Пролог / Черная земля

«Мне принадлежит вчера, и мне ведомо завтра.

Что же это? Вчера — имя Осирису. Завтра — имя Ра».

Книга мёртвых, глава семнадцатаяАбидос, март 1893 года

Хамид ибн Дауд не спал уже третью ночь, и виноваты в этом, как и во всём прочем, что приключалось скверного на его земле со времён фараонов, были англичане.

За двадцать лет службы при раскопах Хамид успел изучить эту породу людей лучше, чем иные имамы знают Книгу, и давно вывел для себя простую истину: всякий инглиз, однова ступивший на землю Египта, болен. Болезнь их не лечилась ни хинином, ни молитвой и проявляла себя всяко: одни считали черепки и оттого тряслись над каждой костяной бусиной так, словно та была их покойной матушкой; другие искали золото и оттого копали быстро, грязно и весело, как гиены; третьи — этих Хамид опасался больше прочих — искали что-то такое, чему сами не знали имени, а не найдя, часто впадали в буйства, упиваясь, как последние сиккиры,⁽¹⁾ или же одурманивались сладким мороком афьюна,⁽²⁾ а после, промотав все, что привезли, и понукаемые письмами из дома, сворачивали поиски, возвращаясь на родину с ветром, гуляющим в голове и в карманах.

Впрочем, бывали среди них и такие, что подолгу просиживали в подземных ходах и раскопах, не появляясь на свет божий по целым неделям, а после возвращались тихими и пустыми, будто оставили под древними камнями не деньги, а собственную душу.

Сахиб⁽³⁾ Реджинальд Мортлок прибыл в Абидос человеком второй породы, сойдя с поезда со своими провожатыми и слугой, немедля отрядив последнего позаботиться о ночлеге и еде.

Хамид был в тот день на станции по делу, которое кормило его все время, пока лопата отдыхала: вот уже сколько лет в перерывах между сезонами — а порой и вместо них, потому как фирман⁽⁴⁾ на раскопки Служба⁽⁵⁾ выдавала не каждую зиму и не каждому — держал он при вокзале Балльяны промысел незаметный и не имевший никакого канцелярского звания, однако же верный и суливший самому Хамиду небедную старость, ибо всякий, кто сходил с каирского поезда на пыльный перрон с намерением добраться до храма Сети, рано или поздно оказывался в руках Хамида: Хамид сговаривал ослов и ослятников, Хамид знал, в чьём доме ночлег чище, а блохи не изъедят постояльцев за ночь до голых костей, Хамид приставлял к франкам проводников, носильщиков и водоносов — и со всякой сделки брал свой бакшиш⁽⁶⁾ дважды: с приезжего за хлопоты и с погонщика за то, что направил состоятельного кафира⁽⁷⁾ к нему, а не к соседу. Всевышний, говаривал себе Хамид, сотворил инглиза богатым и беспомощным не затем, чтобы промеж него и феллахов⁽⁸⁾ не стоял разумный человек.

Хамид приметил Мортлока еще прежде, чем тот ступил ногой на перрон: статную, чуть одутловатую фигуру в пробковом шлеме и платье из доброй английской шерсти, для здешнего солнца совершенно негодной. Лицо у сахиба было крупное, гладко выбритое и розовое, а глаза — чем-то напоминающие Хамиду его собственные, внимательные и всему назначающие свою цену, от бус на прилавках базарных торговцев до чужой жизни. Таких людей Хамид любил за деловой подход, однако ж и опасался, поскольку слишком сильно гнуть им цену было чревато тем, что сам окажешься среди покойников, чей сон так упорно лезли нарушать инглизы.

Свита при сахибе была обыкновенная, Хамид навидался таких с дюжину и каждому загодя выдумывал прозвание, ибо запоминать инглизские имена почитал делом столь же напрасным, сколь и считать ворон над падалью. Первым после сахиба сошёл долговязый писарь, человек согбенный⁽⁹⁾ и чернильный, прижимавший к боку дорожную конторку и кожаную сумку с бумагами и трясшийся над ними так, как иные не прижимают к груди собственное дитя, и не выпускавший её из рук ни на перроне, ни после, — Хамид сразу понял, что если вздумает узнать о сахибе лишнее — спрашивать стоило у бумаги, а не у людей.

