бросить, никогда не бросал, но что-то всегда берет и происходит впервые. Отнюдь не тогда, когда ты к этому готов.

Можно ли вообще быть готовым к такому? У тех, кто бывал здесь раньше, тех, кто прежде него не дождался утра — не спросишь. А и спроси — что толку, ведь никто из них, уходя, не бросал половину себя.

Прошлой ночью ему снился Смерть. И неважно, что теперь его кличка — Рыжий, а глаза скрывают нелепые зеленые очки. Смерть присел на краю кровати и смотрел на него так пристально и печально, что Сиамец едва сам не бросился его утешать. Посидел и ушел, так и не сказав ни слова, только на пороге обернулся — и во взгляде был космос, и боль, и тоска, и обрывки спутанных, переплетенных дорог.

И тем утром Сиамец проснулся, зная, что другого уже не будет. Ни о чем не сказал брату, просочившемуся к нему вместе с утренней сменой Пауков. Он и так ночевал на лестнице — и уже не первую ночь. Он и сегодня снова ночует там. Пусть хотя бы он продолжает верить, что они ещё раз увидятся, когда утро опять придет.

Сиамец вытянулся на постели — очень трудно было найти положение, чтоб ничего не болело. Вот сейчас, кажется, на какое-то время удалось — почти. Посмотрел в потолок — он уже успел изучить на нём каждое пятнышко и теперь мог угадывать, где они расположены, даже в темноте. А когда перевел взгляд обратно — в пустоту палаты, до краев напиханную серо-зернистой тьмой, то увидел… кого-то.

* * *

Тварь подошла к изножью кровати, где лежало худое и длинное истерзанное и измученное тело. Наклонилась поближе, силясь разглядеть лицо. Да, точно такое же, только без черных теней вокруг глазниц. Тени были другими и едва ли не глубже тех, что от краски.

Лежащий неторопливо, без всякого удивления окатил ее взглядом желтых прозрачных глаз — казалось, они слегка светятся в темноте. Пару раз моргнул и спросил ломким шуршащим шепотом:

— Ты пришла за мной? Я думал, ты не такая.

Прежде чем ответить, пришлось сглотнуть горький тугой комок, но когда она заговорила, голос уже не дрожал.

— За тобой, Макс. Но пойдем мы совсем не туда, куда ты себе надумал.

— Но… куда тогда? — впервые услышала она от него замешательство.

— К Рексу. Он там совсем заждался.

Она протянула руки, и на полпути к ним навстречу двинулись другие, иссушенные, хрупкие, запястья — не шире её. И чем выше они поднимались, тем меньше смотрелись то ли лапами птицы, то ли старческими мощами. А потом оказалось, что лежащий уже не лежит, а идет рядом с ней по заброшенной битой дороге, и нога у него не заёмная, не чужая, не пристегнутая ремешком.

— Где же Рекс? — он заозирался в поисках, не впечатленный самой дорогой, явно видя её не в первый раз. Он всегда был на шаг впереди своего близнеца — даже в этом.

— Скоро будет, — не пряча улыбки, ответила Тварь на ходу. — Он вечно приходит чуть позже тебя.

* * *

В одном из Кругов поутру не досчитаются тела — ни живого, ни мёртвого. Пауки объяснят это так, как они умеют. Администрация — как получится. А Дом поймет по-своему. И ещё до обеда по коридорам потечет весть: один из Сиамцев был Ходоком. И тот, кто остался, не будет рыдать над потерей. Он решит, что брат просто ушел на те тропы, куда вечно звал и его. Не бросив, а, как обычно, опередив.

* * *

Стервятник стоял посреди почти-уже-не-Четвёртой, слыша, как по всем закоулкам Дома растекается манящий напев, при этом не становясь ни тише, ни дальше. Чувствуя, как по капле уходит время, в которое он ещё мог бы успеть.

Если прямо сейчас бухнуться на колени, обшарить каждый закуток под зазеленевшими буйной травой кроватями, каждую щелочку между испятнанных мхом половых досок. Если найти-откопать-выгрызть у Дома, Леса — или что оно там сейчас?! — упущенную шестеренку. Если не-слушать-не-слушать-не-слушать настырный зов.

Если Тварь, поманившая тем, на что он посмел на миг опереться, ослепленный безумной надеждой, так и не вернется.

Разумеется, он потом вряд ли сумеет встать — проклятая нога не простила б ему внезапных коленопреклонений, но это будет неважно, если он всё-таки найдет. Вот прямо сейчас, начав в том углу, где как раз колосится стайка голенастых грибов — кажется, именно там что-то блеснуло в конечном итоге, когда он разжал руку.

Стервятник смотрел на угол, на ехидно кивающие шляпками грибы, для пробы сгибал колено — как оно, не подведет ли в самый последний момент? — и оставался стоять.

Она сказала: «Верь мне». Ровно перед тем, как пропасть в один миг вместе с бескрылым ангелом и девицей с гипсом под головой.

Остальные уходили иначе — не так с размаху, не так… откровенно, делая для этого хотя бы несколько символических шагов через стайную в коридор. Через то, что было стайной — в то, что прежде было знакомо как коридор.

И он верил — старался как мог, стоя посреди опустевшей, осиротевшей Четвертой, в компании только издевающихся грибов. Держался за это всем, что у него ещё оставалось, хотя и не мог ответить, оставалось ли что-нибудь вообще. Верил целую вечность — и тридцать ударов сердца, он считал.

* * *

А на тридцать первом сердце подпрыгнуло и споткнулось, потому что прямо перед ним опять оказалась Тварь, как будто и не уходила.

— Идем, — сказала она, беря его за ледяную, ставшую вдруг удивительно слабой руку. — Тут недалеко.

Он не особо запомнил, как они шли. Помнил, что шли, что нога не болела — впервые за чертову прорву потерявших счисление лет. Помнил деревья — наверное, это был лес. Или даже Лес, не единожды виденный мельком, но так никогда и не принявший его у себя до конца.

Потом внезапно лес кончился — будто отскочил назад после очередного шага, а на его месте замаячили домики, сонными черными пятнами расплывающиеся в темноте.

В окнах крайнего горел свет.

Желтовато-кирпичный, теплый, будто в домике жгли керосинку или свечу. По контрасту стены казались ещё темнее, крыша и вовсе таяла, съеденная ночью напрочь.

Но он не смотрел на крышу. И даже на окна — два больших сочащихся светом квадрата в клеточку — больше не смотрел.

Потому что открылась дверь, и в проеме со свечкой в руках показался… он сам. Те же узкие плечи, заостренный тронутый отблеском подбородок, те же желтые блики в крупных, будто птичьих глазах. Только волосы не по пояс почти, а торчком, как обстриженные недавно и ещё не успевшие отрасти.

— Рекс, ну где тебя носит так долго? — сквозь нахлынувший звон раздался знакомый голос. — Кофе уже совсем остыл!

И вот теперь нога подломилась. Вовсе не та, от которой он мог ожидать. Тот, кого Дом знал Стервятником, охнул, сделал пару неверных шагов к порогу — и тут только выронил трость, машинально прихваченную с собой. Деревянная палка с дробным стуком покатилась по плиткам двора, когда он на последнем шагу рухнул в объятия брата с невнятным стоном.

* * *

Тварь не стала ждать, пока они снова ее заметят. Отступила в тень, а потом и вовсе — отсюда, напрочь, до поры.

Свою неминуемую чашу признательностей она выпьет от них обоих в другую встречу, попозже. Когда всё уляжется, когда сможет спокойно смотреть им в лицо.

Ей совсем не хотелось видеть ещё раз, как Стервятник плачет. И сегодня это зрелище было не для ее глаз.

* * *

Она застала их на перекрестке. Не Домовском Перекрестке, а асфальтовом, почти заброшенном, под зыбким оранжево-тёмным небом, ни там и ни здесь.

Слепой курил, сидя прямо на растрескавшемся покрытии, Сфинкс стоял рядом и приобнимал Русалку, как раз цепляющую ему на грудь фигурку полосатой рыбки. Ожоги на его руках почти сошли, только кожа была ещё розоватой, не успевшей принять загар. Судя по тому, что возле босой ноги Слепого лежал всего один окурок, ждали её недолго — если это понятие вообще применимо к такому месту, как здесь.

— Ты быстро, — подтверждая ее догадки, встретил Слепой. — Они ещё даже не успели прожужжать мне все уши.

— Да мы тебя от непосильного бремени избавили, неблагодарное ты создание! — для вида возмутился Сфинкс, но глаза его улыбались.

В них всё ещё была настороженность — не к спутникам, к окружению, слишком сильно отметившемуся в памяти — но преобладала какая-то вольная шальная весёлость, какой никто не видел у него в Доме. Для Кузнечика она была слишком взрослой и, если так можно выразиться, битой, что как раз придавало ей лихости. Для Крестной Матери Дома, мудрого Кошака — слишком лёгкой, словно сбросившей лишний груз. Впрочем, даже обступающая их зыбкость чем дальше, тем меньше нервировала его, совершенно не походя на те изнаночные закоулки, по которым его когда-то помотал Стальнозубый.

Тварь поумилялась с этих перемен, решила, что такой Сфинкс ей нравится куда больше, но не преминула уточнить непонятое:

— Я что-то пропустила? О каком-таком бремени речь?

Она плюхнулась на теплый асфальт рядом со Слепым, потянулась своей сигаретой к его — подкурить, так как где-то в этом бесконечном сегодня посеяла зажигалку, он придвинул ее к себе за плечи, чтоб было удобнее стыковать зажженную с незажженной, да так и оставил руку, прислонил висок к ее волосам. И то правда, они оба заслужили нынче хороший отдых.

— Пока тебя не было, Слепой рассказал нам о своей задумке с Неразумными, — объясняла тем временем Русалка, умолчав о том, что тему поднял очень обеспокоенный их судьбой Сфинкс. Тогда, поначалу, его ещё не отпустило, и он перебирал в уме самые худшие варианты. — И что с двоими из них у нас вскорости будет шанс познакомиться заново, потому что вам так и не удалось подыскать им дома. Он был… не очень доволен тем, что придется с ними уживаться.

— Это мягко сказано, — хохотнул Сфинкс. — Он был мрачен, как грозовая туча!

— Если ты помнишь, я ни на что не жаловался, — едва разжимая губы, лениво буркнул Слепой куда-то в волосы Твари.

— Не жаловался, да, — не стал кривить душой Кошак. — Но зато как не жаловался! Мне уже заранее стало жалко этих детей!

— А меня тебе было не жалко? — всё с той же расслабленной неохотой уточнил бывший вожак.

— И тебя было! — согласилась сердобольная Русалка. — Всех. И поэтому мы решили…

— Ты решила, а я только согласился, — озорно перебил ее Сфинкс, с нежностью глядя на подругу.

— …Мы решили, — тупя глаза, но не давая сбить себя с курса, повторила Русалка, — что детям лучше будет пожить у нас.

— И он даже не спорил, представляешь? — тем же переполненным легкостью, как шарик гелием, тоном обратился Сфинкс к Твари.

