Остров таких далеких сокровищ! (джен)

__________________________

Пару слов от автора:

Дорогие читатели (а я надеюсь, что таковые здесь есть), очень рад что вы открыли этот фф.

Храню надежду что он вам понравится!

На самом деле писать каждую главу очень сложно — некоторые безусловно скажут что то вроде "Что может быть сложного переписывать каноничную историю тупо со своим персонажем". Но факт — писать трудно и это занимает долгое время, являясь работой кропотливой— остается. Ну, на то это и фанфик, что совсем не претендует на оригинал 😁

В этом фф будут происходить действия Острова Сокровищ — от начала и до конца, с моими поправками и добавлением некоторых персонажей (надеюсь вам понравится)

Так же, как вы поняли: здесь присутствует новый женский персонаж. Я очень постараюсь, что бы он вам понравился (ну или хотя бы не вызывал ощущения полного кринжа, хёх). Постараюсь раскрыть персонажа, и не сделать очередную Мэри Сью) . Некоторые персонажи так же будут слегка изменены в угоду автору) например, мать Джима и Элуис зовут Мария, и она француженка, а отец детей умер несколько лет назад, в одном из плаваний

Я так о-о-очень прошу вас оставлять отзывы, даже самые критичные — я приму с удовольствием :3

История длинная — так что, думаю, только самые стойкие дойдут до конца этого сумасшедшего фанфика :___)

Но не буду вас сильно отвлекать от чтения!

___________________________________

Темная дождливая ночь опустилась на берег Бристольского залива. Ливень хлестал по крыше таверны «Адмирал Бенбоу» так яростно, будто сам Нептун решил выплеснуть на землю всю свою обиду — шумные капли дождя обрушились на землю с таким гулом, словно весили тонны

Ветер завывал в печной трубе, где-то вдалеке раскатисто грохотал гром, и редкие молнии на миг выхватывали из темноты мокрые скалы и хлещущие по камням волны.

Элуис сидела у запотевшего окна, поджав под себя ноги, и смотрела на непогоду. Спать не хотелось — или, вернее, она уже давно разучилась засыпать под шум дождя.

Маленький Джим спал наверху, в их комнате, свернувшись калачиком под одеялом и прижимая к груди старого плюшевого медведя.

Мать, Мария Хокинс, неслышно двигалась между столиками в общем зале, протирая влажной тряпкой дубовые столешницы. Её тёмные кудри были убраны под чепец, на поясе позвякивала связка ключей.

В свете свечи её лицо было похоже на лицо с картины кистей Ватто, такое гладкое и нежное, с легким румянцем, а глаза чёрные-черные, с таинственным французским блеском — Элуис много раз подумывала, что её мать выглядит лучше многих аристократок, как английских так и французских — и хоть она в жизни не видала даже дочь какого нибудь шевалье, Элуис была твердо убеждена что Мария в сотню раз прелестнее лицом и руками чем любая дворянка.

Мария Хокинс действительно была женщиной не только красивой но и сильной — ведь даже смерть Артура не подкосила её к земле

Она не жаловалась на усталость — только иногда останавливалась и смотрела на дочь долгим, понимающим взглядом, и пела старую, звучную французскую песенку, куплет которой Элуис знала почти наизусть, не смотря на чертовски плохое французское произношение

«Tandis que je m’arreste

Dessous ce saule vert,

Robin prens ta musette,

Et faisons un concert.

O le joly Moy de May

Vesru d’un beau vert et gay.

Mon oreille j’apreste,

A oyr ton fredon,

Fay que ta chansonnette,

Dise en ceste facon,

O le joly Moy de May…»

Слова эти и по сей день оставались где то в краешке её сердца и памяти

Элуис была одета по-мужски: грубая льняная рубаха, надетый поверх её кожаный красный жилет, плотные штаны и сапоги с потёртыми голенищами. Волосы свои, чу́дно каштанового медного цвета, она стягивала низко на затылке чёрным бантом (возможно, единственной вещью, считающейся исконно женской — она взяла его у матери когда волосы ее стали с возрастом расти и расти, а состригать их совесть не позволяла) и в полумраке зала со спины её действительно можно было принять за тощего, не по годам серьёзного парнишку.

Глаза её были карего, почти янтарного оттенка и блестели в свете так, как не блестят ни у одного мальчишки в деревне Блэк-Хилл. Лицо её было округлым — но ровным, с правильным носом, тонкой полоской губ и аккуратным подбородком. На носу и на щеках расспылись веснушки, словно кто то нарошно разукрасил её так чуднó и нелепо.

