Новая жизнь. (джен)

Тори всегда ненавидела дождь в Южной Каролине. Липкий, теплый, он не смывал грязь, а только размазывал её по асфальту. Она стояла на краю тротуара, сжимая в руке ключи от старого «форда», и смотрела на мокрый блеск фар встречной машины.

В сорок пять жизнь казалась выцветшей фотографией. Экс-чемпионка, чьё тело помнило каждый удар клюшкой, но уже отказывалось бегать по утрам. Она была одна. Ни семьи, ни детей — только кошка, оставшаяся дома, и пустой холодильник. Она сама это выбрала, и, в общем-то, не жалела. Годы терапии, друзей и почти нормальности разлетелись в одно мгновение, когда Ники всё-таки не удержал руль.

Тори тогда не было в машине. Но, потеряв Эйджея, она больше ничего не чувствовала. С той минуты и до сих пор. Атрофия чувств — так это называла её последний психотерапевт. Тори не спорила. Ей было всё равно, как это называть.

Она шагнула вперёд.

Визг тормозов, удар, вывернувший позвоночник, и вспышка ослепительного света. Тори не почувствовала боли. Только холод, разливающийся по венам, и странное чувство полета. Она падала в белый шум, как в глубокий снег, и где-то на границе сознания мелькнула мысль: «Ну вот и всё».

Но это было не всё.

Она открыла глаза. Яркий солнечный свет пробивался сквозь неплотно сдвинутые тяжёлые шторы, резал сетчатку, а в носу стоял резкий, приторный запах дешевого шампуня и сигаретного дыма. Тори попыталась пошевелиться, но тело слушалось плохо — оно было чужим, лёгким, гибким, но чужим. Каждое движение отдавалось тупой болью в висках, и во рту был привкус дешёвого виски, который она терпеть не могла.

Она лежала на диване в гостиной, которая выглядела дорого, но запущенно. Высокие потолки, паркетный пол — на столике стояла пустая бутылка бурбона, а пепельница была переполнена окурками. На стенах висели картины в позолоченных рамах, но одна из них висела криво, словно её сбивали кулаком.

Тори села. Голова закружилась. Она провела рукой по лицу и замерла: кожа была гладкой, мягкой, без шрамов, которые она носила больше пятнадцати лет. Пальцы — длинные, изящные, с аккуратным маникюром, которого у неё никогда не было.

— Что за черт? — прошептала она чужим голосом.

Из глубины квартиры послышались шаги. Тори вскочила — слишком резко, стены поплыли. Она схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть, и тут из коридора вышел мужчина. Высокий, с накачанными плечами, тёмными волосами и холодными серыми глазами. Он был одет в дорогой костюм, но галстук был ослаблен, а на лице застыло выражение хищного интереса.

— Ты уже встала? — усмехнулся он, скрестив руки на груди. — А я думал, ты будешь валяться до вечера после вчерашнего.

Тори уставилась на него. Он был незнакомцем. Никаких ассоциаций, никаких воспоминаний. Просто лицо, которое она видела впервые.

— Кто ты? — спросила она с проблеском интереса.

Мужчина рассмеялся, но смех был неприятным, режущим.

— Очень смешно, Тильда. Я — Марк. Твой "друг" уже шесть месяцев. Или ты решила, что я тот парень, который платит тебе за то, чтобы ты улыбалась?

Тори почувствовала напряжение. Тильда. Она слышала это имя. Давно, в прошлой жизни. Ещё до того, как умерла в первый раз, похоронив свою душу.

Тори оглядела комнату: дорогая мебель, на стене висит фото, но не свадебное — на нём женщина с пустыми глазами, улыбающаяся в объектив, и мужчина, обнимающий её за плечи. Женщина была светловолосой, с аккуратной стрижкой и карими глазами, которые смотрели с фотографии с отстранённой тоской.

Тори рванула в ванную, толкнув Марка плечом. Он только усмехнулся ей в спину.

Она захлопнула дверь и уставилась в зеркало. На неё смотрела незнакомка. Светлые, почти белые волосы, уложенные в стильную стрижку, карие глаза с длинными ресницами, бледная кожа без единого изъяна, аккуратно подведённые губы. Женщина была красивой — той особенной, хрупкой красотой, которая вызывает желание защищать или сломать. Но под глазами залегли тени от хронической бессонницы, а в карих глазах плескалась глубокая, давно укоренившаяся усталость.