— Ещё бы он спорил, — усмехнулась она, выпуская дым в сторону углом рта, чтобы не разрывать контакт головой к голове. — Ставлю яблоко, что он в душе танцевать готов от радости.

— Нечестно! — возмутился Сфинкс. — Знаю я твои штучки с яблоками!

— А когда вообще ожидается пополнение? — скосила глаза Тварь на профиль Слепого.

— Ещё не сейчас, — ответствовал он, полуприкрыв веки. — Я сказал Крысе, чтобы этих привозила последними.

— И это отличная новость, — снова включился Сфинкс, становясь чуть более привычным Сфинксом и меньше воздушным шариком. — Потому что ты так и не ответил, где мы сегодня будем ночевать.

— С этим — к ней, — сложив из лежащей на ее плече кисти указующий жест, но не отрывая руки полностью, обозначил он Тварь. — Потому что штучки ей удаются не только с яблоками.

— И копать меня, и в мешок меня… — притворно закатила глаза та, но на удивленный хмык Слепого ответил почему-то Сфинкс:

— Дай угадаю: шутка-самосмейка?

— Она самая, — вздохнула Тварь и, приподняв обнимающую ее ладонь Слепого, чмокнула в основание большого пальца, прежде чем отпустить и вывернуться с нагретого места. — Последний рывок, Вожак.

— Ладно, ребята, — продолжила она, вставая, — пошли. И то верно: раньше сядем — раньше выйдем…

Как связано сидячее положение с необходимостью идти пешком, никто у неё не спросил. Просто они вчетвером двинулись по дороге — первой попавшейся из четырех, и оранжевое сумасшедшее небо постепенно сменилось туманной ночной мглой, изузоренной над головами пышными кронами Леса.

* * *

Из-под деревьев прямо на испещренное мелкими норками поле вышли в плотной предутренней, особенно непроницаемой темноте.

Слепой сразу же безошибочно двинулся к крыльцу — темнота ему не особо мешала, а вот Русалка споткнулась и чуть не упала, угодив носком в одну из ямок. Сфинкс ее подхватил — таким естественным движением, словно все эти годы только и делал, что подхватывал длинноволосых девушек под локти своими руками.

Своими руками. Нет, к этому определенно нужно ещё привыкать — разумом, так как тело восприняло изменения сразу и накрепко, будто всегда так и было.

Убедившись, что Русалка стоит, и подняв голову, он предупреждающе окликнул:

— Эй, это же твой дом! Вон тот самый драндулет под стенкой…

— Конечно, — вместо Слепого ответила Тварь, — он, как радушный хозяин, пригласил вас зайти на огонек и выпить чашечку кофе. А ваш дом ещё зреет — дайте ему дойти…

Дальше три голоса прозвучали одновременно:

— Наш дом… — мечтательно выдохнула Русалка, прикрывая глаза.

— Так это он пригласи-ил!.. — иронично присвистнул Сфинкс, целясь шуткой в безмолвствующего Слепого.

— Полцарства за порцию кофе, — с почти настоящей мольбой прозвучала Тварь.

Слепой вздохнул, поднялся на последнюю ступеньку и, засветив лампу, принялся возиться с джезвой, хотя очень хотелось вытянуться на полу и если не спать, то просто ни о чем не думать.

* * *

Потом кофе сварился, и его пили. Табуретов было всего два, поэтому Сфинкс держал свою озёрную девушку на коленях, занимая один из них — дальний, ближе к кухонному углу, где обычно сидел Слепой. Сам же хозяин — уже не Хозяин и не Дома, а дома — расположился прямо на половицах, спиной откинувшись на затянутые в черную ткань колени — как когда-то, в другую, совершенно не похожую ночь.

Говорили мало: всё уже было сказано. Тварь, уступив настойчивым расспросам Сфинкса, волновавшегося о судьбах товарищей, рассказала вкратце, что у Мака и Стервятника всё хорошо. Слепой на радостное восклицание Русалки процедил в кружку, что это только начало и теперь предстоит поштучно возиться со Спящими.

А больше говорить было и нечего. Только смотреть, как над полем исподволь, но неостановимо сгущается густой молочный туман.

Когда его щупальца стали проникать на веранду, а в воздухе разлилась сероватая предрассветная свежесть, Тварь зевнула и подняла с кулака тяжелую голову.

— Наверное, пора…

И все тут же засобирались, хотя собирать было вовсе и нечего.

* * *

Дымчатое молоко скрадывало расстояние, заставляя его казаться разом и куда большим, и почти ничтожным, поэтому Сфинкс не понял, долго ли они шли по неровному спящему полю. Скорее, всё же не очень, потому что небо где-то за верхней кромкой тумана успело посветлеть лишь чуть.

А потом из марева постепенно стали проступать очертания стен, с каждым шагом становясь всё четче, как на фотографии, опущенной в проявитель. Высокое, с резными балясинками крыльцо. Над ним, козырьком, длинный широкий навес. Одно окошко, второе в боковой стене, видимой под углом.

Русалка рядом с ним восторженно ахнула и потянула его вперед, вцепившись маленькой лапкой в его удивительно крепкую широкую ладонь. Ей, судя по всему, нравилось то, что можно было разглядеть из тумана, и не терпелось увидеть больше, подняться по ступеням, пощупать, впервые открыть дверь…

Нравится ли ему, он решил, что решит утром. То есть, завтра. То есть, сегодня. В общем, когда поспит. Хотя, если она довольна, то его, в целом, тоже устроит, что бы ни обнаружилось тут потом, при свете.

* * *

— Пожалуй, не будем им больше мешать, — сжав худое предплечье идущего рядом, шепнула Тварь.

— Да, дальше они и сами как-нибудь разберутся, — согласился Слепой, позволяя увлечь себя в обратную сторону.

* * *

Над полем уже вовсю пели птицы, а туман почти совсем пропал, впитанный встающим солнцем, когда он наконец добрался до кровати, сгреб поплотнее теплое, сонливо муркнувшее тело и провалился в сон. Без всяких снов — своих ли, наполненных запахами и звуками, чужих ли: никаких.

Дом отпустил птенцов, штопая, затягивая прореху в разомкнутом Круге. Рябь на воде утихала, оставляя в покое тех, кто сумел сделать шаг на берег. Исход завершился, и после него было только утро, звенящее птичьими голосами.

Конец основной части

Курильщик, как ни странно, нашелся первым. Даже обещанные дети ещё не приехали в отросший на другом краю слеповского поля новый дом. Это было неожиданно для такого неспешного тугодума, каким он всю дорогу показывал себя в Доме. Слепой с Тварью и не рассчитывали его так быстро найти.

Собственно, они его и не искали. Искали Рыжую. Поехали в Чернолес по единственной известной Твари зацепке — кафе, куда она должна была устроиться на работу. Кафе нашли, обойдя по очереди пяток заведений до нужного. Рыжую — тоже. Но от их помощи она довольно вежливо отказалась, пояснив, что будет ждать Лорда.

— Он обещал, что придет за нами. И он придет, — убежденно сказала она.

«За ними» — это за ней и Толстым, которого в кафе знали как сына Рыжей.

Слепой только вздохнул на это, Тварь покачала головой. Лесного принца наверняка закинуло прямиком в Лес, а как там легко потерять счёт часам и дням, оба знали не понаслышке.

— Ладно, пусть пока ждет, — заключила Тварь, когда они вышли из кафе, оставив огненноволосую официантку дальше выполнять свои обязанности. — У нее, вроде как, всё неплохо. По крайней мере, память при ней и Толстый тоже.

— Пусть пока, — не стал возражать Слепой, как бы и не особенно выделяя слово «пока», но Тварь услышала именно это.

* * *

И вот тогда-то им и встретился Курильщик.

Он шел навстречу по узкой улочке, таща в руках несколько объемных пакетов. Тварь углядела его первой, толкнула локтем Слепого, обращая внимание, одновременно звонко окликнув:

— Эрик!

Тот, услышав, вскинул тёмные выразительные глаза, остолбенел на миг, потом дернулся вперед, назад, сгрузил пакеты на мостовую, а после наконец кинулся обниматься.

Слепой стоически перенес первый шквал проявлений курильщиковых чувств, Тварь же даже растрогалась, хлопая по спине бывшего «фазана».

Одно было сразу и абсолютно ясно, вернее, даже два: Курильщик тоже ничего не забыл и Курильщик явно не бедствовал, чего, признаться, несколько опасалась Тварь. Это ее подпинывания снежных комочков привели к тому, что он теперь здесь, и она ощущала за него особую ответственность.

* * *

Уже в первую ночь Курильщик оказался под крышей. Под крышей — в самом прямом смысле этого слова, так как тот свободный художник, с которым он первым свел знакомство в Чернолесе, обитал в мансарде, куда и притащил на постой нового приятеля.

Всё это Эрик, как отныне стоило привыкать его звать, рассказал им уже на ходу, увлекая за собой в ту самую мансарду — в гости. Соседа его до вечера не ожидалось дома, а может, и до утра — как пойдет. Художником он был очень вольным, со всеми полагающимися атрибутами: не признанным никем, кроме него самого, гением, случайными нерегулярными заработками и любовью к шумным компаниям с обильными возлияниями.

Зато от него Курильщику по наследству досталась работа, в придачу к уже упомянутой крыше. Тот просто не вышел на неё в один из первых дней их совместного проживания, отговариваясь сильнейшей головной болью, а на тормошения ответственного Курильщика буркнул: «Вот ты вместо меня и сходи!».

Эрик сходил — раз, другой — и остался. Крошечный полусамодеятельный театр был только рад заменить ненадежного работничка старательным и, тьфу-тьфу, вроде не пьющим новичком.

Работа была несложной — для такого любителя рисовать, как он. Театру нужны были афиши и декорации, и если первое было скучно, но необходимо, то второе завоевало курильщиково сердце без остатка. Вот где можно было в кои-то веки дать развернуться своей фантазии, создавая на первый взгляд странные, но весьма выразительные панорамы городков, дворцовые интерьеры из крашеной фанеры и лесные пейзажи с выглядывающими из-за стволов загадочными существами.

Необычность его художественного видения никого в театре не напрягала, работы не подвергались критике, наоборот: молодая задорная труппа пребывала в восторге, а режиссеру, он же администратор, было плевать на стиль, главное — сделано к сроку.

Достоинства нового места занятости Эрик расписывал с теплом, но и с немалой долей иронии, впрочем, абсолютно доброй. Он, выросший в рафинированной интеллигентской среде большого города, не мог не осознавать глубокую захолустность и провинциальность своего театрика, но зато с каким чувством величал его «своим»!

* * *

— Не жалеешь? — аккуратно спросила Тварь, когда они допивали уже вторую чашку крепкого чая, которым потчевал их Курильщик на правах почти хозяина под низким скошенным потолком мансарды.

— Нет, — не раздумывая ответил тот, ясно блеснув на нее большими совсем ещё детскими глазами. — Здесь интересно.

