Второе дыхание (джен)

* * *

Антикварный магазин «У Эйбрахама». Вечер.

За окнами давно стемнело, и лишь редкие фонари разгоняли тьму на пустынной улице. Внутри магазина было тепло и тихо — только мерное тиканье напольных часов нарушало молчание. Лампы с абажурами из цветного стекла отбрасывали на стены янтарные круги, заставляя пылинки танцевать в лучах света.

Джо Мартинес стояла у прилавка и смотрела на две вещи, которые держала в руках. Старые карманные часы с почти стёршейся гравировкой «H.M. 1814» — те самые, которые она нашла в вагоне метро после взрыва, которые лично передала напарнику после поднятия затонувшего такси, которые нашла в туннеле совсем недавно, анализ пятнышка на которых даёт уверенное совпадение с анализом крови Генри. И пожелтевшая фотография, датированная 1955 годом: на ней молодая женщина в длинном платье, а рядом с ней — мужчина, чьё лицо было до боли знакомо. То же самое лицо, которое она видела каждый день в морге. Те же глаза, тот же изгиб губ. Генри Морган не изменился ни на день.

Джо перевела взгляд на самого Генри. Он стоял у высокого окна, повернувшись к ней спиной. Его плечи были напряжены, руки сжаты в карманах брюк. Он молчал уже несколько минут, и это молчание давило сильнее любых слов.

— Я хочу услышать это от тебя, Генри, — сказала Джо, и голос её звучал тихо, но твёрдо. — Никаких больше притч, никаких отсылок к Шекспиру. Просто ответь мне: кто ты?

Генри медленно повернулся. В полумраке его лицо казалось бледнее обычного, но глаза смотрели прямо на неё с той спокойной усталостью, которую она так часто замечала, но никогда не понимала до конца.

— Я отвечу, — сказал он. — Но ты не поверишь.

— Дай мне шанс.

Он перевёл взгляд на Абрахама, который сидел в старом кожаном кресле в углу. Тот наблюдал за ними с выражением, в котором смешались тревога и спокойствие. Он кивнул, и его голос прозвучал негромко, но отчётливо:

— Расскажи ей.

Джо перевела взгляд с одного на другого. Она знала Абрахама как старого друга семьи, как человека, который помогал Генри вести дела и заменял ему отца. И вдруг она поняла, что в его голосе звучало разрешение. Будто он ждал этого момента много лет.

— Ты права, Джо, — начал Генри, делая шаг вперёд. — Это не часы моего отца. Моим отцом был Джон Морган, торговец шерстью в Лондоне, затем владелец судоходной компании. Он умер в 1805 году, когда мне было двадцать шесть. А эти часы я купил себе сам в 1814-м — за месяц до того, как впервые умер.

Джо почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Она хотела рассмеяться, но слова застряли в горле.

— Первой смерти? — переспросила она с кривой усмешкой. — Звучит как начало плохого анекдота.

— Я бы хотел, чтобы это был анекдот, — сказал Генри. — Но нет. Я родился в 1779 году в Лондоне. Изучал медицину. Всю жизнь я думал, что мы перевозим обычные товары, верил отцу и придерживался его принципов в жизни, — продолжил Генри. — Но однажды я узнал, что компания Морганов одна из наиболее крупных поставщиков "живого товара" по всему миру. Я не смог этого принять, решил проверить слухи и попытаться сделать хоть что-то. В 1814 году я служил врачом на корабле, который принадлежал моей семье, ночью спустился в трюм и обнаружил, что мы перевозим рабов. Сотни живых людей в цепях. Я пришёл в ярость. Попытался освободить их, но обстоятельства сложились иначе: меня застрелили, а тело сбросили за борт в океан. Я утонул. Это была моя первая смерть.

Он сделал паузу, давая ей время осознать услышанное. Джо молчала, не зная, что ответить.

— А потом я открыл глаза, — продолжил Генри. — Я лежал на пустынном берегу. Мокрый, живой, без единой тряпки на теле. Сначала подумал, что меня выбросило волной, но всё, что осталось от прямого попадания в сердце, лишь заживший уродливый шрам. Я вернулся в Лондон, к своей жене Норе. Я пытался объяснить ей, что со мной случилось. Она не поверила. Она решила, что я сошёл с ума.