За писарем тащился доктор, и доктора Хамид раскусил прежде всего по его носу, лиловому, пористому и рыхлому, как переспелая винная ягода. Саквояж доктора громко и мелодично позвякивал с каждым шагом, и звук тот был не инструмента, а стекла, и стекло это, поручился бы Хамид бородой отца, держало не хинин и не микстуры.

Двое прочих были занятнее. Один — нескладный человек, погребённый под собственной поклажей: тренога, чёрный полог, дюжина ящиков, переложенных соломой, которые он не доверил носильщикам, а стерёг сам, и визгливо, по-бабьи кричал на всякого, кто поднимал над ними пыль, — и Хамид доискался, что тот был фотографом, а в ящиках содержалось хрупкое стекло для светописи. Другой же был юнцом, и юнца этого Хамид, против обыкновения, едва не полюбил: тот сошёл с поезда уже обожжённый солнцем до облезающего носа, нёс одну лишь плоскую коробку с красками да папку беленой бумаги и глядел в ту сторону, где за пальмами лежали серые от древности стены, так, как иные глядят на пляшущую гавазию,⁽¹⁰⁾ — без корысти, с одною лишь жадностью смотрящего.

Был при сахибе и драгоман,⁽¹¹⁾ нанятый, как водится, в Каире, — пухлый александриец в тарбуше,⁽¹²⁾ цедивший каждое слово через губу и на здешних саидских феллахов поглядывавший, как породистый кот на дворовых: этого Хамид определил себе в соперники и в первые же дни тихо, без ссоры, оттёр от хозяйского уха, упредив все каирские хитрости и назначив на их место своих людей и свою цену.

Людей сахибу, как всякому господину, затевавшему экспедицию в усыпальницы древних царей, по обыкновению надлежало не тащить с собой, а взять на месте через Хамида и ему подобных. К вечеру того же дня Хамид сговорил для лагеря ослятников, повара, двух гафиров⁽¹³⁾ с ружьями старше их прадедов и десятка три землекопов из ближних деревень, обещав по мере надобности добрать и до сотни; а сверх того, как водится у разумного человека, пристроил к делу и собственную родню — в водоносы и подручные определил Юсуфа, племянника, сестрина сына, длинного и бестолкового, как все племянники под этими небесами, способного потерять верблюда в пустой комнате. Знал бы тогда Хамид, чем именно это обернется, отправил бы злосчастного родственника хоть обратно в дом сестры, хоть козе в трещину, однако ж Хамид, волею Аллаха, будущего знать не мог и не умел, заместо того подсчитывая бакшиш и делая это с превеликим усердием и удовольствием.

* * *

Копали они в ту зиму так, как при живой совести не копают — широко, жадно, без чертежей и нумерованных корзин. Сахиб Мортлок не записывал находки — он их взвешивал. И всё шло обычным порядком, грешно и прибыльно, пока на исходе зимы лопата Юсуфа не ушла в песок по самый черенок, не встретив дна.

Под песком оказалась пустота. Под пустотой — лестница. А под лестницей, на глубине, где положено лежать лишь камню и тьме, оказалась вода.

Хамид спускался туда единожды, в первый и последний раз, когда пробили лаз, и Мортлок ещё не успел опомниться и запретить. Он сумел увидеть немногое, и этого немногого ему хватило по сей день и хватит, иншалла, до самой могилы: чёрную недвижную воду, в которой не отражался огонь факелов, гранитные столбы толщиной в четыре быка, и в глубине зала, на острове посреди чёрной воды, — две колонны с перекладинами, как хребты неведомого зверя, поставленные друг подле друга. Между колонн, как показалось Хамиду, темнота была гуще и плотнее, чем вокруг. Он много раз видел темноту — в гробницах, в колодцах, в глухих переулках и в собственном доме, когда гасили лампу. Но никогда еще темнота не смотрела на него в ответ.

Феллахи дали месту имя в первый же день — Бейт-эль-Митхаль, Дом Грез, — и наотрез отказались спускаться, и сахиб, к большому удивлению Хамида, торговаться не стал. С того дня он спускался один.