Он замялся, слегка порозовел, словно решаясь заговорить о чем-то немножко стыдном, поводил пальцами по пятнышку света, отбрасываемому зеркальным трельяжем у боковой стены.

— Кристен (так звали богемного любителя воли и изначального обитателя подкрышных чертогов) как-то сказал мне в самом начале, что здесь всё частенько не просто так. Просите, мол, и дано будет вам по вере вашей. Я, конечно, агностик, но что-то в этом есть. Было дело, недавно тут очень нужен мне оказался беличий флейц… ну, кисточка такая широкая, для фона. Вечер, достать негде, да и денег особых не было. В общем, я взял и… очень попросил. Не кого-то конкретного, а… просто.

Эрик закопошился за пазухой, извлек на свет тонкую палочку с ворсинками на конце.

— И… вот… — неловко закончил он. — Опустил глаза обратно, а она просто есть.

Он протянул потрогать свое сокровище, не выпуская из рук, и пришлось, конечно, потрогать и выразить сдержанное восхищение, потому что нельзя же отказаться, когда тебе доверяют одно из первых настоящих чудес в своей жизни.

— Ношу ее с собой как напоминание, — всё больше тушуясь, пробормотал Курильщик, пряча кисточку обратно. — Что действительно всё не просто так.

— Значит, не передумаешь? — уточнила для порядка Тварь. — Потому что потом уже не получится.

Курильщик опустил ресницы и с легкой улыбкой несколько раз качнул головой туда-сюда.

* * *

Перетащить его полностью было недолгим делом. Когда половина уже здесь, с воспоминаниями, с опытом, со всем багажом, что и составляет большую, если не большую, часть человека, а главное — с четким желанием оставаться именно здесь, присоединить остальное — не сложнее, чем вытащить из ниоткуда яблоко. Или найти в доме ванную, где ее отродясь не водилось.

— Вот и всё, — сказала Тварь, домотав до мансарды ниточку, перед тем тянувшуюся через все грани и границы к палате Могильника с ширмой возле кровати. Видимо, там, в Доме, не прошло ещё достаточно времени, чтобы господин Циммерман успел перевезти сына в какую-нибудь частную клинику с тем же точно, что и в Домовском лазарете, успехом.

— Я ничего не чувствую, — с сомнением протянул Курильщик, испытующе проводя ладонями по бокам. — Ничего, вроде, не изменилось…

— И не должно было, — улыбнулась Тварь, а Слепой добавил:

— Ты уже был куда больше тут, чем там.

* * *

Провожая их, Эрик говорил с горящими глазами:

— Вы заезжайте почаще, я буду рад! И Сфинкс пусть заходит, как окажется в городе. Я всегда или дома, или в театре. И у нас скоро премьера! Приходите посмотреть на премьеру! Постановка так себе, — тонко усмехнулся он, — но зато декорации — на совесть!

* * *

— Знаешь, — задумчиво заметила Тварь Слепому, когда они вышли назад в душный золотистый вечер, — на том из Кругов, по которому не прокатывался снежный ком, Курильщик сетовал — потом, нескоро, спустя целые десятилетия — что ему не оставили возможности выбора, в отличие от других. Он так и не смог до конца смириться с этим. Здесь у него этот выбор был, и он его сделал. И я рада, что он о нем не жалеет.

— Другие — это про Сфинкса? — почти без вопроса уточнил шагающий рядом Слепой.

— Сам же всё понимаешь, — ответила Тварь, глядя в небо, на котором золото начинало постепенно тускнеть.

— Я так и не сказал тебе спасибо за это, — сказал Слепой, когда они уже остановились у мотоцикла, брошенного возле кафе.

— Почему же тогда я его услышала? — рассмеялась Тварь, примериваясь к седлу.

Слепой не ответил, просто нашел и сжал ее руку перед тем, как усесться с упором на ноги, давая ей привычно разместиться как можно ближе за своей спиной.

* * *

Детей, кстати, привезли в тот же день, пока они были в городе.

Копун и Блошка, Сфинкс с Русалкой встретили их сами. Мальчишке можно было дать года три, он бойко и картаво разговаривал короткими предложениями, сразу признав в Кошаке личность, заслуживающую доверия. Блошка, на вид чуть помладше, лет этак двух с половиной, дичилась, прятала руки за спину, не желая знакомиться, и упрямо выставляла вперед выпуклый гладкий лобик, словно в попытке забодать. Ровно до тех пор, пока Русалка не отцепила от волос один колокольчик и не протянула ей.

Группу сопровождения звали на кофе, но Крыса отказалась, желая поскорее покончить уже с долгой и утомительной миссией по развозу младенцев в кузове грузовика. Поскольку она была за рулем, то Горбач вынужден был попрощаться тоже — не догонять же потом машину пешком по полям.

Куда они теперь поедут и кто чем собирается заняться дальше, в суматохе ни Русалка, ни Сфинкс не спросили, отвлеченные валом новых неизведанных забот.

* * *

Сфинксу довольно быстро пришлось обзавестись машиной. Такой же раздолбанной и ржавой, как и прочие здешние колымаги, но умеющей без капризов ездить в Чернолес и обратно.

Иначе добираться до города что ни день было бы затруднительно, особенно с детьми и с Русалкой. А добираться приходилось, потому что у Сфинкса как-то незаметно образовался настоящий детский сад.

*

Началось всё довольно невинно: они несколько раз выбрались навестить другую пару приёмышей — просто чтобы у малышей появилась хоть какая-то компания. Фикус и Пуговка названным матерям показались неподходящими именами, и Мэй с Элинор без колебаний сразу переименовали их в Шона и Одри — этакий привет из времен общей Домовской юности, о которых обе предпочитали вспоминать с лёгкой улыбкой.

Ребятня, знакомая ещё по общему путешествию, подружилась мгновенно. Настолько, что вскоре Сфинкс всерьёз задумался, чем бы занять их поконструктивнее, нежели методичное и неутомимое потрошение закромов скобяной лавки.

Рассказ Твари о бытности его детским психологом в несостоявшемся будущем запал глубже, чем он поначалу думал. Слова «психолог» в Чернолесе и не слыхивали, а вот педагог или, тем паче, воспитатель…

*

Чердачный этаж совместными усилиями превратили в игровую и комнату для занятий, но довольно быстро стало понятно: для неуемной энергии четырех ураганчиков там тесновато. А когда к их маленькой компании присоединился ещё и питомец старика, прослышавшего об этих сборищах от заезжавшей на заправку Элинор, то вопрос расширения встал ребром.

Подходящий домик под сдачу нашёлся не сразу, но нашёлся. Потом, постепенно, начали подтягиваться и другие родители с уже собственными детьми — сначала робко, по одному, потом всё смелее, влекомые ползущими слухами.

На втором этаже теперь безраздельно царил Сфинкс со своими занятиями и физкультурой, а внизу Русалка занималась с желающими макраме, плетением браслетов и прочим рукоделием. Сфинкс, впервые увидев это, одобрил, сказав что-то про «развитие мелкой моторики», Русалке же просто нравилось, и она каким-то образом умела к каждому отыскать подход. Она говорила с детьми так, будто каждый из них был тайной, а не задачей, и нити в ее руках никогда не путались — ни льняные, ни человеческие. Вместе же оба они не воспитывали этих детей, не учили их быть правильными — только делали так, чтобы им было где расти.

Эта странная помесь детского сада с творческим клубом работала пять дней в неделю. Участники всё прибывали, и вскоре Сфинкс сделался в округе фигурой весьма уважаемой: при встрече с ним горожане снимали шляпы.

*

— Кажется, ты нашел свое призвание? — говорил ему Слепой во время вечерних посиделок за кофе.

— Почему бы и нет? — смеясь, откликался друг, ероша выгоревшие пшеничные волосы.

Привычка эта образовалась у него на Изнанке, когда обретенные руки то и дело так и тянулись пройтись по вернувшейся шевелюре, проверяя реальность того и другого. Постепенно новизна ощущений прошла, а привычка осталась.

Сфинкс никогда не называл свое занятие призванием. Просто делал то, что умел — не давал расползтись пространству, чинил то, что чинится, и уважительно принимал то, что в починке не нуждалось.

* * *

К этому времени Слепой успел выудить с Лесной границы преображенную Крестную, мелкую и белобрысую, и отвезти ее Ральфу в изнаночный Дом. А ещё они с Тварью нашли и перетащили несколько человек из Спящих, вдоволь намотав кругов по здешним городам и весям.

В тот день они как раз возвращались из Леса, где накануне Слепой наконец вынюхал след Слона, бродившего в самой чаще. Нынче доверчивый тяжеловес сам выбрался из зарослей к Слепому, на сей раз стоявшему на двух ногах, и доверчиво пошел на знакомый запах, шумно тычась широким мохнатым рылом в протянутые ладони.

— Может, в этот раз я? — очень тихо спросил Слепой, чтоб не пугать робкое создание.

— Тебе же это непросто дается, — мягко возразила Тварь, медленно обходя Слона со спины.

— Уже легче. Да и не полный же переход.

— Ещё чего не хватало, — передернуло ее от воспоминаний о том, как корёжило Слепого после Крестной. — К тому же, ко мне он попросту не пойдет.

С этим спорить было бессмысленно. Пока вожак отвлекал зверя, чтоб тот не дергался и не удрал, Тварь проследила ниточку, тянущуюся от громадной туши на лесной поляне к крупному рыхлому парню, неподвижно лежащему на больничной койке. Койка была клеенчатой и растресканной, а палата вокруг — более чем затрапезного вида: у Слона не было обеспеченного отца, способного организовать передовой медицинский центр. У него вообще никакого отца не было.

«Тем лучше, — подумала Тварь, болезненно морщась при виде обширных пролежней. — Не о чем тут жалеть»

Она прикоснулась к объемистому плечу, прикрытому больничной рубашкой в горошек, и плечо исчезло вместе со всем остальным. Ниточка, скручиваясь, стремительно укорачивалась, пока не схлопнулась в точку, возвращая Слону Слона.

Теперь он мог бы выбрать, кем быть дальше. Но, судя по тому, как тяжело он вздохнул, переступив мощными тумбообразными ногами, и с каким видом потопал обратно в чащу, поняв, что ничего вкусного в знакомых ладонях нет, ничего менять в своем бытии он совершенно не собирался.

Лес никогда не держал Слона силой, он просто снабдил его правильным телом. И Дитя Леса устраивала его теперешняя судьба.

* * *

Уже на самой границе, где в воздухе начинал сквозить запах близкого поля, Слепой вскинул голову и насторожился.

— Я кого-то из них чувствую, — сказал он замершей рядом Твари, прислушиваясь одновременно и к пространству вокруг, и к себе. — Совсем близко.

— Только здесь никого нет, — добавил он разочарованно, пройдясь вокруг теперь уже глазами.

И тут из-под ног прыснули и покатились пушистыми шариками прямо к кромке Леса два свистуна.

