Без масок (джен)

Утро в пентхаусе начиналось тихо — первые лучи солнца пробивались сквозь панорамные окна от пола до потолка, заливая комнату золотистым светом. Из огромных окон открывался тот самый вид на Центральный парк, про который люди обычно говорят «потрясающий», будто других видов в Нью‑Йорке вообще не существует. Зелёные кроны деревьев, извилистые дорожки… По ним уже тащились эти ранние пташки: бегуны в кроссовках настолько ярких, что их видно было бы даже в темноте, и собачники — с песиками всех размеров, от «поместится в сумочку» до «а это точно не пони?».

Вдалеке, за линией деревьев, мерцали стеклянные фасады соседних небоскрёбов — их окна вспыхивали на солнце, будто тысячи крошечных зеркал. Среди них угадывались очертания «Плазы» — величественного здания с характерной терракотовой крышей и рядами арочных окон, которое словно хранило в себе столетие нью‑йоркской истории. Чуть правее проступали строгие линии «Дакоты» — дома, где когда‑то жил Джон Леннон. Флэш всегда думал: вот живёшь себе, живёшь, а потом бац — и твой дом становится достопримечательностью. Виднелись верхушки старинных особняков с коваными балконами и гранитными парадными — тех самых домов, где поколениями жили семьи с фамилиями, которые можно было встретить на табличках благотворительных фондов или в колонках светской хроники «Нью‑Йорк‑Пост». А над ними, пронзая облака, возвышались современные стеклянные гиганты Мидтауна — их фасады переливались всеми оттенками серебра и стали, отражая и утро, и город, и само время.

Флэш невольно улыбнулся. Не то чтобы он любил Нью‑Йорк безоговорочно — иногда город бесил его до зубного скрежета, — но вот такие моменты нравились. Когда всё ещё возможно. Когда ещё не случилось ничего плохого. Когда можно просто стоять у окна и смотреть. Вид на парк всегда действовал на него успокаивающе — не как сеанс психотерапии, а скорее как напоминание, что где‑то рядом, среди бетона и стекла, есть кусочек природы. Место, куда можно сбежать от всего. От собственных мыслей, которые иногда так и норовят устроить в голове вечеринку без приглашения.

Парень вздохнул, потянулся и почесал затылок. Ладно, пора спускаться. Город ждал — со всеми своими такси, туристами, хот‑догами и бесконечными возможностями напортачить или, наоборот, сделать что‑то стоящее. Флэш ещё раз окинул взглядом парк, подмигнул «Плазе» и направился к лестнице. День начинался. И пока что — неплохо.

По пути Флэш машинально провёл рукой по перилам. Все было знакомо до последней детали, до каждой царапины и блика света на поверхности. Вот картина с абстрактными мазками — мама купила её на какой‑то модной выставке и гордо объявила, что это инвестиция. Флэш тогда кивнул с умным видом, но так и не смог понять, что тут изображено: то ли закат над мегаполисом, то ли просто художник пролил краски и решил не убирать. Рядом с картиной — ваза из синего стекла, которую Харрисон привёз из Венеции — «настоящая муранская работа», хотя Флэш подозревал, что она с распродажи в Macy’s.

Томпсон усмехнулся своим мыслям и продолжил спускаться. На площадке второго этажа висело зеркало в бронзовой раме — старинное, с лёгкой паутинкой трещин в углу. Флэш на секунду остановился перед ним, критически оглядел себя: толстовка с логотипом «Никс», джинсы с потёртостями на коленях, кеды, которые он носил уже третий сезон. Всё нормально. Ну, насколько это вообще возможно в понедельник.

Флэш сделал шаг назад, оценивая общий вид. Не модель с обложки GQ, конечно, но и не бездомный с Бауэри. Просто обычный парень из Нью‑Йорка: немного взъерошенный, немного усталый после классных выходных, но в целом — живой, настоящий, свой.

Флэш отступил от зеркала, подмигнул своему отражению — уверенно, без тени сомнения — и двинулся дальше, перепрыгивая через две ступеньки, как делал всегда, когда настроение было чуть лучше обычного.

Снизу доносились знакомые звуки: шипение кофеварки, стук ложки о чашку, тихое мурлыканье маминой любимой песни — кажется, опять The Beatles. Флэш остановился на последней ступеньке лестницы, прислушался… и вдруг уловил что‑то ещё. Тихий всхлип. Потом ещё один.