Она слушала дождь задумчиво, но с детским восхищением, затаив дыхание слушая как тот барабанит по их старой крыше стекая с карниза, падая вниз

Внезапно — сквозь шум дождя и завывания ветра — Элуис услышала шаги

Тяжёлые, неровные шаги человека, который либо очень устал, либо был пьян, либо нёс на себе непомерную ношу. А следом — глухой стук в дверь. Не вежливый стук постояльца, а требовательный, почти наглый удар кулаком.

Дверь распахнулась, впуская внутрь клубы влажного, солёного ветра.

Элуис повернулась

На пороге стоял человек. Высокий, грузный, но сломленный годами и, возможно, более тяжёлым грузом, чем годы. Его костюм, когда-то дорогой, сейчас превратился в лохмотья: сюртук из потёртого синего сукна, прожжённый у левого рукава, жилет в жирных пятнах, штаны из грубой парусины, залатанные на коленях. Плащ, наброшенный на плечи, намок насквозь и тяжёлыми складками свисал до самых лодыжек.

Но лицо — лицо запоминалось сразу. Обветренное, багровое, с большим рваным шрамом, который тянулся от скулы к подбородку. Седая коса, залитая дождём, торчала из-под потрёпанной треуголки. Глаза — маленькие, серовато-карие, цепкие — быстро оглядели зал, задержались на Элуис, на матери, на дверях. И в этих глазах было что-то такое, отчего по спине пробежал холодок, хотя в таверне горел камин

За спиной незнакомца, в темноте дождливой ночи, угадывался силуэт тяжёлого сундука — окованного железом, грязного, словно его тащили по дну морскому.

— Рому! — рявкнул незнакомец, не поздоровавшись, не сняв шляпы. Голос у него оказался низким, хриплым, как у человека, который слишком много орал на ветру и слишком много пил после. — Рому, живо!

Мать вздрогнула, но промолчала. Элуис же, не торопясь, поднялась с подоконника, взяла с полки бутылку мутного тёмного рома, чистый стакан и поставила всё это на ближайший столик.

Незнакомец сёл на стул — вернее, рухнул, словно ноги держали его уже через силу. Схватил бутылку, отхлебнул прямо из горла, потом, спохватившись, плеснул в стакан и осушил его одним глотком. Крепкий запах рома поплыл по залу, смешиваясь с запахом мокрой шерсти и дорожной грязи.

— Удобная бухта. Неплохая стоянка. Много народу нынче? — спросил он, не глядя на Элуис. Его чёрные глаза шарили по углам, по лестнице на второй этаж, по закрытым дверям.

— Не много сэр — ответила Элуис. Голос у неё не был нежен, как у любой другой деревнской девушки — он скорее был приятно резок и четок, какой бывает у человека, не привыкшего мямлить. — Я, матушка да маленький брат. И больше никого. Постояльцев нет, пока еще. Не сезон.

Незнакомец резко поднял голову и уставился на неё. Впервые за всё время он посмотрел не просто «на предмет», а в лицо — и заметил тото, что другие замечали на второй-третьей минуте разговора.

— Девка, что ли? — спросил он с неожиданным даже для себя любопытством. — А я-то думал, парнишка. Оделся, как черт знает... — Он хмыкнул, почесал шрам грязным ногтем, потом кивнул, будто принимая решение. — Ладно. Место мне подходит. Никого лишнего. Я пришвартуюсь здесь ненадолго

Он повернул тяжёлую голову к Марии, которая замерла с тряпкой в руке и смотрела на незваного гостя с тревогой.

— Сколько с меня за постой?

— Шесть пенсов в день, сударь, — ответила мать — С питанием — шиллинг

— Называйте меня Капитаном, — отрывисто бросил незнакомец. И, не глядя, бросил на стол несколько золотых монет. Они звякнули, покатились по дереву — гинеи, настоящие гинеи, каких в «Адмирале Бенбоу» не видали, наверное, с тех пор, как отец Элуис не вернулся из своего последнего плавания.

Монеты замерли. Мать сглотнула.

— Это… много, сударь, то есть… капитан.

— Заткниитесь и возьмите. Я сам знаю, сколько платить. — Капитан ткнул грязным пальцем в сундук, который так и стоял на пороге, подтекающий дождевой водой. — А ты, — он повернулся к Элуис, — тащи это наверх. Мне комнату. И поживее.