*

Красавица и Кукла так и не разлучились друг с другом даже после Исхода. Даже оказавшись в звериных шкурках и позабыв напрочь, кем они были и что привело их сюда. Вытаскивать их тоже предстояло вместе. Из разных мест и наверняка из разных палат. Слепой с Тварью поняли это, едва переглянувшись над прижавшимися к земле (авось примут за дохлых и отстанут!) крохотными дрожащими комочками.

*

Тварь пошла за Куклой. Это было несложно, хоть и пришлось ждать, пока санитарка домоет пол, абы как возя шваброй вокруг коек, и не уберется за дверь. Появление в палате неустановленной девицы, одетой черт-те во что, а потом исчезновение оной вместе с одной из пациенток могло причинить бедной женщине неизлечимую психическую травму.

Когда Кукла открыла глаза и начала судорожно ощупывать лицо и озираться, первым, кого она увидела, был Красавица — точно так же лежащий на траве и таращащийся на неё.

*

Домотав свой клубок почти одновременно, Слепой очень вовремя обнаружил справа от себя дерево: за него можно было схватиться, чтоб не упасть. В ушах зазвенело от резко нахлынувшей дурноты, перед глазами пронеслись мушки — но не принесли с собой тьму, как когда-то, а потолкались и улетели.

Сквозь отступающий звон донесся обеспокоенный голос Эллиэ.

— Ты как?..

— Нормально, — ответил он, отпуская дерево. — Уже нормально.

И это даже была почти правда.

*

На границе Леса и поля, среди мха и земляничных листьев, в обнимку плакали Красавица с Куклой. Плакали так, как плачется тем, кто впервые понял, что можно больше не бояться. Они выглядели очень юными, почти детьми. Возраст тела в Изнанке подстроился под возраст души. Их детство догнало их на Лесной границе — и осталось с ними.

*

Их определили к Курильщику в театр. Теперь он негласно считался правой рукой режиссера и ответственным, по меткому выражению последнего, «за всю фигню». Что бы под этим ни подразумевалось, для пары растерянных подростков всё сложилось более чем удачно.

Красавица, утративший по эту сторону всю свою неуклюжесть и обретший взамен неожиданную, какую-то горностаячью грацию, очень быстро стал звездой труппы, сыграв Ромео. Его кличка наконец перестала звучать насмешкой, и он оказался идеальным претендентом на эту роль.

Кукла тоже выходила на сцену, но куда больше нашла себя за кулисами — обшивая весь коллектив великолепными костюмами по эскизам Курильщика.

И это, пожалуй, было самым правильным из возможных финалов. После Исхода мир ещё долго притирался, как плохо подогнанная дверь. Но со временем щелей становилось меньше. Идеально не стало — просто каждый находил своё место и переставал толкаться.

* * *

Перетащить всех бывших Неразумных было одной из самых простых задач. Никого не нужно было искать, место жительства каждого из детей — не просто известно, разведано ими же раньше. С «детским садом» управились оптом, они даже и не заметили, увлеченные разноцветными бусинами и пуговицами.

По остальным проходились позже, уже в розницу. Кроме тех, что достались Алисе и ее соседке по безымянному Городу. Там Франк прекрасно сладит и сам. После того, как он превратил кошку Тришу в свою помощницу, выдернуть из другого мира одного пацаненка и одну девочку было вопросом едва на полчашки кофе.

Теперь, зная, куда им нужно, бороздить Изнанку от края до края становилось не обязательным. Можно было сократить путь, как это вечно делала Тварь. Она так и сделала: до первого приёмыша, поселившегося за пределами Чернолеса. А до второго, что жил теперь в семье мастера игрушек, то же самое сделал Слепой. Такие штуки получались у него с каждым разом всё быстрее и чище.

Дальше же — просто поехали, как когда-то, без всякого насилия над пространством, колесами по дороге. Потому что могли. И потому что нынче никуда не приходилось спешить. Заодно высматривая и ещё кого-то из Спящих — занести их могло абсолютно куда угодно.

И нашли — по пути к Синеводску, приютившему Черепа с Ведьмой, но совсем не тех, кого могли ожидать.

* * *

Они спешились в какой-то забытой богами глуши в полторы улицы, просто чтобы размять ноги и покурить. Прогуливаясь, шли неспешно вдоль череды заборов, глухих и не очень. Когда за одним из них — почти условным, хлипким штакетником по колено — заметили Горбача.

Узнать его было сложно. Высокий плечистый малый с отличной осанкой и копной буйных блестящих волос, придавленных шляпой. Вот по шляпе-то, с украшением из крохотных черепков, Тварь его сначала и опознала. Потом уже, подойдя ближе, унюхал знакомый запах Слепой.

— Горбач, — не окликнул и не спросил, а просто вполголоса сказал Слепой, и плечистый малый отвлекся от выстругиваемой дощечки, поднял на них прекрасные добрые черносливины — и последние сомнения рассеялись.

Бывший дирижер Исхода был очень рад их увидеть. С объятиями, подобно Курильщику, не кидался, но затащил во двор и забросал вопросами о домовцах и особенно о недавних своих подопечных. Он сильно привязался к маленьким несмышленышам за время их долгого совместного пути и теперь искренне интересовался их судьбой.

Услышав сухой отчет Слепого, что всё в порядке, немного сник, но снова расцвел, когда Тварь, куда более подробно и живо, расписала ему Сфинксову придумку и как она нравится детям. Откинулся на скамье, набил трубку ароматным табаком, предложил поделиться. Не расстроился, когда гости вежливо отказались, предпочтя сигареты.

На середине рассказа ему на плечо откуда-то сверху спикировала ворона, любовно защелкала клювом у полускрытого волосами уха, чуть не сбив шляпу — и всё окончательно встало на свои места.

— А я вот для музыкантов тружусь, — показал на свои заготовки Горбач сильной, загорелой и пятипалой рукой. — Делаю дудочки и свирели, сейчас вот заказали виолу: впервые взялся, надеюсь, не подведу…

По всему двору виднелись не только деревянные чурбачки и болванки разной степени обработанности, но и несколько каменных статуй, пара — в человеческий рост. Одна из таких изображала грубо, но выразительно и, что главнее, узнаваемо высеченную фигуру: шляпа, неправильный изгиб спины, в поднятых к лицу руках — флейта.

— А это — тоже твое? — с любопытством спросила Тварь, удивленная несвойственным ранее Горбачу приступом самолюбования.

— Не-ет, — смущенно и при этом изумительно мягко улыбнулся добряк. — Это…

— Это моё, — раздался суховатый женский голос с порога, и улыбка обернувшегося Горбача стала шире.

— Трогать при желании можно, не музей, — уточнила Крыса, стоя у задней двери застекленного флигеля в длинном фартуке и вся слегка припорошенная каменной пылью. — А вот от комментариев лучше воздержаться.

Разворачиваясь назад, она поймала взгляд Горбача, и глаза ее на миг потеплели. Но тон остался всё так же сух и неприветлив, когда она через плечо добавила, скрываясь обратно за дверью:

— Хотите — идите в дом, чего во дворе торчите. Только там не убрано.

— Как спросить гостей, не надоели ли им хозяева, — впечатленно прошептала Тварь, сдерживаясь, чтоб не прыснуть в кулак.

— На самом деле она вам обрадовалась, — всё с тем же мягким выражением сказал Горбач. — Иначе б не вышла из мастерской поздороваться. Просто она…

Он замялся, не в силах подобрать необходимые и достаточные слова.

— Крысиная фея, — закончила за него Тварь. — Не злая и не добрая, угу.

Горбач покачал головой, черепушки на шляпе меленько застучали. Выбил трубку о ножку скамейки, снова поднял свой обволакивающий взгляд.

— Она же меня перетащила, — с непередаваемым выражением проговорил он. — Как только закончили с детьми. На эту сторону, целиком.

— То-то я не чую в тебе никакой незавершенности, — хмыкнул Слепой, сбивая щелчком пепел. — Думал — уж не ошибся ли опять, не проморгал ли ещё одного Ходока.

— Это она, — опустил опахала ресниц Горбач. — Маялась потом долго, есть не могла, Вшивая — ну, тварюшка у неё на руке — как сбесилась, кусалась и жглась постоянно.

Он вздохнул, словно воспоминания о тех днях приносили не только боль, но и что-то светлое.

— Я выхаживал, как уж умел. После, когда уже полегчало, спрашивал у неё: мол, зачем? Если от этого ей так плохо. Мне-то, вроде, и без того нормально было.

Забывшись, он снова сунул трубку в рот, со свистом втянул пустоту, поморщился.

— А она сказала: не люблю незаконченных дел.

За мутными от каменной взвеси окнами флигеля раздавался стук молотка по скарпели, прерываемый редким досадливым шипением сквозь зубы.

* * *

До Синеводска в тот раз доехать оказалась не судьба. В одном из прибрежных городков, насквозь провонявших рыбой, они таки обнаружили Спящего.

Ангел, бывший птенец Большой Птицы, и правда спал, притулившись под стенкой странного полуподвального заведения, в котором при ближайшем рассмотрении опозналась ночлежка для бездомных.

Ночлежка подразумевает ночлег, поэтому на день она закрывалась на большой амбарный замок, отмыкавшийся только к ужину. Днем те, кто алкал здесь крова, искали себе пристанище кто во что горазд.

Ангел вот нашел прямо здесь, чтоб потом далеко не возвращаться. Видимо, то ли контингент, то ли интерьер богадельни не располагали к ночному отдыху, поэтому он добирал сейчас, растянувшись на покосившейся лавке у стены.

Да, ногами теперь он пользоваться явно мог, а вот мытьем их, как и всего остального, столь же явно пренебрегал, хотя море тут было рядом. И вообще вид имел потрепанный и несчастный, как у многих беспамятных, потерявшихся внутри и снаружи Прыгунов.

Тварь уже было шагнула к горемычному домовцу поближе, когда ее за запястье остановил Слепой.

— Тссс, не буди его, так будет проще, — прошептал он, и по разом остекленевшим глазам его Тварь поняла, что тот без долгих раздумий отправился сматывать Ангельский клубок.

Вернулись они в одну и ту же секунду. Слепой — с тихим выдохом через нос и легкой гримасой (откаты с каждым разом становились всё легче и быстрее). Ангел — с душераздирающим воплем, подскочив на своей скамейке.

Память обрушилась на него, одновременно вырывая из сна, но он успел прочувствовать тот момент между сном и явью, когда любой звук или вспышка света способны превратиться в полноценную историю под закрытыми веками. Что уж говорить, если это не писк комара или трезвон будильника, а все твои восемнадцать лет одним пушечным ядром вкатываются тебе в голову и в душу.

Потом он долго рыдал, размазывая слёзы по грязным худым щекам. Потом, едва не урча от жадности, жрал добытый для него Тварью из ниоткуда гуляш в картонной миске. Потом встал вопрос, что с ним дальше делать.

— Его птенец, пускай Папа и разбирается, — резонно полагал Слепой, не желая превращать свою веранду в филиал богадельни.

