Миха спасение. (джен)

19 июля 2013 года. Ночь стояла душная, питерская — та, когда даже ветер с Невы не приносит облегчения, а только гонит тяжёлую влажность. В доме на окраине работал только монитор компьютера и светило тусклое бра. Михаил Горшенёв сидел в кресле, откинув голову назад, и машинально жал на клавиши. «Doom 3» на экране мельтешил кровавыми сполохами, но Горшок уже не видел ни демонов, ни коридоров — перед глазами плыли круги. Он сделал ещё один глоток прямо из горла. Виски обжёг горло, но привычная боль уже не чувствовалась. Сердце стучало где-то в горле, неровно, с перебоями, будто старый мотор, который вот-вот заклинит.

— Да пошло всё... — прохрипел он, отставляя бутылку.

Он знал, что врачи запретили. Знал, что кардиомиопатия не прощает слабости. Знал, что таблетки, разжижающие кровь, и алкоголь — смертельная смесь. Но когда в груди поселяется чёрная тоска, плевать на диагнозы.

Внезапно острая боль вспорола грудину. Горшок дёрнулся, руки непроизвольно судорожным движением смахнули клавиатуру на пол, попытался вдохнуть — но лёгкие будто залило бетоном. Левая рука онемела. Он упал на пол, задев плечом системный блок. Монитор продолжал светить ему в лицо, а по экрану бежали строчки загрузки уровня, которые он уже никогда не увидит.

Сознание угасало. Михаил смотрел в потолок и с удивлением понял, что ему... почти спокойно. Тёмная волна накрывала его с головой.

И тут грохот расколол тишину.

Дверь вылетела с мясом — петли разорвало в клочья, деревянное полотно отбросило к стене так, что штукатурка посыпалась крошкой. В проёме, озарённый багровым отсветом, стоял высокий мужчина. Из-под чёрного кафтана с серебряным шитьём выглядывал ворот старинного камзола, длинные волосы падали на плечи, а над висками загибались рога — матовые, словно старый обсидиан.

Люцифуг Рафокаль, премьер-министр Ада, Архидемон Тьмы, замер на пороге. Он ждал этой минуты десятилетиями. Смотрел на умирающего человека, которого знал только через музыку, через голос, что звучал в его стерильной обители из динамиков. Он знал, что этот день настанет. Знал дату. 19 июля 2013 года — дата, выбитая в его памяти калёным железом.

— Нет, — выдохнул он. — Нет, я не дам тебе умереть. Только не снова!

Он не шёл — он перелетел через комнату, упал на колени рядом с телом и рванул рубашку на груди Горшка. Руки вонзились в плоть — сквозь неё, сквозь рёбра, прямо в грудную клетку. Горшок застонал, выгнулся дугой — даже в беспамятстве тело отозвалось на вторжение. Кожа панка вокруг рук демона пошла золотыми искрами по ней побежали расходящиеся медленные круги, как от брошенного в кисель камня

Люцифуг закрыл глаза. Пальцы огладили изношенную сердечную мышцу, заставляя её сокращаться правильно, разглаживая рубцы, снимая отёк. Чёрная энергия болезни оседала на руках, как ртуть. Сколько это длилось — мгновение или вечность? Аромат серы и тлена вытеснялся чем-то тёплым, живым.

Наконец Люцифуг выдернул руки. В ладонях извивалось нечто — скользкое, многоногое, похожее на помесь паука и осьминога. Тварь шипела, дёргалась, пыталась впиться в запястья Архидемона.

— Мерзость, — процедил Рафокаль. — Гори!

Чёрное тело вспыхнуло без пламени, распалось на клочья, сгорело с гнусным запахом горелой плоти и протухшей крови. Люцифуг резко выдохнул — и вместе с его дыханием в комнату ворвался ветер. Весенний, свежий, такой, каким он пахнет в горах после грозы: мокрые травы, альпийские луга, чистый лёд. Дым сгинул, оставив лишь этот прозрачный воздух.

На лице Михаила медленно проступал румянец. Щёки, ещё минуту назад серые и впалые, наливались жизнью. Губы порозовели. Он вздохнул — не хрипло, не с надрывом, а глубоко, свободно, как человек, который впервые за годы расправил лёгкие на полную грудь.

Ресницы дрогнули. Михаил открыл глаза.

Потолок был всё тем же — трещина в углу, старая люстра. Но мир изменился. Впервые за много лет в груди не было тяжести. Ни комка в горле, ни тревоги, ни той липкой тоски, что сидела под рёбрами. Было светло. Было спокойно. Дышалось — легко и сладко.

Он повернул голову и увидел высокого мужчину с рогами. Незнакомец стоял перед ним на коленях в старомодном камзоле, опустив голову. Плечи его вздрагивали.

— Успел, — шептал Люцифуг. По его щекам текли слёзы, падая на расшитый серебром ворот. — Наконец-то я успел. В этот день. В эту ночь. Я переписал строку за строкой, я прокручивал время сотни раз — и всегда опаздывал. Но сейчас... сейчас я здесь.

Михаил смотрел на него, не понимая, но чувствуя всем нутром: это не враг. Смерть отступила. И то, что стояло на коленях у его ног и плакало, было не исчадием ада, а кем-то, кто просто не захотел снова терять того, кого любит.

— Ты кто? — сипло спросил Горшок.

Люцифуг поднял голову. В багровых глазах плескалась бездна, но в глубине её горела искра — тёплая, почти человеческая.

— Твой фанат, — ответил он с кривой усмешкой сквозь слёзы. — Самый преданный. И, кажется, единственный, кто может заглянуть тебе в сердце буквально.