— Да сэр

Элуис вздохнула, подошла к сундуку. Ухватилась за проржавевшую ручку. И сразу поняла, что просто не будет.

Сундук был тяжёлым — неправдоподобно тяжёлым. Не просто полным вещей. Казалось, внутри него лежит якорь или груды камней. Она натужилась, пыхтя, поднапрягла спину, подхватила снизу — и, переваливаясь, потащила к лестнице. Каждая ступенька давалась с боем. На второй она запнулась, едва не уронив ношу, но удержалась.

Сверху на лестничной площадке выглянул заспанный Джим — рыжий вихор, любопытные глаза, миловидное личико усыпанное веснушками почище чем у самой Элуис

— Элу? Что там за шум?

— Спи, Джимми, — прошептала она брату. — Всё в порядке.

— А кто этот мужчина? Постоялец новый? Здорово!

— Спи, кому сказано.

Джим недовольно фыркнул, но послушно исчез за дверью

С величайшим трудом Элуис втащила сундук в отведённую капитану комнату — маленькую, пыльную, но с кроватью и окном, выходящим на море. Поставила его в угол. Выпрямилась, потирая ноющую поясницу.

Капитан поднялся следом — тяжело ступая, опираясь на перила. Прошёл мимо Элуис в комнату, огляделся, кивнул. А потом вдруг резко развернулся и схватил девушку за плечо. Не больно, но цепко — пальцы у него были сильные, несмотря на возраст.

— Ты, — сказал он вполголоса, наклонившись к самому её уху, так что запах рома и старого пота ударил в нос. — Ты, вижу, девка бойкая. Одежду носишь чужую, на людей глядишь внимательно. Да и сундук мой донесла — не каждая бы смогла. Смекливая, значит.

Элуис молчала, глядя ему прямо в глаза. Взгляд её карих глаз выражал настороженность

Капитан усмехнулся — криво, щербато, и от этой усмешки шрам на его щеке дёрнулся, как живой.

— А вот тебе и задание. Будешь получать от меня серебряные пенсы. Каждый месяц, девочка, серебро — слышишь? Если сделаешь одно дело.

— Какое дело? — спросила Элуис, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Заинтересованность появилась в её голосе

— Глядеть в оба, — прошептал капитан. — Глядеть на бухту. На дорогу. На всех, кто подходит к этой таверне. И если увидишь… — он запнулся, и его чёрные глаза вдруг стали какими-то… испуганными? Нет, не испуганными. Осторожными, боящимися. — Если увидишь моряка на одной ноге. Сразу — ко мне. Поняла?

Элуис нахмурилась, так что темные брови сошлись к переносице

— Моряка на одной ноге? А кто…

— Помалкивай! — рявкнул капитан, но тут же сбавил тон до хриплого шёпота. — Не твоё дело. Увидишь — скажешь мне. А за это — серебро. Четыре пенса в месяц. Или пять. Хватит тебе на тряпки, девка.

Он отпустил её плечо и, развернувшись спиной, толкнул дверь — не закрыл, а именно толкнул, давая понять, что разговор окончен.

Элуис спустилась вниз. В зале уже горела только одна свеча, мать закончила уборку и сидела в кресле у камина, теребя край фартука

— Странный он, — тихо сказала Мария. — И откуда такие деньги?

— Не знаю, мама, — ответила Элуис. — Может, офицер богатый.

Проверка, хорошо ли закрыты оконные ставни, она поднялась к себе, легла на узкую кровать рядом с уже спящим Джимом, но долго ещё не могла сомкнуть глаз. За окном всё так же хлестал дождь, и в голове у неё крутилось одно и то же: моряк на одной ноге. Кто это? Почему капитан велел ей выслеживать этого человека? И почему, чёрт возьми, этот грузный, пропахший ромом старик с сундуком, полным золота, выбрал именно их таверну?

Элуис повернулась на бок, прикрыла глаза.

Где-то далеко в ночи снова прогремел гром. И ей показалось — или в самом деле? — что сквозь шум ливня она слышит, как капитан в своей комнате ходит из угла в угол, ходит, не ложится, и сундук его иногда поскрипывает, будто живой.

Элуис постаралась отвлечь мысли на другое. Нужно было заснуть — завтра ждет рабочий трудный день

Дождь бил по крыше...