Тори не знала, кто она, но имя — Тильда — эта женщина выглядела как модель, сошедшая с обложки глянца — если не считать пустоты в глазах и лёгкого запаха перегара, который исходил от её собственной одежды.

— Тильда, — прошептала Тори, касаясь щеки. — Я — Тильда?

Она закрыла глаза, и в голову хлынули воспоминания. Чужие, липкие, как паутина. Чёрный «мерседес» у подъезда, деньги, которые оставляют на тумбочке, запах дорогого парфюма, смешанный с потом. Мужчины. Разные лица, но одно и то же унижение. И пустая бутылка бурбона, чтобы заглушить тошноту.

Воспоминания были обрывочными, но Тори поняла главное: Тильда не была нищей. Она была содержанкой. Она жила в этом просторном доме в Сан-Хосе, который оплачивал кто-то другой. А она платила ему телом и улыбкой, которую она больше не могла выдавливать из себя.

Тори почувствовала, как её начинает тошнить. Не от похмелья — от отвращения. Она вспомнила себя в тринадцать лет. Огромные кровати, дешёвая косметика, руки, которые сжимали её тело, и она не могла убежать, потому что ей было некуда. Она выжила. Вырвалась. Сбежала, а потом играла так, будто сама жизнь зависела от каждого удара.

Она не хотела вспоминать это. Закопала так глубоко, что почти забыла.

Но теперь она стояла в ванной комнате, в теле женщины, которая продавала себя, и чувствовала, как прошлое накрывает её с головой.

— Я не вернусь туда, — сказала она себе. — Я не стану ею. Я — Тори.

Она выпрямилась, плеснула холодной водой в лицо и посмотрела в зеркало уже другими глазами. Карие глаза смотрели на неё настороженно, но в них появилась сталь.

Она вышла из ванной. Марк стоял у окна, потягивая кофе, и смотрел на неё с усмешкой.

— Ну что, очнулась? — спросил он. — Может, перестанешь изображать амнезию и нальёшь мне ещё? Ты же знаешь, я плачу тебе не за то, чтобы ты строил из себя недотрогу.

Тори медленно перевела взгляд на него. Она увидела его насквозь — такого же, как те мужчины из детства. Думающих, что они имеют право на неё, потому что заплатили.

— Вали отсюда, — сказала она спокойно, почти ласково.

Марк опешил. Он поставил чашку и шагнул к ней:

— Ты в своём уме?

— Я сказала: вали, — повторила Тори, подходя к столу и беря в руки нож для фруктов. — Ты меня не купил. И никогда не купишь. У тебя есть три секунды, пока я не вскрыла тебе что-нибудь ненужное.

Она говорила ровно, но в глазах у неё плескалась такая ледяная ярость, что Марк отшатнулся. Он видел женщин в отчаянии, видел истерики, но это было другое. Это был взгляд человека, который уже потерял всё и не боится потерять ещё.

— Ты сумасшедшая, — прошипел он, хватая пальто.

— Возможно, — кивнула Тори. — И если ты вернёшься, я покажу тебе, насколько.

Он вылетел за дверь, громко хлопнув ею. Тори опустила нож и прислонилась к стене. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах.

И тут из коридора послышался тихий шорох. Маленькая голова показалась из-за угла. Мальчик лет шести, с такими же светлыми волосами и карими глазами, как она только что видела в зеркале. Он сжимал в руках старую выцветшую майку и дрожал всем телом.

— Мама? — пискнул он.

Тори смотрела на него. Что здесь делает ребёнок? Кто это? Что происходит? Тори знала, что сошла с ума, и сейчас, наверное, бродит по улицам, пуская слюни, или лежит в психушке, молча глядя в потолок. Ребёнок смотрел на неё с таким страхом, что она почувствовала себя двухголовым клыкастым монстром. И все же у Тори было достаточно контроля, чтобы понимать: даже если она сошла с ума, спрашивать: «Кто ты?» у ребёнка, который только что назвал тебя мамой — плохая идея.

Она опустилась на колени и тихонько сказала:

— Всё в порядке.