Томпсон замер, рука невольно вцепилась в перила. Сердце ухнуло куда‑то вниз. Флэш закрыл глаза на секунду, будто это могло отменить услышанное. Но всхлипы повторились — короткие, сдавленные, будто мама пыталась их проглотить, спрятать даже от самой себя.

Слезы по утрам — это явно плохой, очень плохой знак. Флэш хорошо знал эту систему координат: если мама начала плакать ещё до завтрака, значит, всё, финиш. Больше не существовало безопасного периода. Слезы могли начаться ни с того ни с сего в любое время дня — на кассе в супермаркете, посреди разговора, во время просмотра ситкома, который раньше заставлял её хохотать.

До сегодняшнего дня по утрам всё было вполне нормально. По крайней мере, настолько нормально, насколько это вообще возможно, когда что‑то внутри у мамы сломалось и не поддавалось починке. Роуз просыпалась — и на её лице появлялась эта улыбка. Не широкая, не лучезарная, а такая… пробная. Будто она тестировала её на прочность: «А вдруг сегодня получится? Вдруг сегодня будет день, когда станет легче?».

Флэш ловил этот момент и тоже начинал верить. На пару часов — да, всего на пару часов, но верил по‑настоящему. Он даже начинал строить планы: может, они пойдут в парк после школы? Или закажут пиццу и посмотрят какой‑нибудь дурацкий боевик с перестрелками и взрывами — тот, что мама обычно называет «ужас, а не кино», но всё равно смотрит до конца. Или просто посидят на диване, укутавшись в плед, и будут болтать ни о чём — как раньше. И какое‑то время всё действительно шло неплохо. Она шутила — не смешно, но пыталась. Спрашивала про школу — не формально, а с интересом. Иногда даже смеялась над его историями, пусть и не так громко, как раньше. И Флэш позволял себе выдохнуть.

Но потом что‑то случалось. Всегда случалось. Флэш научился замечать эти сигналы заранее: как меняется её дыхание, как сжимаются пальцы на чашке, как взгляд становится стеклянным. И тогда он знал: всё, день пошёл не по плану.

А теперь…

Теперь даже утро перестало быть безопасным.

Роуз сидела спиной к двери, согнувшись над столом. Плечи вздрагивали в такт всхлипам — тихо, ритмично, будто она уже привыкла к этому ритму и теперь просто следовала ему, как какому‑то странному метроному. Халат съехал с одного плеча, волосы, обычно аккуратно собранные в пучок, рассыпались по спине спутанными прядями — несколько прядей прилипли к мокрой щеке. Рядом на столе лежала раскрытая газета — видимо, она читала её за кофе, пока… пока что‑то не случилось.

Флэш почувствовал, как внутри всё сжалось. Он знал этот вид отчаяния — не бурное, не кричащее, а тихое, опустошающее. Такое, от которого хочется одновременно обнять человека и убежать подальше, потому что не знаешь, что делать, как помочь, с чего начать.

В прошлый раз — кажется, сто лет назад, хотя на самом деле прошел всего год — Флэш ничего не сделал. Просто однажды он зашёл в гостиную и увидел маму на диване — бледную, с закрытыми глазами, дыхание едва заметное. Рядом на полу — лужа рвоты и горсть таблеток, рассыпанных, будто кто‑то бросил их в отчаянии. Потом была скорая, разговоры с Харрисоном, какие‑то врачи, медикаменты в аккуратной коробочке на полке в ванной — те самые, с длинным названием, которое Флэш так и не научился выговаривать. И долгие недели осторожных взглядов: он проверял, всё ли с мамой в порядке, но боялся спросить напрямую. А она делала вид, что всё нормально, и Флэш делал вид, что верит.

Постепенно всё стало как обычно. Мама снова смеялась над глупыми шутками в сериалах, пекла печенье по выходным, спрашивала про школу, даже затеяла перестановку в столовой. Флэш расслабился — решил, что худшее позади. И почти убедил себя, что тот день в гостиной был просто… несчастным случаем. Ошибкой. Временным помешательством.

Теперь Флэш видел те же признаки. Ту же пустоту в глазах, которую Роуз пытается спрятать за улыбкой. Ту же отрешённость, с которой она смотрит в окно — будто там, за стеклом, есть какой‑то другой мир, где маме будет легче. И Флэш понимал: она снова на краю. Снова балансирует над той самой пропастью, куда чуть не шагнула год назад.