Джо смотрела на него, чувствуя, как холод пробегает по спине.

— Нора обратилась к врачам, — голос Генри стал глуше, почти шёпотом. — Меня поместили в психиатрическую лечебницу Черинг-Кросс. Я пытался доказать, что я нормальный. Я умолял её. А она сказала, что просто хочет, чтобы я выздоровел. Она предала меня, Джо. Человек, которому я доверил свой самый страшный секрет, запер меня в психушке.

Он замолчал, и в комнате повисла тяжёлая тишина. Джо сжала часы так сильно, что побелели костяшки.

— Ты говоришь, что умирал десятки раз, — наконец произнесла она. — Как можно к этому привыкнуть?

— Никак, — ответил Генри. — Каждая смерть — как первая. Боль, тьма, а потом вода. Ужас не уходит. Просто перестаёшь его показывать.

Он сделал паузу и посмотрел на неё с той же спокойной решимостью.

— Но ты, Джо, ты всегда была рядом. Ты видела это своими глазами, но не придавала значения. Помнишь крушение поезда в метро? В первой нашей с тобой встрече? Ты видела меня в том вагоне. Ты знала, что я должен был погибнуть. А потом я стоял перед тобой как ни в чём не бывало. Ты списала это на ошибку в отчётах — но тогда ты уже знала, что что-то не так.

Джо вздрогнула. Она помнила тот день. Помнила, как смотрела на список погибших и не находила его имени.

— Тот прыжок с моста в Бруклине, — продолжал Генри. — Ты думала, я просто сорвиголова. Но я разбился насмерть, Джо. Я чувствовал, как ломаются кости, когда ударился о воду. А потом я открыл глаза в Гудзоне.

Она перевела дыхание. Воспоминания нахлынули — она действительно тогда удивлялась, как он остался жив после такого падения.

— А когда меня били током в том подвале у садиста? — Генри слегка усмехнулся, но улыбка была горькой. — Ты видела шрамы на моей груди после того дела. Ты спросила, откуда они. Я солгал тебе. Правда в том, что я не умер тогда. Я был на волосок от смерти — но меня спасли до того, как ток остановил моё сердце. И эти шрамы остались. Они не исчезли, потому что я выжил. А когда я умираю по-настоящему... я появляюсь в воде, чистый, без единого следа. Это и есть главное отличие.

Джо смотрела на него, вспоминая те шрамы, которые видела, когда он переодевался в участке. Тогда она решила не задавать вопросов. Теперь она понимала — он говорил правду.

— И наконец, — Генри указал на часы в её руках, — ты нашла их в туннеле после того, как Адам выстрелил в меня. Ты думала, я погиб. Ты держала их в руках и не знала, что я уже стоял мокрый на берегу реки, пытаясь понять, как мне теперь объяснить тебе всё это.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинец. Джо смотрела на него, пытаясь найти в его глазах хотя бы намёк на шутку. Но он не улыбался. Он говорил так, будто читал лекцию о чём-то давно известном.

— Ты серьёзно? — спросила она, и голос её дрогнул. — Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты — бессмертный?

— Я хочу, чтобы ты выслушала, — ответил Генри. — А дальше — решай сама.

Джо повернулась к Абрахаму:

— И ты это покупаешь? Ты знаешь эту... сказку?

Абрахам поднялся из кресла, опираясь на трость. Его старое лицо было серьёзным, но в глазах светилась та же любовь и усталость, что и у Генри.

— Я знаю эту правду, детектив, — сказал он. — Потому что я — его сын. Абигейл, женщина на фотографии, была моей матерью. Мне восемьдесят два года. А моему отцу — двести сорок с лишним. И он не постарел ни на день.

Джо отступила на шаг, словно стена, за которую она пряталась, дала трещину. Её рука сама потянулась к телефону в кармане — не чтобы позвонить, а просто чтобы найти опору.

— Это невозможно, — сказала она. — Вы... вы просто прикрываете его. Это какая-то семейная легенда. У вас есть доказательства? Медицинские карты? Анализы? Что-то, что можно потрогать?