За окном шумела июльская ночь. Где-то далеко прогремел первый раскат грома — гроза, которая очистит и умоет мир, и которая уже не прогремит в людских сердцах скорбью. А в комнате пахло горными травами, и из динамиков старого компьютера, пробиваясь сквозь помехи, всё ещё играла гитарная партия из «Ели мясо мужики».

Михаил приподнялся на локтях, всё ещё не веря, что может двигаться без боли. Он смотрел на свои руки — пальцы не дрожали. Он ощупал грудь — под черной рубашкой не было ни шрамов, ни следов вторжения. Только ровное, спокойное биение сердца, которого он не слышал таким ровным уже много лет.

— Ты... — начал Горшок, с трудом ворочая языком. Голос сел, но не сорванно, а так, будто он просто долго молчал. — Ты меня починил?

Люцифуг всё ещё стоял на коленях. Он не торопился подниматься. Изящные вышитые узоры на камзоле тускло блестело в свете монитора, где так и висела пауза в «Doom 3». Архидемон вытер лицо ладонью, смахивая остатки слёз, и усмехнулся — криво, почти смущённо.

— Починил — слово не совсем точное. Скорее... пересобрал. У тебя там, знаешь, сердечная мышца была как старая мочалка. Я её заменил. Ну и заодно кровь почистил, печень чутка привёл в порядок — там от виски уже трубы горели. Так что, считай, техосмотр прошёл.

Михаил хмыкнул. Звук получился сиплым, но в нём проскользнула знакомая усмешка — та самая, с которой Горшок выходил на сцену.

— Техосмотр, блядь. У меня рогатый демон вместо автомеханика. Жизнь, она вообще когда-нибудь перестанет подкидывать сюрпризы?

— Судя по тому, что я видел в твоей судьбе до сегодняшнего дня, — вряд ли, — Люцифуг наконец поднялся. Он был высоким — под два метра, наверное. В комнатке сразу стало тесно. Он огляделся: разбросанные диски, пустые бутылки, пепельница, забитая бычками. Бардак творческого человека. — Я наблюдал за тобой долго. Очень долго. Слышал каждую песню. Каждую ноту. «Король и Шут» для меня... это не просто музыка. Это голос, который пробивал стены Ада. Ты пел о смерти, о безумии, о монстрах — а сам был живее всех живых. До сегодняшнего дня.

Горшок сел, прислонившись спиной к системному блоку. Он смотрел на демона снизу вверх, и в глазах его мешались недоверие, благодарность и то самое бесстрашие, с которым он смотрел на что угодно — хоть на толпу, хоть на Архидемона.

— Слушай, я, конечно, дико благодарен. Но ты объясни мне, простому русскому рокеру: нахуя? Зачем Архидемону премьер-министру Ада спасать какого-то панка из Питера? Я ж не святой, не пророк. Я просто песни писал. Страшные сказки.

Люцифуг помолчал. Он прошёл к окну, отдёрнул занавеску. За стеклом — тёмная улица, редкие фонари. Никакого адского пламени, никаких знамений. Просто июльская ночь.

— Ты когда-нибудь задумывался, почему в твоих песнях монстры так часто оказываются добрее людей? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Почему леший, водяной, проклятый колдун — они страдают, любят, прощают? Ты писал нас такими, какими мы хотели бы быть. Не чудовищами из кошмаров, а падшими, но не потерянными. Я читал досье на тебя, Горшенёв. У тебя в анамнезе — клиническая смерть в детстве, передоз, развод, депрессия, цирроз на подходе, сердце в хлам. Ты прошёл через ад при жизни. И при этом продолжал петь. Не о том, как всё плохо. О том, что даже в самой тёмной сказке есть свет. — Он обернулся. Багровые глаза встретились с серыми. — Я не спасал тебя, потому что ты святой. Я спасал тебя, потому что ты был честным. А честность — это единственное, что имеет значение. И в Аду, и на Земле.

В комнате повисла тишина. Только вентилятор в системнике шуршал, остывая. Михаил смотрел на демона и не находил слов. Впервые за долгие годы ему не хотелось (нужно было) сострить, съязвить, перевести всё в шутку. Он просто сидел и чувствовал, как в груди бьётся новое, чистое сердце.

— Бля, — выдохнул он наконец. — А я думал, у меня галлюцинации от белочки. Ан нет, настоящий рогатый друг. Слушай, Люцик... Можно тебя так называть?

Люцифуг дёрнул бровью.

— Меня называют Владыкой Тьмы, Князем Бездны, Терзающим Души...

— О, так Люцик заходит, — кивнул Горшок с серьёзным лицом. — Люцик — это по-нашему, по-человечески. Будешь чай? У меня, правда, только виски и «Доширак». Но ты, может, как демон, предпочитаешь кровь младенцев?

Архидемон Ада фыркнул — и вдруг рассмеялся. Смех был низкий, раскатистый, и в нём не было ни капли злобы.

— Знаешь, Горшок, — сказал он, усаживаясь на корточки напротив, — я переписывал реальность сотню раз, чтобы спасти тебя. Но именно за этот смех — оно того стоило.

Они сидели в полумраке, на пыльном полу, разделённые и объединённые всем — жизнью и смертью, Адом и Землёй, отчаянием и надеждой. А из колонок старенького компьютера всё играла гитарная партия — та самая, бесконечная, как сама история.

— Наливай, Люцик, — сказал Горшок, протягивая руку к бутылке. — По одной — за встречу. А завтра я напишу песню. Ты даже не представляешь, какую.

— Одну? — скептически переспросил демон.

— Ну... за встречу — одну. Остальные — потом. У нас теперь есть время.

Багровые глаза Люцифуга Рафокаля сверкнули в темноте. Он улыбнулся — впервые за столетия искренне.