— Да он же до Чернолеса дотопает к послезавтра, — высказывала Тварь возражения не по сути, а насчет частностей. — Ещё потеряется снова, — окидывала она взглядом изможденного парня, блаженно курившего у всё той же стены. Ее сигарету, между прочим.

— Так отведи его по-своему, и вся недолга, — пожимал плечами Слепой.

— Ты посмотри на него, — указывала на живописную картину «клошар на отдыхе» Тварь. — Это же всё-таки границы, а он на ногах едва держится. Лучше бы отвезти…

В результате докурившему Ангелу было предложено два варианта транспортировки: под ручку с малознакомой девицей опасного вида, но зато быстро — или долго и тряско, зато не своими двоими и с привычным домовским вожаком.

«Клошар» выбрал второе, и это было довольно предсказуемо. Когда он забирался позади Слепого на байк — босыми грязнющими ногами на ее подножки, Тварь кривилась, но молчала: благое дело всё-таки, как-никак. Когда же он, умостившись, обвил вожака поперек туловища и притулил ему голову промеж лопаток, волосами касаясь волос, она не выдержала.

— Вернемся — замочу тебя в ванне из керосина, — мрачно пригрозила она Слепому, равнодушно терпевшему все Ангельские закидоны. — Целиком. Мало мне волчьих блох.

— А его?! — возмутился Слепой, поворачивая ключ.

— А его путь Стервятник замачивает!

Припечатала — и исчезла прямо с места, еще до того, как мотоцикл взревел мотором. Если уж она никак не влезала в седло третьей (да и не полезла бы, будь даже это технически выполнимо), то ей ничто теперь не мешает первой добраться до Чернолеса и подождать их там в прохладе Сиамцева кабака.

Что? Да. Кабака братьев Сиамцев, вы не ослышались.

* * *

— Тебе повторить? — спрашивает Стервятник, перегнувшись к ней через стойку.

— Да, пожалуйста! — отвечает Тварь, покручиваясь на высоком круглом стуле. — Только не этого, а того, что было перед. Это, — она поднимает пустой шот с остатками чего-то ярко-зелёного по стенкам и смотрит сквозь него на сочащееся сквозь стеклянную дверь солнце, — слишком крепкое для меня.

— Я думал, для тебя нет ничего невозможного, — улыбается хозяин бара, но улыбка его слегка отдает грустинкой. Он прячет ее, наклоняясь к батарее бутылок.

— Это ты просто не видел моих попыток справиться с плиткой Слепца! — фыркает Тварь, принимая от него новый шот — в этот раз с тёмно-красной жидкостью.

— Где он сам, кстати? — интересуется Большая Птица, глаза его полускрываются под тяжелыми веками.

— Скоро будет. Его вожачество соскучились по охоте, а меня мало привлекает погоня за безответными созданиями. Натешится и заедет за мной, сходим навестить Курильщика. Надеюсь, — Тварь делает крошечный глоток и, покатав напиток во рту, продолжает, — он не пренебрежет душем после своих прогулок.

— Слышал, Эрик собирается на гастроли со своим театром, — подхватывает одну из возможных тем Стервятник. Его руки в это время сноровисто разливают и смешивают что-то в нескольких разных бокалах.

— Потому и хотим зайти, — кивает Тварь. — А то после его до осени не будет в городе.

К стойке с охапкой пустой посуды подходит Ангел, сгружает ее и, прихватив налитое, утаскивает разносить по столам.

— Как он справляется? — делает жест в его сторону Тварь.

Отмытый, причесанный и приодетый Ангел теперь вовсе не напоминает того голодранца с большой дороги, которого недавно доставили Папе в качестве сувенира. Одно только не изменилось: нахальное выражение лица и дерзкая томность в глазищах.

— Хочу выучить из него бармена, чтобы у нас появились хоть какие-то выходные, — со вздохом отвечает Стервятник, хотя вид у него скорее довольный, чем нет.

С Максом они сменяются за стойкой через день. Пока один разливает напитки, другой их готовит в той части дома, что отведена под жилье и где скрывается маленькая, но вполне основательная химическая лаборатория. Так и получается, что выходными у них пока может считаться лишь перемена деятельности.

Зато заведение процветает: вот и сейчас, кроме Твари, за столиками отирается человек шесть — и это невзирая на будний день. Тварь приходит сюда только в смены Стервятника, так как со вторым Сиамцем у них куда меньше тем для задушевного общения. Крайний крутящийся стул у стойки всегда ожидает незанятым, когда бы она ни пришла.

— Считаешь, получится? — с сомнением тянет она, приканчивая свой шот.

— Макс полагает, что нет, — разводит костистыми ладонями Рекс. — Мне же кажется, что харизма в такой профессии — уже половина дела, а ее парню не занимать. Ответственности бы ещё побольше…

Он снова наполняет разномастные посудины соответственно выкрикам из зала, дожидается, пока Ангел унесет и их.

— Скучает он, хоть и не признается… — произносит со вздохом.

— По Дому? Или по Наружности? — приподнимает брови Тварь.

— По Бабочке, — отвечает Стервятник, и в глазах его снова улыбка и снова с грустью.

Тварь понимающе качает головой, закуривает. Бабочку они так пока и не нашли, хотя остальных Спящих отыскали почти всех.

Снаружи слышится приближающийся рокот. Здесь многие ездят на мотоциклах, но этот мотор Тварь узнаёт с первого такта. Она спешно тянется через стойку, держа наотлет руку с зажженной сигаретой, второй пригибает к себе высокого Рекса за шею, скрытую волосами, быстро целует в щёку, соскальзывает со своего насеста и упархивает к дверям.

Возле самого выхода ее догоняет оклик:

— Золотоглазая!

Тварь оборачивается, свет позади вырисовывает ее на фоне стекла темным безлицым абрисом.

— Заглядывай, — говорит Рекс в этот абрис. — Почаще.

* * *

От Курильщика наведались к Рыжей. У неё всё было по-прежнему, и это было неправильно. Она не жаловалась, не заламывала рук, не требовала искать ее запропастившегося принца, но и не соглашалась на то, чтобы вместо него ее перевел кто-то другой. Она была упрямая, Рыжая, и умела ждать.

Выйдя из закусочной, Слепой с Тварью переглянулись. Без слов поняли, что думают об одном и том же, и прямо с порога шагнули в сговорчиво подступивший к самым ступенькам Лес. С намерением не вылезать оттуда, пока блудный принц не найдется.

Что искать надобно именно там, сомнений не вызывало сразу. Где ещё мог застрять истинный человек Леса, у которого под ногами вырастали цветы и травы даже в прозаической (по сравнению) Изнанке. Тем более, если человек он только условно, а там — то ли эльф, то ли дракон, то ли всё сразу и что-то ещё впридачу, поди его разбери.

Забрести пришлось далеко. Тварь в этих местах не бывала ни разу, да и Слепой не то чтобы часто заглядывал. Лес тут был… вовсе не для людей и даже не очень для оборотней. Стволы в десять охватов словно не росли из земли, а создавались вместе с нею же изначально, мох мерцал искрами, точно наэлектризованный или посыпанный пыльцой фей, а любимых черным волком мышей не было в принципе. Кто был — не показывался на глаза, и может, оно и к лучшему.

И вот там-то, в самом потаенном сердце Леса, нашелся Лорд. Он стоял посреди поляны невозможного изумрудного оттенка, окруженный стволами-колоннами, как король свитой. Он и сам казался почти что деревом — так он был неподвижен в своем древнем величии и мощи. Руки, раскинутые в стороны как в попытке то ли взлететь, то ли объять необъятное, оплетали гибкие зеленые побеги. Тварь не стала бы клясться, что они поднимались с земли, а не брали начало из самого Лорда. Золотистые волосы, рассыпанные по плечам, таили всё те же искры, собиравшиеся вокруг чела подобно короне. Безмятежный, бесстрастный и вечный, как само сердце Леса, он был в точности на своем месте, отведенном ему от века.

Только вот таких мест у него было не одно, а несколько, и в одном его очень ждали, неустанно и молча считая часы и дни.

Черный волк снова обменялся взглядами с мантикорой. Надо было решать. Оставлять его так, отдавая должное одной его ипостаси, значило обречь захиреть все прочие. И тот Лорд, кого они знали по Дому, первый же этого бы не простил. Пантерьи глаза прикрылись на вопрос в светящихся волчьих. Она тоже была согласна, что без этого дерева Лесу пока суждено прожить.

Оборотень поднял голову, и под кронами прокатился рык Вожака — низкий и не то чтобы громкий, но который нельзя оставлять без ответа, даже если ты пустил корни, позабыв, как тебя зовут. Одновременно с этим, волк ударил лапой в бок опутанной зеленым статуи — и она полетела наземь, обрывая лианы, в россыпи листьев и искр.

Полетела — и приземлилась уже не такой и не здесь. Удар вышиб эльфийского принца из вековечных дебрей, и упал он уже не на мох, а на спутанное разнотравье, укрывавшее поле насколько хватал глаз.

Над моргающим, словно только разбуженным, Лордом ещё миг нависала здоровенная волчья пасть, но ее тут же сменила знакомая тощая фигура, увенчанная не менее знакомой длинноволосой головой. Только голова была зрячей, а фигура голой, но кто обращает внимание на такие мелочи?..

— Слепой?.. — выдавил Лорд и закашлялся — слишком долго в горле не катались никакие слова. — Что со мной было?

— Ты чересчур углубился в Лес, — не вдаваясь в подробности, проговорил вожак.

— И заодно в себя, — с усмешкой добавила Тварь, выходя из-за его плеча. Стояла ли она там с самого начала или появилась вот только что, Лорд не понял.

— Держи, — сунула она в руки Слепому тряпичный комок. Тот развернул его — и в нем обнаружились джинсы с большими дырами на коленях.

— Сколько я… — совладал наконец с голосом Лорд, но тут же потерял его снова, опасаясь услышать ответ.

— Долго, — возясь с болтами, ответствовал немногословный Слепой.

— Но не слишком, — добавила более милосердная Тварь, опускаясь на корточки и протягивая несчастному принцу открытую пачку. — Она всё ещё ждет тебя.

И, увидев, как тот рванулся, пытаясь одновременно подняться с земли и начать бежать — не зная куда и как далеко, остановила его похлопыванием по плечу:

— И ещё подождет пятнадцать минут. Обещаю.

* * *

— Пока мы искали Лорда в той чащобе, я, кажется, унюхал Бабочку, — сообщил Слепой как бы между делом, когда Лорд, одолжив мотоцикл, умчался.

Тварь искренне надеялась, что экспресс-курс что и где нажимать закрепился достаточно не только в начальной части про «как стартануть со шлейфами», но и в финальной — «как затормозить, не угробив себя и других». Тогда она искренне недоумевала, почему бы Слепому просто не подвезти состайника до Чернолеса, теперь поняла. Имеющий столько лиц и жизней — уж как-нибудь не убьётся, а в той самой «чащобе» вожак нужен кому-то ещё.

Вспомнив шальные Ангельские глаза и Рексово «скучает», она без раздумий согласилась на второй заход, хотя хотелось в ванну и спать.