Флэш никогда ничего не говорил, когда мама плакала. Он не знал, что сказать — ни год назад, ни сейчас. Слова будто застревали где‑то в горле, превращаясь в тяжёлый комок, который невозможно проглотить. Этот комок появлялся всегда одинаково: сначала внутри что‑то сжималось, потом дыхание становилось коротким и поверхностным, а потом — вот он, этот узел, твёрдый и колючий, перекрывающий путь любым словам. Флэш открывал рот, пытался что‑то произнести — хоть «Мам?», хоть «Всё будет хорошо», хоть просто вздохнуть погромче, чтобы Роуз его заметила, — но ничего не выходило.

Флэш ненавидел это ощущение. Ненавидел свою беспомощность, то, как тело будто отключалось в самые нужные моменты. В голове крутились десятки фраз — одни слишком банальные («Не плачь»), другие слишком громкие («Что случилось? Поговори со мной!»), третьи слишком детские («Давай обнимемся?»). Но ни одна не подходила. Ни одна не казалась правильной.

Но тут Роуз сама его заметила. Она вздрогнула, резко подняла голову — и на мгновение во взгляде застыл испуг, будто её застали за чем‑то запретным. Флэш успел уловить этот миг: секунду чистой, неприкрытой уязвимости, прежде чем мама привычно натянула маску.

— Юджи, — заговорила Роуз как ни в чём не бывало, и от этой привычной интонации у Флэша ёкнуло сердце. Она даже попыталась улыбнуться — кривовато, через силу, но всё же. — Будешь кофе? Я как раз… как раз собиралась сделать вторую чашку.

Флэш заметил, как дрожат её пальцы, когда Роуз потянулась за второй кружкой — слишком резко, чуть не опрокинув сахарницу. Газета на столе промокла в том месте, куда упали слёзы; чернила расплылись, превратив заголовок в тёмное пятно.

— Давай, — отозвался он, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. Получилось не очень, как у ведущего утреннего шоу, который пытается казаться весёлым в четыре утра.

Роуз отвернулась к кофеварке — движения были резкими, чуть дёргаными, — и начала возиться с фильтром, перекладывая его из руки в руку, будто забыла, как им пользоваться. Потом переключилась на панель управления: пальцы нерешительно зависли над кнопками — их было всего несколько, простых и понятных, с чёткими надписями: «Старт», «Очистка», «Подогрев». Роуз коснулась одной кнопки, потом другой — не нажимая, а будто проверяя, что будет, если… Затем всё‑таки нажала на «Старт», но тут же отдёрнула палец, будто обожглась.

— Чёрт, — тихо выругалась Роуз и попыталась нажать снова, но промахнулась, попав рядом с кнопкой. — Ну же…

Флэш молча наблюдал. Он знал эту кофеварку наизусть: чтобы приготовить кофе, достаточно было залить воду, засыпать зёрна и нажать одну‑единственную кнопку. Всё. Никаких хитростей. Но мама будто впервые видела эти символы, будто они вдруг превратились в иероглифы из незнакомого языка.

Роуз поднесла руку к панели, замерла на секунду, потом коснулась кнопки «Старт» указательным пальцем — осторожно, будто проверяя, не ударит ли током. Палец дрогнул, отдёрнулся, переместился к соседней кнопке «Очистка». Роуз нахмурилась, наклонилась ближе, прищурилась, словно от этого надписи могли стать понятнее.

— Так, — пробормотала она себе под нос, — сначала… сначала надо…

Её голос звучал неуверенно, будто она репетировала инструкцию вслух, чтобы не забыть последовательность. Пальцы снова зависли над панелью, подрагивая в нерешительности. Она глубоко вздохнула, сжала и разжала кулак, потом решительно потянулась к «Старту»… и промахнулась на пару миллиметров, задев край панели. Роуз отступила на шаг, оглядела кофеварку так, будто это какой‑то инопланетный артефакт. На её лице читалась чистая, неприкрытая растерянность — та, что бывает у человека, который вдруг забыл, как завязывать шнурки или открывать дверь.

— Может, она сломалась? — пробормотала мама, скорее себе, чем ему. — Раньше же работала нормально…

Флэш почувствовал, как в груди что‑то сжимается. Это было не просто «забыла, как включить кофеварку». Это было что‑то большее: потеря связи с привычным миром, где всё имеет смысл и порядок. Где кнопки означают то, что означают, а действия приводят к ожидаемому результату.