— У меня нет анализов, — спокойно ответил Генри. — Потому что я ни разу не давал их брать. Каждый раз, когда меня госпитализируют, я сбегаю, как только могу. Если кто-то узнает, меня положат на стол и будут резать до скончания века, чтобы понять секрет. Я не лабораторная мышь, Джо.

— Но ты хочешь, чтобы я просто поверила на слово?

Генри помолчал, глядя на неё. Затем сделал шаг вперёд и протянул руку — не к ней, а к старым часам, которые лежали на столе.

— Я не прошу тебя верить мне сейчас, Джо. Я прошу тебя дать мне возможность доказать. В следующий раз, когда я умру на твоих глазах, ты увидишь всё сама. И тогда ты решишь, что это было: безумие или правда.

Джо долго молчала. Она смотрела на него, пытаясь найти в его глазах хотя бы тень лжи. Но не находила. Только глубокую, вековую усталость.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я буду смотреть. Но если это окажется розыгрышем, Генри... я найду способ упечь тебя в психушку так, что ты оттуда не выйдешь даже за двести лет.

Она развернулась и вышла, не попрощавшись. Дверь тихо закрылась, и в магазине снова стало слышно только тиканье часов.

Генри остался стоять, глядя на закрытую дверь. Абрахам покачал головой:

— Ты выбрал хорошую женщину, папа. Но ты напугал её до смерти.

— Я напугал себя, — едва слышно ответил Генри. — Если она узнает правду до конца... она может не выдержать.

— А если не узнает — ты потеряешь единственного человека, которому когда-либо доверял. Выбирай.

Генри не ответил. Он подошёл к витрине, где в отражении стекла увидел своё лицо — то же самое, что и на фотографии столетней давности.

— Иногда я думаю, что единственный способ освободиться — это перестать искать смысл, — прошептал он в тишину. — Но тогда я перестану быть человеком.

Часы пробили десять.

* * *

Три дня спустя. Набережная Бруклина.

Джо и Генри расследовали дело о серии ограблений, которые заканчивались убийствами. Преступник оказался бывшим морпехом с посттравматическим стрессовым расстройством, который считал, что его жертвы — это «враги государства». Когда они загнали его в тупик у старого склада, тот открыл огонь.

Генри прикрыл заложницу своим телом, и пуля попала ему в левое плечо. Он упал, но остался в сознании. Джо быстро нейтрализовала преступника, а потом подбежала к Генри.

Кровь сочилась сквозь пальцы, которыми он зажимал рану. Джо вызвала скорую, но Генри покачал головой:

— Не надо. Я справлюсь.

— Ты истекаешь кровью! — воскликнула она. — Ты не справишься!

— Это пройдёт, — сказал он, стиснув зубы. — Но не быстро. Ты же видишь — пуля не задела жизненно важные органы. Просто... заживёт само.

Джо посмотрела на рану. Она действительно не была смертельной, но выглядела серьёзно. И тут она вспомнила его слова: «Мои раны заживают только после смерти». Она посмотрела на него с новым пониманием.

— Ты хочешь сказать, что эта рана не заживёт, пока ты не умрёшь?

Генри кивнул, криво улыбнувшись:

— Это правило. Я могу терпеть боль и ждать, пока тело не решит, что пора обновиться. Или могу просто... не умирать. Но тогда буду носить эту пулю в плече до следующей серьёзной травмы. Обычно я выбираю ждать — смерть это не метод лечения, а крайняя мера.

Джо помогла ему подняться. Его лицо было бледным, но он держался. Она поняла, что он не лгал — рана действительно не затягивалась на глазах, как в голливудских фильмах. Она просто оставалась кровоточащей раной, которую нужно было перевязать по всем правилам медицины.

— Я запомню, — сказала она. — Ты не можешь просто залечивать раны. Ты можешь только умереть и воскреснуть. Это не суперспособность. Это — проклятие.

— Вот именно, — тихо ответил Генри. — Вот именно.

* * *

Вечер того же дня. Больница для душевнобольных «Риверсайд».