Он вздрогнул.

— Он ушёл? — спросил он шёпотом.

Она кивнула.

— Да. Ты в порядке?

Мальчик смотрел на неё недоверчиво. Она была другой — не той женщиной, которая кричала, пила и пропадала на сутки. И он хотел верить.

Он шагнул вперёд и уткнулся головой в её плечо. Тори механически обняла его, пытаясь понять, во что она сейчас ввязывается. Ей срочно нужно было хоть что-то, кроме этого ребёнка, что могло бы прояснить ситуацию. Документы, отстранённо подумала она, где написаны имена. Найти документы, накормить ребёнка, избавиться от тошнотворного привкуса во рту. Чем не план для начала?

— Ты останешься? — спросил мальчик. Он постепенно переставал дрожать под её рукой, и Тори отстранённо подумала, что это хорошо.

— Пойдём на кухню, — ответила она. — Тебе надо поесть.

Оставив мальчика на кухне разбираться с сэндвичами и чаем, Тори вернулась в гостиную. Оглядываясь по сторонам, она пыталась разыскать сумочку Тильды. Да, на полу рядом с креслом: сигареты, жевательная резинка, ключи, наличность, презервативы... водительские права.

С плотной карточки на неё смотрело лицо Тильды с надписью «Тильда Миньярд».

И вот сейчас Тори действительно стало плохо. Темнота в глазах и бьющееся в горле сердце были предвестником панической атаки. Но это не её тело, чужое. Воздух вернулся. Итог: она сошла с ума и представляет себя в прошлом, представляет себя Тильдой Миньярд, а на кухне, надо полагать, — Аарон. Долго ей придётся пробыть в этом бреду?

Тори прислонилась к стене и закрыла глаза. Она вспомнила все свои сеансы с Бетси Добсон, все техники, которые та пыталась в неё вбить. «Когда реальность становится невыносимой, найди в ней опору. Любую. Даже самую маленькую».

Она снова открыла глаза и посмотрела на права. Тильда Миньярд. Тридцать два года. Сан-Хосе. Значит, на кухне сидит шестилетний Аарон и где-то есть маленький... Эндрю. И Ники, у которого ещё есть семья. И Лили Джексон, которую возможно можно спасти. И Жан.

Это была не просто случайность. Это был шанс. Вывернутый, безумный, невозможный — но шанс.

Тори открыла глаза и посмотрела в сторону кухни, откуда доносился звон посуды. Аарон что-то там делал, неуклюже, но старательно. Она вспомнила, каким он стал потом — закрытым, злым, недоверчивым. Но сейчас он был просто ребёнком, который боялся, что его бросят.

— Ты сошла с ума, — прошептала она себе. — Ты лежишь в психушке и видишь бред. Но даже если это так... что ты теряешь, если попытаешься сделать что-то правильно?

Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она не знала, как жить дальше, как заботиться о ребёнке, о котором ничего не знала. Она никогда особо не любила Аарона — в той жизни он был для неё чужим, колючим, вечно недовольным. Но сейчас он был просто мальчиком, который смотрел на неё с надеждой.

И если этот бред — её последний шанс что-то исправить, она попробует управлять им. Как когда-то учила Бетси. Она не вернётся в тот ад, из которого сбежала в детстве. И она, наверное, должна позаботиться о ребёнке. Даже если для этого придётся снова начать драться.

Тори сделала глубокий вдох и выдохнула. В груди всё ещё было пусто — атрофия чувств не прошла, и, возможно, никогда не пройдёт. Но где-то там, под слоями льда и тишины, затеплилось что-то новое. Не надежда. Не радость. Просто... цель.

Она направилась на кухню. Аарон сидел за столом, сжимая в руках недоеденный сэндвич, и смотрел на неё с той же настороженностью.

— Ты правда останешься? — спросил он.

Тори села напротив и посмотрела ему в глаза.

— Да, — сказала она. — Я никуда не уйду.

Она не знала, сможет ли сдержать это обещание. Не знала, сколько продлится этот бред. Но она знала одно: если у неё есть хотя бы один шанс изменить судьбы тех, кого она потеряла, она должна попытаться.

Даже если это всего лишь сон. Даже если это безумие.

Она будет драться.