Флэш вспомнил, как пару недель назад мама не смогла разобраться с настройками микроволновки — та же история: застыла перед панелью, моргала, переспрашивала одно и то же. В памяти всплывали и другие эпизоды — мелкие, почти незаметные, которые раньше он легко отбрасывал в сторону. Вот мама стоит у холодильника и растерянно смотрит на открытую дверцу, будто не может вспомнить, что хотела взять. Вот переспрашивает его трижды подряд об одном и том же — и каждый раз искренне удивляется, будто слышит ответ впервые. Или тот случай с рецептом пирога: Роуз держала в руках книжку с заметками, записанными её же почерком, и хмурилась, словно текст был на иностранном языке.

Тогда Флэш списал это на усталость. Но теперь… теперь это выглядело как часть чего‑то большего. Не отдельные промахи, а закономерность. Как будто в какой‑то момент привычный алгоритм действий дал сбой — и теперь маме приходится заново учиться тому, что раньше делалось на автомате.

Роуз снова повернулась к кофемашине, сжала переносицу двумя пальцами, потом тряхнула головой, пытаясь собраться.

— Ладно, — сказала она чуть громче, будто приказывая себе взять себя в руки. — Ещё раз. Вода… зёрна… кнопка…

Пальцы дрожали, когда Роуз потянулась к отсеку для зёрен. Она взяла ложку, зачерпнула кофе — но вместо того, чтобы засыпать его, застыла на полпути. Ложка покачивалась в воздухе, а мама смотрела на неё так, будто не могла вспомнить, для чего она вообще нужна.

— Мам, — Флэш сделал шаг вперёд, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, — давай я. Я знаю, как она работает.

Роуз опустила ложку, повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы — не бурные, не отчаянные, а тихие, беспомощные.

— Да, — прошептала она. — Да, пожалуй, лучше ты. Спасибо, Юджи. Я просто… забыла, сколько воды надо. Всегда же помнила, а сейчас…

— Мам, — начал Флэш осторожно, — ты…

Роуз наигранно улыбнулась. Улыбка получилась кривой, натянутой до предела — как резинка, которую растянули слишком сильно и она вот‑вот лопнет. Она поправила прядь волос, упавшую на лицо, и провела рукой по фартуку, будто стряхивая несуществующие крошки.

— Всё хорошо, милый, — сказала Роуз слишком быстро, почти скороговоркой. — Просто… аллергия. Весна, пыльца, всё такое. Ты же знаешь, как это бывает. Глаза слезятся, голова немного кружится… Ничего страшного.

Флэш на мгновение замер, ложка с кофе так и осталась висеть над отсеком. Он хотел что‑то сказать — но слова снова застряли в горле, как и всегда в такие моменты. Вместо этого парень просто кивнул и продолжил засыпать зёрна.

Аллергия. Опять аллергия. Опять чёртова несуществующая аллергия!

Теперь эта фраза звучала как мантра, заклинание, которое должно было превратить растерянность в обычную сезонную хворь, а тревогу — в безобидную реакцию организма. Как будто если назвать это «аллергией», проблема станет меньше, проще, безопаснее. Как будто пыльца могла объяснить всё: и дрожащие пальцы, и пустой взгляд, и эту вечную усталость, которая, казалось, пропитала каждый её жест.

Флэш сжал ложку чуть сильнее, чем нужно, и зёрна рассыпались мимо отсека — несколько тёмных крупинок упало на столешницу. Он машинально смахнул их, стараясь не выдать раздражения, которое вдруг поднялось откуда‑то из глубины. Кофеварка загудела, напоминая, что процесс идёт — зёрна перемалываются, вода нагревается, пар поднимается. Всё работает по правилам. Всё предсказуемо. В отличие от того, что происходит с мамой.

Они молча пили кофе.Флэш сделал глоток, поставил чашку на блюдце — звук получился слишком чётким в этой непривычной тишине. Он посмотрел на маму: Роуз всё ещё держала чашку обеими руками, но её пальцы едва заметно подрагивали. Она смотрела куда‑то в окно, но взгляд не фокусировался ни на чём — листья за стеклом, небо, соседский дом проплывали мимо, не оставляя следа в сознании. В её позе было что‑то застывшее, будто она находилась здесь лишь физически, а всё остальное — мысли, чувства, воля — где‑то далеко.