Генри вошёл в палату интенсивной терапии, где уже несколько месяцев находился пациент, известный лишь по номеру. Настоящее имя этого человека было Адам — первый бессмертный, с которым Генри столкнулся лицом к лицу. Тот, кто хотел уничтожить его, и кто был остановлен лишь ценой собственной смерти Генри.

Адам лежал неподвижно, подключённый к аппаратам. Его глаза были открыты, но взгляд застыл, устремлён в одну точку. Генри знал — Адам полностью осознаёт происходящее вокруг. Он слышит, чувствует, но не может пошевелить ни единой мышцей. Синдром запертого человека. Результат воздушной эмболии, вызванной шприцем, который Генри вонзил ему в шею в туннеле метро. Никто, кроме Генри и Абрахама, не знал правды о том, кто такой Адам на самом деле. Для больницы и полиции он был просто опасным преступником, впавшим в кататоническое состояние.

Генри сел на стул рядом с кроватью и долго молчал. Затем заговорил, не повышая голоса:

— Я рассказал ей. Ты был прав — она не поверила. Потребовала доказательств, как и все. Но дала мне шанс.

Он взял с тумбочки книгу — старый томик Шекспира, который принёс специально для этого визита.

— Знаешь, я думал, что если расскажу кому-то, станет легче. Но стало только сложнее. Теперь я боюсь не только за себя, но и за неё. Она слишком честна, чтобы врать, и слишком упряма, чтобы сдаться. Это может её погубить.

Он открыл книгу на заложенной странице и начал читать вслух:

— «Быть или не быть — вот в чём вопрос; достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье...»

Голос Генри звучал ровно, почти монотонно, но в нём слышалась усталость, которую нельзя было скрыть. Он читал шекспировского Гамлета, но думал о себе — о том, что он сам давно уже не знает, стоит ли продолжать существовать, если каждый день — лишь повторение предыдущего.

— Иногда я завидую тебе, — сказал он, закрывая книгу. — Ты можешь спать и не просыпаться. Я же всегда просыпаюсь, даже когда хочу забыться. И я не знаю, как долго смогу это выносить.

Адам не ответил. Только монотонно пищал кардиомонитор.

Генри встал, положил книгу на тумбочку и направился к выходу. Но на пороге остановился и обернулся:

— Если ты слышишь меня — знай: я приду снова. Не потому что я хочу тебя мучить. А потому что ты единственный, кто знает, что это такое — быть вечным.

Дверь закрылась за ним.

* * *

Две недели спустя. Бруклинский мост, поздний вечер.

Новое дело оказалось самым опасным за последние месяцы. Группа вооружённых преступников захватила заложников в здании на набережной, и полиция не успевала подтянуть подкрепление. Генри и Джо были первыми на месте, и Генри принял решение проникнуть внутрь через вентиляцию, чтобы отвлечь внимание, пока Джо выведет заложников.

Он ворвался в комнату, где прятались преступники, и началась перестрелка. Генри прикрывал отход гражданских, но в какой-то момент его настигла пуля — навылет, прямо в грудь. Он упал на пол, не успев ничего сказать.

Джо видела это через окно. Она крикнула, но не могла остановить поток крови, который растекался по бетонному полу. Генри не дышал.

Но она помнила. Помнила каждое его слово.

Она отстреливалась, вывела последнего заложника, а затем, когда подоспело подкрепление, рванула к телу Генри. Пульса не было. Глаза открыты. Он был мёртв.

— Нет, — прошептала она. — Ты обещал, что вернёшься.

Парамедики уже бежали к ним, но Джо знала — им нечем помочь. Она подняла голову и увидела в нескольких метрах тёмную воду канала. Река Ист-Ривер.

Она сделала единственное, что пришло ей в голову: дождалась, пока парамедики отойдут, а затем, убедившись, что никто не видит, попросила отвезти тело в морг — «чтобы сохранить для вскрытия».

Но сама поехала к воде.

Она ждала. Минуту. Две. Десять.

И вдруг увидела движение — у пирса, где вода встречалась с бетонными ступенями, кто-то выбирался на берег. Человек. Голый, продрогший, но живой.