И уже к ночи в Стервятниковом гнезде оказалось на одного официанта больше. Который всё это время проспал под деревом, не в силах ни вспомнить себя, ни проснуться, и которого тоже теперь предстояло сначала кормить, одевать и учить. Но с этим Птичий Папа уж как-нибудь справится.

— Выучат — смогут хоть носы свои горбатые казать на люди, — с умилением говорила Тварь, наконец добравшись до ванной. — Приставят к делу молодежь и почувствуют себя настоящими воротилами бизнеса, пожинающими плоды, пока кто-то работает на них.

— Они не умеют так, — фыркнул Слепой, сидя на полу у гнутого борта. — Стервятник — так уж точно.

— А зря, — засмеялась Тварь, — всем бы пошло на пользу!

* * *

Двойная прогулка в Лес обернулась двухнедельным отсутствием в Изнанке. За время, пока искали Лорда, успел провалиться Сфинкс. Это обнаружилось, когда утром мимо них проползла машина с Русалкой на месте водителя и детскими мордочками из окон. На вопрос, где их глава семейства, выяснилось вот что.

Спустя дней десять, как оборотней слизнул Лес, к Сфинксу под вечер внезапно нагрянул Седой. С которым тот на радостях и по старой дружбе надрался всклень, и оставалось только радоваться, что никто из его учеников с родными не живет достаточно близко, чтоб услышать, как их степенный воспитатель горланит песни с каким-то шаманом нестройным хором.

Наутро, перед тем как убраться («Пока твоя женушка не погнала отсюда мокрыми тряпками»), Седой как ни в чем не бывало передал Кошаку привет от Черепа вместе с приглашением заезжать и удивлением, что так ещё и не заехал.

Сначала Сфинкса парализовало — и именно этот момент застала Русалка, вышедшая накрывать завтрак на летней террасе. Потом он оттаял, кинулся трясти Седого — что да где. Потом обратил к Русалке ошарашенный и почти умоляющий взгляд.

— Иди, конечно, — без слов угадав его муки, напутствовала подруга. — С неделю я как-нибудь управлюсь с детьми сама.

— С нашими или с садовскими? — уточнил педантичный Сфинкс, хотя ноги его уже готовы были сорваться, как у застоявшегося коня.

— И с теми, и с этими, — с улыбкой уверила Русалка, выталкивая его с крыльца.

Седой, обещавший доставить до Синеморска своими шаманскими тропами в кратчайший срок, благоразумно ожидал поодаль, не встревая в чужие семейные решения. И после, дождавшись, увел Сфинкса Лесом, вознесшимся прямо на их пути.

— Ты что, не сказал ему? — укоризненно покосилась на Слепого Тварь. — За всё это время?

— Да как-то не до того всё было… — сконфуженно пробурчал тот.

— Надеюсь, что дело в этом, а не в том, что ты берег Кошака исключительно для себя, — бормотнула Тварь под нос еле слышно, но бывший слепой, конечно, ее услышал. Но не подал виду, притворившись ещё и глухим.

Ответил другое:

— Зато можно зайти к ним тоже. Заодно перевели бы Лилит.

Лилит — приемная дочка Ведьмы — была единственной из детей по Эту сторону, которая оставалась Спящей. Визиту в Синеводск всё время что-нибудь да мешало: то Ангел, то Лес со своими беспамятными гостями. Зато теперь, почему-то не сомневалась Тварь, они туда доберутся точно.

Кошатница была последней из ненайденных Прыгунов. Было дело, Тварь вообще сомневалась, что ее удастся отыскать. А может, приходила на смену утешительная мысль, ее и искать-то не нужно, раз у нее есть такие замечательные коты. Может, они, как тогда, с Курильщиком, на том Круге, что перестал быть истиной, справились сами.

Но они, конечно, искали, потому что вожак не был бы вожаком, если б остался насчет хотя бы чьей-то судьбы в неведении.

Эти поиски раз завели их в совершеннейшую клоаку мира, как окрестила ее, едва завидев, ко всему, казалось бы, привычная Тварь.

Слепому же почудилось, что он даже узнал те самые мусорные баки, с которых когда-то орал ополоумевший котообразный Прыгун. Впрочем, это легко могли быть другие баки. Они, в общем-то, не отличались особой уникальностью.

Баки стояли вдоль заросших коростой стен — глухих, почти без окон или с маленькими зарешеченными проемами ближе к крышам, уместными больше в подвале или в тюрьме. Дверей тоже было не в изобилии, и все они не вызывали абсолютно никакого желания в них стучаться.

* * *

Стучаться и не пришлось. Возле той двери, где Слепой очень знакомо замер, напружинившись, как поймавший след зверь, окно имелось. Оно, правда, было забито фанерой сверху донизу, но сделано это было, как и всё в этом райском месте, тяп-ляп, так что между листами светилась щель толщиной в полпальца. Не сговариваясь, они оба прильнули к импровизированному глазку, один выше, другая ниже.

За щелью была видна комната. Полуподвальная, с низким почти черным потолком, отчего казалась куда меньше, чем вправду была. Заставленная коробками и ящиками с непонятным содержимым. Воздух, сочащийся изнутри, остро и тошнотворно тянул сивухой.

В центре, ближе к окну и единственному источнику света в виде голой потолочной лампы, располагался стол, за которым сидели трое. Здоровые потасканные громилы, на глазок разливавшие что-то из большой залапанной бутыли по склянкам поменьше, кривовато лепя на каждую этикетки.

Все они выглядели на редкость несимпатично и все они были не теми, кого искали. Уж не подвело ли вожака безотказное раньше чутье на бывших домовцев?

Но тут один из громил, тот, что сидел ближе всех спиной к окну, крикнул куда-то в глубину помещения:

— Эй, Мышь! Поди сюда! Я кому говорю: Мышь!

И из-за ящиков показалась бледная худая фигура с почти бесцветными — настолько они были светлы — волосами, свисающими неопрятными космами на плечи слишком короткого, бесцветного же балахона, из-под которого виднелись тонкие ноги в синяках.

Тварь не встречалась с Кошатницей в Доме — та была нелюдима вдобавок к тому, что малоподвижна. Слепой не видел ее, кроме как в чужих снах. Но кто перед ними, сразу стало предельно ясно.

Тот, что назвал ее Мышью, схватил девушку за руку, рывком бросил к себе на колени. Та безвольной куклой сложилась, скорее не сев, а упав. Волосатая пятерня грубо сжалась на хрупком теле, скомкав бесформенную хламиду. Откуда-то из угла, невидимого сквозь амбразуру, раздался заунывный, полный бессильной ярости кошачий вой.

Наблюдавшие у окна перебросились взглядами — просто для координации действий, а не для обмена мнениями.

Ты левого, я правого, обозначила Тварь жестом и обернулась Тварью. Собралась в лоснящийся черный комок и, распрямившись, вышибла в прыжке хлипкий фанерный занавес. Третий громила, видимо, доставался тому, кто первый успеет.

Слепой сгруппировался и кубарем влетел вслед за ней.

* * *

Ему ещё не приходилось драться в Изнанке. Это в Доме он мог, находясь ни там и ни здесь, двигаться молниеносно быстро, призывая на помощь не только глаза, но и время Той стороны. Теперь сторона имелась лишь эта, а быть волком где-нибудь, кроме Леса, ему так и не удавалось.

До этого дня. Потому что, когда припекло, оказалось, что сторон всё ещё больше — неизмеримо больше, выбирай и хватай любую! — но ему нужна была сейчас лишь одна.

Приземлился из кувырка уже волк. Непроглядного цвета ночи, оскаленный и ростом выше стола. Оказалось, что мужская шея хрустит на зубах ничуть не хуже мышей.

Девушка, сброшенная с коленей в запоздалой и безуспешной попытке защититься, кулем упала на пол и так и осталась там, не шевелясь. Пока что это было только на руку — или на лапу, любую на выбор из шести.

Тварь в это время располосовала ещё одного, что сидел с торца, от горла до паха, и тот свалился, не успев даже завопить.

Третьего, самого дальнего, вскочившего с опрокинувшейся табуретки, ударили волчья лапа и скорпионий шип — одновременно с двух сторон. Всё заняло от силы пару ударов сердца.

Спустя ещё пару над девушкой на полу склонились уже две темноволосые головы. Кошатница лежала в глубоком обмороке. Из угла, из тесной, вонючей, запертой накрепко клетки на нескончаемой неистовой ноте орал кот. Один.

* * *

Приводить в себя решено было уже не здесь. Извлеченный из плена кот был, по-видимому, с этим согласен, так как не пытался ни тереться об хозяйку, ни тыкаться носом и никак иначе ее теребить. Просто чуть с расстояния обнюхал руку и уселся возле неё — ждать, что дальше.

Дальше предсказуемо был Лес, пришедший по общему зову прямо сюда, в залитую кровью и паршивой спиртягой комнату и подменивший ее собой. Теперь, лежа на мягком темном мху, а не на полу, Кошатница казалась не такой до синевы бледной, хотя должно бы, по идее, наоборот. Может быть, Лес тоже чуял, что здесь нужна его помощь, и врачевал, как мог, если не душу, то тело.

С душой же тоже нужно было заканчивать, и когда Слепой было уже собрался, Тварь остановила его, цапнув за руку.

— Нет. На этот раз пойду я.

И что-то такое прозвучало в ее голосе, что он не стал ни спорить, ни возражать.

Но вместо того, чтобы ухватиться за нить, Тварь взяла и исчезла — и появилась вскоре с охапкой каких-то вещей.

— Нужно ее переодеть, а то проснется — в этом… — сказала она уже нормальным, обычным своим тоном. — И тебя заодно, нечего голой задницей пугать несчастных девиц.

Стоит признать, об этом Слепой подумал бы в последнюю очередь. Рубашка Кошатницы — или что это там на ней — была одеждой, какой одеждой — вопрос уже несущественный. Нашивали и похуже, было б о чем переживать.

То, что впервые отозвавшийся не в Лесу волк вернул его, как обычно, без единой нитки, он вообще отобразил только теперь. Мельком подосадовал — если уж он теперь оборотень где захочет, почему же не может сохранить на себе штаны, как Тварь? Но после решил, что дело тут в тренировке, а пока задницу всё же приодел в то, что дали.

Эллиэ тем временем стаскивала с Кошатницы ее саван через плечи и ноги, когда он сунулся было помочь, шикнула: «Отвернись!». Глупости, что необычного может быть в банальном голом теле? Но пререкаться Слепой не стал, как, впрочем, и отворачиваться — просто уставился в небо между деревьями, пока шорох тряпья не прекратился.

Теперь она выглядела иначе — не такой изнуренной и вообще почти что нормальной в тонком джинсовом платье ниже колен. Казалось, она спокойно спит, разметав по мшистой подстилке белые волосы. Кот одобрительно пофыркивал рядом, трогая лапкой далеко отлетевшую прядь.

— Всё, я пошла, — объявила Тварь, хотя обычно не докладывалась о таком. И брови опять нахмурила к переносице.