Тогда же и началась в сахибе настоящая перемена. Золото ему сделалось скучно: ящики с находками, ещё месяц назад пересчитываемые ежевечерне, стояли нетронутыми, а большая часть работников, не имея приказов, получив честно причитавшуюся им оплату, разошлась по домам. Сахиб ночами жёг лампу над бумагами, которые прятал даже от секретаря, а днём ходил вдоль раскопа с видом человека, читающего письмо, которое всё никак не кончается. Письма, к слову, и были всему причиной — те, что приходили из Англии с каждой почтой, в конвертах с чёрной каймой по краю, какие Хамид научился узнавать издали. После них сахиб не спал, а оттого не спал и Хамид, потому что хороший десятник спит вполглаза, когда хозяин раскопа бродит ночами невесть где, на радость иблису.⁽¹⁴⁾

В ту ночь — третью ночь бессонницы Хамида и последнюю ночь раскопа, хотя об этом ещё никто не знал, — сахиб вышел из палатки до восхода луны. Он был в дорожном платье, словно собрался не под землю, а на вокзал, и нёс в руке масляную лампу.

— Никому не спускаться за мной, — сказал сахиб по-арабски, хотя за два сезона не выучил на этом языке и десятка слов. — Что бы ни услышали. Ясно тебе, райис?⁽¹⁵⁾

Хамид кивнул, подтвердив, что, мол, ясно. Хамиду не было ясно ничего, но спорить с инглизами, променявшими золото на безумие, он считал делом совершенно безнадежным.

Сахиб спустился, и лаз проглотил свет лампы почти мгновенно.

Хамид прождал у края до рассвета. Он готов поклясться бородой отца, что за всю ночь снизу не донеслось ни звука — ни шагов, ни голоса, ни плеска воды. Сахиб поднялся, когда край неба над восточными холмами сделался цвета верблюжьей шкуры. Лампа его не горела, и масла в ней, как после приметил Хамид, оставалось ровно столько, сколько было с вечера, словно Мортлок все это время просидел в кромешной темноте. Сам же сахиб...

Хамид видел много лиц, поднимавшихся из-под земли. Он видел лица грабителей, нашедших золото, и лица грабителей, нашедших кобру. Видел лицо муллы, спустившегося в гробницу на спор и выскочившего оттуда прежде собственного крика. Лицо сахиба не походило ни на одно из них. Так — спокойно, устало и окончательно — выглядит на базаре человек, который долго, отчаянно, до хрипа торговался о самой дорогой вещи в своей жизни и в конце концов заплатил полную цену, не выторговав ни пиастра. Вошёл он туда человеком, который торгуется, подумал тогда Хамид. А вышел человеком, который расплатился.

— Засыпайте, — сказал тогда сахиб.

Хамид решил было, что ослышался, и сахиб повторил, уже по-английски, медленно и четко, как говорят с глуповатыми детьми:

— Засыпать всё. Лестницу, лаз, котлован. Как было. Лучше, чем было.

Закапывали три дня, в шестьдесят лопат, и Хамид не помнил на своём веку работы, которую феллахи делали бы охотнее: землю в лаз они метали так, словно хоронили кровного врага, и пели при этом, как на свадьбе. Сахиб заплатил всем тройную плату — без торга, что само по себе следовало бы записать в чудеса — и с каждого, от Хамида до последнего водоноса, взял слово молчать. Слово стоило ему недорого: о Бейт-эль-Митхаль не стали бы болтать и без уплаты.

Через неделю экспедиция снялась. Ящики ушли на баржах вниз по реке, личные записи сахиб сжёг сам, на жаровне, по одному листу, а после, убедившись, что никто не смотрит, долго втаптывал пепел в песок башмаками. Все это Хамид видел собственными глазами.

В день отъезда, когда повозки уже тронулись к Балльяне, Хамид в последний раз обошёл место, где был раскоп и где теперь лежал ровный, прибитый ветром песок, ничем не отличимый от всего другого песка этой земли, у которой под каждой пядью лежит что-нибудь, о чём лучше не знать. Той ночью, уже в Балльяне, Хамид ибн Дауд, человек правоверный и здравомыслящий, совершил вечернюю молитву с особым тщанием, а после неё — да простится ему, ибо записано, что Всевышний милостив и знает, что в сердцах, — вышел на двор, повернулся лицом к северу, где лежал засыпанный Дом Грез, и на всякий случай поклонился тоже.

Что старые боги этой земли мертвы, сказал бы вам любой дурак на базаре, и был бы прав. Что старые боги никогда не умирают насовсем — было известно лишь редким мудрецам, и о том они предпочитали помалкивать.

1) Сиккир (араб. سِكِّير) — запойный пьяница

Столпы творения (джен)

Пролог / Черная земля