Генри пошатнулся, опираясь на перила, и Джо бросилась к нему. Она сняла с себя куртку и накинула ему на плечи. Он поднял на неё глаза — бледное лицо, влажные волосы, но глаза живые. Он улыбнулся той своей слабой, виноватой улыбкой.

— Я же говорил тебе, — выдохнул он. — Вода. Всегда вода. В следующий раз захвати полотенце.

Джо не нашла, что сказать. Она просто обняла его — крепко, до боли, чувствуя, как его мокрое тело дрожит от холода. Она чувствовала, как бьётся его сердце — человеческое сердце, которое только что остановилось и снова забилось.

— Ты — идиот, — прошептала она. — Ты мог остаться там.

— Но я вернулся, — ответил он. — Потому что знал, что ты ждёшь.

Они стояли так несколько минут, не обращая внимания на холод и темноту. Вода тихо плескалась у их ног, отражая огни города.

* * *

Два часа спустя. Антикварный магазин «У Эйбрахама».

Генри сидел в кресле, укутанный в плед, с чашкой горячего чая в руках. Джо сидела напротив, всё ещё не сводя с него глаз. Молчание длилось долго, но это было не то тяжелое молчание, которое давило в прошлый раз. Теперь оно было наполнено новым пониманием.

— Я не знаю, как жить с этим знанием, — наконец сказала Джо. — Ты был мёртв. Я держала тебя за руку, и она была холодной. А потом ты пришёл из воды, как будто просто искупался.

— Так и есть, — тихо ответил Генри. — Только купание это всегда смертельно.

— И ты делаешь это снова и снова? Каждый раз, когда приходится рисковать?

— Да. Но я стараюсь избегать этого, когда можно. Это больно, Джо. Это страшно. Это не игра.

Джо кивнула, переваривая эту мысль.

— Но ты знаешь, — продолжила она, — я не могу перестать быть полицейским. И ты не можешь перестать быть патологоанатомом. Значит, мы будем видеть смерть каждый день. Только для тебя она — не конец, а... перерыв?

— Можно и так сказать, — согласился Генри. — Но я хочу, чтобы ты знала: я не ищу способа жить вечно, Джо. Я ищу способ умереть. По-настоящему. Я изучаю своё бессмертие не для того, чтобы его продлить, а чтобы понять, как его остановить.

Джо смотрела на него, не отрываясь. Она не выглядела шокированной — скорее, она чувствовала тяжесть его слов, как будто он наконец сказал то, что давно носило в себе.

— Ты говорил, что умирал десятки раз, — сказала она. — Но ты никогда не говорил, что хочешь, чтобы это прекратилось.

— Потому что я боялся, что ты не поймёшь, — ответил Генри. — Большинство людей хотят жить вечно. Я хочу, чтобы это закончилось. Двести лет — слишком долго, Джо. Я видел, как умирают все, кого я любил. И знаю, что это повторится снова. С тобой. С Абрахамом. Со всеми, кто мне дорог.

Джо молчала. Она видела его усталость — ту самую, которую всегда замечала, но никогда не понимала до конца. Теперь она знала, что это была усталость от вечности.

— Но сейчас, — продолжил Генри, — когда ты знаешь правду... это даёт мне надежду. Может быть, если рядом есть кто-то, кто понимает, я смогу найти другой способ — не просто ждать смерти, а научиться жить. Пока это возможно.

Джо шагнула к нему и положила руку на его плечо.

— Тогда мы найдём этот способ вместе, — сказала она. — Я не знаю, сколько проживу. Но я хочу, чтобы ты знал: я всегда буду рядом, пока могу. И если однажды ты найдёшь способ остановиться... я буду рядом и в этот момент.

Генри посмотрел на неё, и в его глазах блеснула благодарность.

— Спасибо, Джо. Это значит больше, чем ты думаешь.

— Я знаю, — ответила она, улыбнувшись. — Поэтому я здесь.

Они замолчали, глядя на город. За окном, в темноте, прошелестел ветер. Где-то вдали снова завыла сирена. Но здесь, в этой старой лавке, среди старых вещей и книг, время, казалось, остановилось. И это было началом чего-то нового.