Флэш опустил взгляд на стол. Его пальцы сами собой потянулись к телефону, лежащему рядом с тарелкой. Он разблокировал экран, нашёл в контактах «Харрисон» — имя отца стояло на своём месте, как и всегда, с той же старой фотографией: Харрисон в кепке, улыбается в камеру, будто знает какой‑то секрет. Он долго смотрел на номер. Не просто цифры — а целый мир возможностей и проблем в одном наборе символов. Позвонить? И что сказать?

«Пап, мне нужна помощь — мама забывает, как пользоваться кофеваркой, и всё списывает на аллергию!»

Звучит как бред. Или как жалоба ребёнка, который не может справиться сам. Нельзя признаваться, что не справляешься. Нельзя просить о помощи, потому что это значит — признать, что ситуация серьёзнее, чем хотелось бы. Флэш сжал телефон в руке, экран погас, отразив в стекле его собственное напряжённое лицо. Он представил, как произносит эти слова — и как Харрисон на том конце провода делает паузу. Длинную, многозначительную паузу, после которой скажет что‑то вроде: «Юджин, ты преувеличиваешь. Все устают. Может, ей просто нужен отпуск?»

Или ещё хуже — отец начнёт задавать вопросы. Конкретные, деловые, требующие чётких ответов:

«Что именно она забывает?», «Как часто это происходит?», «Ты уверен, что это не просто рассеянность?»

А Флэш не готов. Не готов озвучивать вслух все эти мелочи, которые по отдельности кажутся ерундой, а вместе складываются в пугающую картину: как мама полчаса искала очки, хотя они висели у неё на шее; как она дважды подряд спросила его, какой сегодня день; как застыла перед микроволновкой, будто впервые видит эти кнопки.

Звонить при маме Харрисону не стоило. Флэш знал это наверняка. Он представил, как Роуз вздрогнет, услышав его слова, как её плечи непроизвольно ссутулятся, а взгляд снова станет отстранённым — будто она отступит ещё на шаг вглубь себя, туда, где прячется от всего мира. Флэш бросил осторожный взгляд на маму. Она всё ещё сидела у окна, машинально помешивая остывший кофе ложкой — движение было механическим, без цели. Иногда Роуз моргала, словно пытаясь стряхнуть с себя какую‑то пелену, но взгляд снова скользил куда‑то вдаль, мимо предметов, мимо реальности.

— Ну, как там в школе? — неожиданно спросила Роуз, и в её голосе прозвучала попытка оживиться, будто она заставила себя вернуться сюда, к нему, к этому разговору. — Что‑нибудь интересное?

Флэш немного замешкался. Он мог сказать правду — что контрольная по алгебре оказалась сложнее, чем он думал, что потратил на неё почти всё время и до сих пор не уверен в своих ответах. В голове промелькнули детали: как Флэш застрял на третьем задании с системой уравнений, как перепроверял расчёты раз за разом, пока остальные уже переворачивали листы, как миссис Грей мягко напомнила, что до конца осталось пять минут, — а у него ещё половина заданий не сделана. В итоге Томпсон кое‑как дописал последние строки за минуту до звонка, толком не успев проверить.

Но тут Флэш снова посмотрел на маму. Её усталые глаза чуть светились надеждой, будто Роуз отчаянно цеплялась за любую возможность почувствовать, что в их жизни ещё есть что‑то нормальное, стабильное. Хрупкая улыбка дрожала на губах — не наигранная, а такая, с которой она когда‑то хвалила его за рисунок в младших классах или за первое место в школьном забеге.

В этот миг Флэш отчётливо понял: если он сейчас скажет правду, эта улыбка погаснет. Роуз подумает, что подвела его — не смогла быть «хорошей мамой», которая поддерживает, вдохновляет, радуется успехам. Что ещё один кусочек её мира рухнет, потому что даже сын не справляется, а значит, всё действительно идёт не так. Слова сами сорвались с языка — лёгкие, гладкие, будто заранее заготовленные:

— Да нормально, — Флэш небрежно махнул рукой, стараясь выглядеть беспечным, и даже выдавил смешок. — Даже хорошо. Я, кстати, написал лучше всех в классе тест по алгебре.