* * *

Нитка моталась быстро и ровно, как всегда. От девочки-обрубка на койке к девочке без памяти в Лесу. Сколько ей там? Семнадцать? Восемнадцать? Чуть больше? Всего пара витков — а дальше всё, что хранит в себе нитка, останется с девочкой навсегда. Не вытравится, не изгладится, разве что присыплется песком и золой поверх.

Эллиэ остановилась, клубок в ее пальцах замер, не завершившись совсем чуть-чуть. Потом она, точно на что-то решившись, рванула тонкую серебристую струнку — раз и ещё раз, у самого спящего тела и там, где сжималась ее рука.

Быстро, пока трепетание не погасло, срастила оба обрывка, будто и не было никогда между ними никакого ещё куска. Будто и не было ничего между тем, как мелодия Горбача поманила безногую девушку прочь из Дома обещанием сказочной жизни — и тем, что ее глаза открываются сейчас в Лесу.

* * *

— Ох, — села во мху Кошатница, прижимая руку ко лбу. — Это ты, Слепой? Такое чувство, что на мне черти плясали.

— Дорога порой оказывается сложной, — Эллиэ встряла раньше его ответа.

Кошатница посмотрела на нее темными глубокими глазами, скептически усмехнулась — по прежнему только Слепому, обхватила кота, забравшегося к ней на колени:

— Это и есть твоя знаменитая подружка? О которой весь Дом гудел по весне?

— Не «подружка», Кошатница, — ровно остановил ее Слепой. — Неверное слово.

— Не «Кошатница», Бледный, — в тон ему откликнулась девушка. — Неверное слово. Кошатница осталась в Доме. Теперь просто Кэт*.

Она огляделась, словно ожидая, что из-за деревьев выберутся двое других котов, так и не увидела их и спросила:

— А где остальные?

— Может, задержались в пути, — снова влезла поперед вожака Тварь. — Коты порой возвращаются спустя месяцы.

Да, Кошатница, то есть Кэт, умела смотреть глазами своих котов и по ту, и по эту сторону. Но глаза эти показывали ей настоящее. Прошлое же она не увидит ни в одних самых зорких глазах. Прошлое, которого теперь для неё нет.

* * *

Пока Кэт наглаживала своего любимца — для этого у неё теперь были целых две послушные руки! — в стороне обсуждалось, что теперь делать дальше. По большей части — молча, потому что вариантов как таковых было не очень много.

Курильщик с театром всё ещё на гастролях, Сфинксу хватает подопечных и без того, к себе — не самый удачный выбор. Вот и выходило, что все дороги, как ни крути, снова вели к Сиамцам. Места у них в достатке, и пропасть не дадут. Одного слова оказалось достаточно, чтобы решение было утверждено.

* * *

Через Лес шли медленно, потому что Кэт не могла всё натрогаться и находиться, млея от полноты ощущений. Слепой, дав ей вместе с котом оторваться немного вперед, воспользовался моментом и спросил у Твари о том, что почуял, но что никак не хотело обходиться без слов:

— Ты что-то сделала иначе?

— Самую малость, — дернув плечом, ответила она.

— Зачем?

— Потому что ей не нужно этого помнить, — сердито буркнула Тварь.

— Это опыт, — не согласился Слепой. — Жива, цела и ладно.

— Спроси об этом у Сфинкса, которому «опыт» отбил охоту к Изнанке на долгие годы.

— Он был ребенком.

— А она — девушкой. Ты парень, тебе не понять.

* * *

Была уже совсем ночь, когда домик Сиамцев вынырнул на смену Лесу. Кабак уже не работал, но в кухне теплился свет: кто-то из братьев, а то и оба по обыкновению полуночничали. Вот и славно: не придется никого будить.

— Рекс, открой! — поскреблась тихонько у двери Тварь.

Но открыл Макс. Удивленно (хотя не очень: вожака не впервые приносило в неурочное время с «подарками») окинул взглядом Слепого и Тварь, остановился на бледном узком лице с огромными темными, как одна из их фирменных настоек, глазами, на платиновых волосах, оттенявших и углублявших эту мягкую тьму, на прозрачных ключицах в джинсовом квадратном вырезе… И понял, что пропал.

* * *

— Э-э-э, ну-у… всё? — протянула неверяще Тварь, когда двери за ними закрылись, оставляя обитателей дома проживать свои жизни без лишних глаз. — Все?..

В это почти не верилось. Столько времени, столько поисков, столько встреч — и вот, всё. Там, в далекой Наружности, не осталось Спящих. Здесь — не осталось беспамятных Прыгунов, зависших напополам между мирами. Во всяком случае, из тех, за кого ответственность нёс бывший Хозяин Дома.

— Кажется, всё, — подтвердил Слепой, усмехаясь в небо.

— Это надо перекурить! — Тварь захлопала себя по карманам, разочарованно прошипела: — Массаракш!

Чем это она таким ругается, Слепой не разобрал, но что ругается — сомнений не было. Значит, сегодняшние потери не ограничились его облачением. Мелочь, а счет выравнивается.

Он решил уравнять его до конца прежде, чем она успеет сунуть руку в никуда и извлечь оттуда новую пачку.

Сунул сам — под майку, чтобы не видеть. Почувствовал, как она занемела, точно перестав быть частью его. А когда вытащил, в ней была сигарета. Та самая, с коричневым фильтром и запахом вишни.

Протянул ей, она, восхищенно стрельнув глазами, взяла.

— Видишь, — сказал он ровно, но губы тянуло в стороны от улыбки, — я всё-таки сдал экстерном программу за пятый класс.

Смех ее скакнул по брусчатке и канул среди бархатной теплой ночи.

— Я в тебе никогда не сомневалась!

_____________________

* игра слов: по-английски Cat Lady и просто Кэт, что и кошка Cat и имя Kat. Нигде в каноне не утверждается, что Дом находился в англоязычной стране, насчет его хотя бы примерного расположения разворачиваются в интернетах целые теории (с некоторыми мы, по определенном рассуждении, согласны). Но в том, что воспитанники как минимум хорошо этот язык знали, сомнений особых нет (опять же, разбирая по косточкам канон). Так что каламбур вполне доступен Кошатнице.

* * *

Эллиэ проснулась от чувства, что рядом тоже не спят. Приподнялась на локте — и точно: Слепой лежал на спине, задумчиво уставившись в потолок. Ощутив её движение, перекатил к ней голову.

— Скоро Самая Длинная, — отметил как что-то будничное, но что стоило бы не обойти вниманием.

— А здесь они тоже есть? — сонно удивилась Тварь.

— Не такие, как в Доме. Другие, — ответил он, снова принявшись изучать потолочные доски. — Но есть. Думаю, они везде есть для тех, кто может их слышать.

Помолчав так долго, что она едва снова не задремала, добавил, и в этот раз в тоне звучала как будто не полная уверенность.

— Надо бы всех собрать. Как раньше.

— Где? — окончательно просыпаясь, спросила Тварь.

— У Ральфа, естественно. Это же тоже Дом. Пусть у них будет место, о котором они будут знать, что оно — для них всех. Хотя бы иногда.

Тварь понимала, зачем это. Как понимала, и зачем это именно сейчас. С момента Исхода в Изнанке прошел год с лишком. Прошлая Самая Длинная, если она и была, канула в водовороте неотложных и бесконечных дел. Чересчур многие тогда ещё были не на своём месте.

Теперь же — самое время устроить этакую изнаночную «встречу выпускников», чтобы те, кто сумел уйти, не остались по одиночке в бесконечных изменчивых просторах.

Это последнее, что мог и должен был сделать для них Вожак — подарить им традицию, которыми так изобиловал Дом. Перед тем, как закрыть эту дверь, чтобы открыть другую.

* * *

Пригласить Красного Дракона из далеких далей предстояло, конечно, Твари. Но Слепого она позвала с собой — и он сразу же согласился. И запомнил этот маршрут и эти границы тоже — в гербарий к тем, что уже имелись.

Островок был совсем небольшим, скалистым и пустоватым, но не голым. На одной его стороне возвышался аккуратный каменный домик, цветом стен сливаясь с валунами вокруг. С трёх сторон его окружал маленький садик, оживлявший веселой зеленью и цветами не пестрящий обилием красок пейзаж. С четвертой стороны была дверь, и из этой двери вышла Химера, заслышав сдвоенные шаги по хрусткому гравию снаружи.

— А, это вы, — только и сказала она, нимало не удивившись. — Проходите, обед почти готов, но Мака нет.

Она выглядела повзрослевшей, уверенной и спокойной. Наверное, так и должно смотреться тихое, не экстатическое счастье, когда оно постоянно, а не вспышками на разрыв.

— А где он? — полюбопытствовала Тварь, не спеша заходить, но с интересом заглядывая через плечо хозяйки в нутро дома. Белые стены, сушеные травы вениками с потолка, большая печь, чистые яркие циновки.

— Летает, — вроде бы впроброс, но с затаенной нежностью ответствовала Химера. — Как налетается — будет обратно.

Она вскинула голову, прислушиваясь, приставила руку к глазам козырьком. В ту же секунду и в ту же сторону, как по нитке, обернулся Слепой. Тварь пока ничего не слышала, да и увидела не сразу.

Мощные крылья буквально пожирали расстояние — вроде неспешно, но с каждым взмахом всё ближе и ближе. Теперь не увидеть и не услышать его можно было разве что зарывшись глубоко в землю. Но и та задрожала, когда крылья забили прямо уже над ней, а четыре ноги одна за другой плавно, но тяжко опустились и врылись на пядь когтями.

Камушки заскрипели и покатились, Красный Дракон сложил перепонки, тотчас съёжившись втрое, но всё равно оказался огромным — куда внушительней того, что прощался с Тварью не так давно на высоком обрыве.

Длинная шея склонилась, и перед ногами Химеры легла баранья туша с крутыми рогами и густым, завитым колечками руном. А через секунду рядом стоял уже Мак — всё такой же, застенчивый и конопатый, с буйными русо-рыжими волосами и солнечными крапинками в глазах. Он радостно улыбнулся и шагнул навстречу старым знакомым.

Слепой подал руку — и бывший ангел в ответ протянул свою, не пряча и не таясь. Тварь обняла его за плечи. Уже отпуская, шепнула с улыбкой:

— Хороший улов!

Уже-не-дракон смущенно покосился на рогатую добычу за свой спиной.

— Будь я как сейчас, даже пальцем его бы не сумел тронуть…

— Не оправдывайся, у всех у нас своя природа и своя судьба, — прервала его Тварь, и улыбка ее стала шире. — Некоторые вон и мышей едят… — она указала смеющимися глазами вбок, на Слепого.

Тот как раз счел нужным внести свою лепту:

— Дом опять собирает своих, Мак.

Македонский кивнул, взволнованно и серьезно:

— Я чувствовал что-то такое с недавних пор. Как будто что-то готовится и вот-вот случится.

Он оглянулся на Химеру, та подошла и встала рядом, продев свою руку под его локоть и прижавшись вдоль всего бока.

— Мы придем, — сказала она, и Красный Дракон снова согласно склонил голову.

* * *

Они думали прийти пораньше: если не первыми — то одними из. А в итоге, когда Ральф провел их в обширный полупустой холл, занимавший большую часть первого этажа, там уже обнаружился Курильщик и Красавица с Куклой: театралы, не отличаясь пунктуальностью, предпочли явиться заранее.

Кроме того, с горы диванных подушек, наваленных прямо на пол, радостно скалился неунывающий Табаки, абсолютно не изменившийся с последней встречи в Доме. Только на голове у него было намотано что-то наподобие драной чалмы поверх нечесаных кудрявых волос.

— Свистать всех наверх! — проорал он, пытаясь от избытка чувств жонглировать яблоками. Яблоки разлетелись в стороны, одно из них — под ноги Слепому. — Поприветствуем бесстрашного Вожака!

— Какой я тебе уже вожак, Шакал, — попробовал остановить его вышепоименованный, подбирая фрукт и кидая его в направлении подушечного трона.

— Самый что ни на есть, — и не подумал отступаться тот, ловко ловя краснобокий снаряд. — Это, знаешь ли, должность бессменная, пока стоит Дом!

С этими словами маленький балагур, явно знающий о бессменных должностях больше других, обвел лапкой с зажатым яблоком окружавшие их стены и потолок.

— Между прочим, меня тоже никто сменять не обещал, — со значением вклинился Ральф от плиты, на которой томилась целая кастрюля кофе.

Тварь огляделась в поисках легендарной Крестной, доставившей в прошлом столько неприятностей. Та нашлась в дальнем углу возле лестницы на второй этаж, занятая очень важным делом: собиранием замка из деревянных кубиков.

Почувствовав, что на неё смотрят, девчонка одарила интересующуюся мрачным тяжелым взглядом, а потом скорчила рожу и метнула кубик в сторону Твари. Не попала, точнее попала, да не туда. Красавица потер ушибленный затылок и, обернувшись, погрозил хулиганке пальцем. Та в ответ высунула язык.

— Мне кажется, или она подросла? — с сомнением протянул Слепой, не сильно разбиравшийся в детях. Вроде бы, когда он вёз ее перед собой на байке с год назад, девчонка была помельче. Хоть и не сильно.

— Кристи, не балуй! — прикрикнул на подопечную Ральф, получил аналогичную гримасу и ответил уже Слепому. — Не знаю, я же ее каждый день вижу. Так оно как-то незаметно.

— Точно выросла, — с порога включился в обсуждение как раз вошедший Горбач. Тварь, пропустившая стук двери, вздрогнула от неожиданности, Слепой, расслышавший не только дверь, но и грохот грузовика от самого начала улицы — нет.

— Меньше, чем должна бы за это время, — оценивающе прикинул на глазок Горбач, — но всё-таки.

Ему сразу поверили: во-первых, кому ещё и разбираться в детях, как не Гаммельнскому Крысолову, а во-вторых — он из всех присутствующих водил с бывшей Крестной самое тесное, хоть и малоприятное знакомство. Кроме Ральфа, конечно, но он, как уже выяснилось, был не в счет.

— Очень радует, — приподнял густые брови последний, помешивая в кастрюле. — Значит, хотя бы эта обязанность со мной, в теории, не навсегда.

Горбач по кругу пошел здороваться со всеми, немного дичащаяся Крыса вдоль стенки прошмыгнула на одну из незанятых подушек и кинула вторую рядом: заняла место. Она чувствовала себя неуютно в окружении чужой стаи, пусть уже и бывшей.

Полегчало ей, когда пожаловали Лесные жители.

Лорд был великолепен, как, впрочем, и всегда, что в лохмотьях, что в лианах. Рыжая… тоже. Светиться они не светились, во всяком случае, Тварь не поручилась бы за это, но ощущение, что в комнате прибавилось источников света — мягкого, зеленоватого, разогнавшего глубже по углам тени — присутствовало.

Рыжая очень обрадовалась Крысе. Остальным, впрочем, тоже, но когдатошней соседке — в особенности.

* * *

А вот кто без сомнения вырос — так это Толстый. Который был совершенно не толстый, а просто щекастый, головастый и очень симпатичный карапуз лет двух. Когда он улыбался каждому по очереди и всем вместе, на щеках у него получались очаровательные ямочки.

Завидев потенциальную компанию, он без раздумий двинулся к Крестной и кубикам, тут же получил одним из них по рукам, собрался было заплакать, но передумал. Вместо этого полез в кармашек на своем комбинезончике, выудил шоколадную конфету в слегка помятой обертке и протянул драчунье.

Та поначалу вскинулась, смерила малолетку презрительным взглядом, а потом осторожно протянула руку и взяла, каждый миг ожидая подвоха. Ведь не могут же тебя угощать конфетами в ответ на намеренное свинство? Но подвоха так и не случилось, а конфета оказалась вкусной.

Кастрюли кофе предсказуемо не хватило. Радушный (хотя по виду и не скажешь) хозяин принялся варганить вторую, но тут подоспели другие напитки, и градус встречи явственно повысился.

Напитки, разумеется, явились не сами собой, а в комплекте с владельцами бара, официантами бара, Кэт и ещё Валетом, заблаговременно заскочившим к ним, чтобы поехать всем разом.

Как они упихались в скромный пикапчик Сиамцев, осталось тайной. В общей шумихе встречи Тварь, пробормотавшую в этом контексте что-то про игру на баяне, расслышал только Слепой, но, по обыкновению, не стал переспрашивать.

* * *

Ночь за стенами дома — или всё-таки Дома — сгустилась окончательно, налившись мощью и густотой. Но никого не пугала, не шептала на уши, не скреблась за стенами потаенными шорохами.

Просто пришла, как нагулявшаяся кошка, ожидая ласки и блюдечка молока. Прильнула к окнам, обняла крышу, расстелилась вокруг, притаилась кусочками тьмы по углам, желая послушать, наполниться смехом и разговорами, обещая остаться очень и очень надолго. До тех самых пор, пока в ней здесь будет нужда.

Среди этой ночи явились припозднившиеся Сфинкс с Русалкой.

— Извините за опоздание, укладывали мелких спать, — повинился Кошак.

Дети сегодня остались ночевать у соседа. Он согласился на это удивительно легко, выставив лишь условие, чтоб родители сами растолкали их по постелям, а потом уж вольны катиться, куда хотят.

— Знали бы, что тут и другие будут, прихватили бы с собой, — сокрушался воспитатель, глядя, как Толстый с Крестной перетягивают друг у друга какую-то деталь — молча и сосредоточенно, но больше не ссорясь.

— Как же без Толстого, — откликнулась из-под стены Рыжая, и по залу ощутимо повеяло Лесом. — Он же часть стаи.

* * *

Тварь посматривала на входную дверь с беспокойством. Все уже собрались, комната, до того казавшаяся почти огромной, стала как будто меньше, уютнее, не плотно, но основательно заполненная народом.

Где-то смеялись — негромко, легко, для своих. Где-то звенели стаканами, поднимая очередной тост за что-то забавное и невнятное. Со стороны Валета неслись гитарные переборы, Рыжая тихо, почти без слов, одним приглушенным голосом подпевала.

«Ну-ка дай сюда, раз не умеешь», — раздалось сварливое Крысино, и гитара, перекочевав из рук в руки, зазвучала иначе — резче и звонче.

Всё бы было прекрасно, только где же Красный Дракон? Почему Македонский не пришел? Неужели он так и не решился вновь предстать перед стаей, помнившей его другим? Вдруг побоялся неприятия или непонимания?

Словно услышав ее раздумья, сверху, с подушек, к ней свесился Табаки — да так, что чуть не упал.

— Прислушайся, золотоглазая, — озорно ухмыляясь, проговорил он. — Я слышу, как хлопают большие крылья.

Тварь честно прислушалась, но ничего, кроме разноголосого гула не выслушала. Пока дверь не скрипнула и на пороге не появились они. Дракон и принцесса, смущенный рыжеватый парень и хрупкая девушка ему по плечо.

— Мы же не всё пропустили, да? — с неловкой улыбкой спросил первый. — Простите, я слегка не рассчитал по времени…

— По которому из? — ревниво вскинул чалму Хранитель времени, пока Химера, подталкивая Мака с порога, шипела под нос:

— Я же говорила!.. — сконфуженно, но не зло.

* * *

И ночь стала полной — до краев и даже немного через. Эллиэ позволила себе расслабиться, протянула стакан под оделяющую руку с бутылью и кольцами. Там давно предлагали, но она не соглашалась, пока ждала.

Она посмотрела на Слепого: вожак, кажется, тоже доволен, сидит, откинувшись, полуприкрыв глаза, впитывает такой знакомый и вместе с тем приобретший другие оттенки гомон. Пальцы его, забывшись, что-то чертят на досках пола, будто рисуя не видимый никому узор. Потом ползут в сторону, находят ее ладонь, опирающуюся об пол, обхватывают, оплетают, ловят чуткими кончиками тикающий под кожей пульс.

— Скажи, когда будет пора, — наклоняясь к нему, говорит Эллиэ в длинные волосы.

— Когда захочешь, — так же тихо, не открывая глаз отвечает он.

— Это твой день, а вернее ночь, — мягко возражает она. — Ночь, когда отданы все долги и Вожак позволяет себе свободу. Хочешь — останемся здесь до конца. Или уйдем, когда скажешь.

— Тогда сейчас, — слегка приподнимает он веки. Под ними поблескивают два болотные огонька.

— Праздник ещё не кончился, — припоминает она ему другой праздник и другой уход.

— Пусть он останется так, — огоньки разгораются ярче. — Одним незаконченным делом.

— Заметь, в этот раз босиком не я, — усмехается Эллиэ в сторону тонких бледных ступней.

— И не только в этот, — хмыкает он.

А потом в том углу, где сидели Вожак и его Волчья пара не остается никого. Замечает это пока только Сфинкс, и в его улыбке понимание и ожидание будущей встречи. Когда-нибудь, где-нибудь.

Он знает теперь: Дом никогда не был зданием. Только лишь способом не терять друг друга, даже когда дороги расходятся с обещанием снова сойтись.

* * *

— Куда ты хочешь отправиться? Какую дверь отворишь первой?

Вокруг них ночь, мягкая, как кошачья лапа. Где-то неподалеку приглашающе шелестит Лес, но путь их сегодня лежит не туда.

— Пожалуй, выберу наугад. В конце концов, если не понравится, мы всегда можем вернуться.

Там, где они стоят, нет никакой двери — ни одной, ни многих. Дверь — не более чем условность, просто слово, называющее то, что иначе назвать нельзя. Двери нет, но она открывается, без замков, без петель, без рамы. И за нею — что-то совсем другое, одно из множества, выбранное наугад.

Он шагает первый, не отпуская ее руки. Она — мигом позже, тут же выравниваясь плечом к плечу.

И теперь — КОНЕЦ