Произнеся это, Томпсон тут же почувствовал неприятный укол внутри — не просто стыд, а какое‑то вязкое, липкое ощущение неправды, осевшей где‑то в груди. Ложь вышла слишком гладкой, слишком удобной — и оттого ещё более постыдной.

Но реакция Роуз стоила того. Её лицо преобразилось: плечи расправились, в глазах вспыхнул тот самый огонёк, который Флэш так редко видел в последнее время. Она даже чуть подалась вперёд, словно вдруг оказалась здесь — не где‑то далеко в своих мыслях, а прямо напротив него, в этой кухне, в этом моменте.

— Правда? — мамин голос чуть дрогнул от радости. — Юджин, это же здорово! Я знала, что ты справишься. Ты у меня такой умный…

Флэш опустил взгляд, избегая её сияющего взгляда. Пенис Паркер получил высший балл, не напрягаясь: сидел на задней парте, лениво постукивал ручкой по столу, а потом сдал работу первым — и всё идеально. Теперь Флэш смотрел на свои сцепленные на столе пальцы и старался не думать о том, что мама ждёт продолжение. Её радость была такой хрупкой, такой ощутимой — будто тонкая льдинка на весенней луже, которая треснет от любого резкого слова.

— Да, — сказал он чуть громче, поднимая глаза, но не прямо на Роуз, а куда‑то в сторону, на узор скатерти. — Всё отлично. Я сам удивился, если честно. Думал, будет сложнее.

Мама потянулась через стол и на секунду сжала его руку — тепло, коротко, но так по‑настоящему, что Флэш невольно распрямил плечи.

— Вот видишь? — сказала она почти торжественно. — Ты просто недооцениваешь себя. Я всегда знала, что ты все можешь, если постараешься.

Флэш кивнул, стараясь удержать эту улыбку, этот момент — будто пытался запечатлеть его в памяти, как фотографию: мамино лицо, освещённое изнутри каким‑то тёплым светом, морщинки у глаз, которые раньше появлялись только в самые счастливые дни, чуть приподнятые брови — в них читалось столько гордости, что у него защемило в груди. Он невольно залюбовался тем, как она сейчас похожа на ту Роуз, которую Флэш помнил из детства: ту, что хлопала в ладоши, когда он впервые проехал на двухколёсном велосипеде; ту, что смеялась, размазывая крем с праздничного торта по его носу; ту, что шептала «молодец» и целовала в макушку после каждого школьного выступления.

Флэш осторожно сжал мамины пальцы в ответ — коротко, но крепко, вкладывая в это движение всё, что не мог сказать вслух: и благодарность за эту вспышку жизни в её глазах, и обещание, что он найдёт способ помочь, и молчаливую клятву быть рядом, что бы ни случилось. Флэш почувствовал, как к горлу подступает комок, и поспешно поднялся из‑за стола.

— Ладно, мам, — произнёс Флэш чуть громче, стараясь вернуть голосу привычную бодрость. — Мне правда пора. Не скучай тут без меня, ладно?

— Конечно, — Роуз кивнула, всё ещё улыбаясь. — Удачи тебе…

Флэш вышел из‑за стола и уже у входной двери услышал новые всхлипы. Звук был тихий, почти заглушённый, но от этого ещё более пронзительный — будто прорвалась плотина, которую Роуз всё это время удерживала одной лишь силой воли. Он замер, рука уже лежала на дверной ручке, пальцы чуть сжались, потом расслабились. В груди что‑то сжалось — остро, болезненно. Флэш мог вернуться. Мог опуститься рядом с ней на корточки, обнять за плечи, прижать к себе, как она делала с ним в детстве, когда ему снились кошмары. Сказать: «Всё хорошо, мам, я здесь». Почувствовать, как её плечи дрожат у него под ладонями, услышать, как дыхание постепенно выравнивается, а всхлипы сменяются тихим шмыганием носа.

Но вместо этого дверь тихо щёлкнула, когда парень повернул ручку. Этот звук показался оглушительно громким в тишине квартиры. Флэш глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках, и шагнул наружу. Он быстро зашагал по тротуару, сначала шагом, потом почти бегом — не потому, что опаздывал, а потому, что движение помогало не думать. Не слышать этих всхлипов, не видеть маминого заплаканного лица, не чувствовать собственной беспомощности.

Хотя бы на время забыть, что там, в пустом шикарном пентхаусе, его мама сидит у окна и плачет.