Я бы никогда не сказала ему “нет” (гет)

2008 год

Дорогая Гермиона.

Я жил с мыслью о том, что твоё сердце принадлежит Рону. И даже, возможно, умру с ней.

Но, прошу, хотя бы не забывай меня.

Навсегда,

Фред.

* * *

Письмо было сложено вчетверо.

Бумага успела пожелтеть, а края — потемнеть от времени. Размашистый, немного небрежный почерк был до боли знаком. Именно таким Фред подписывал коробки в магазине, когда в спешке выводил очередное «Проверено лично» или оставлял Джорджу какую-нибудь дурацкую приписку.

Гермиона перечитала четыре короткие строки.

Потом ещё раз.

И ещё.

До тех пор, пока буквы не начали расплываться перед глазами.

— Где... ты это взял?

Взгляд Гарри на мгновение задержался на пожелтевшем листе.

— После битвы Джордж нашёл его среди вещей Фреда. Мы тогда вместе разбирали магазин.

Гермиона медленно провела пальцами по сгибам листа. Бумага едва слышно зашуршала под её рукой.

— Почему... он не отдал его мне?

— Потому что тогда Джордж сказал: "Фред хотел бы, чтобы сначала его прочитал ты".

Гермиона нахмурилась.

— Ты?

Гарри едва заметно кивнул.

— Я долго не понимал...

Его голос оборвался. Он отвернулся, словно на мгновение забыв, что Гермиона всё ещё сидит напротив.

— Много раз спрашивал себя, откуда Джордж мог знать...

Несколько секунд он продолжал молчать. Затем медленно покачал головой, будто прогоняя воспоминание, и снова повернулся к Гермионе.

— И я прочитал письмо.

После короткой паузы он тихо продолжил:

— А потом попросил Джорджа ничего тебе не говорить. Ни о письме...

Ни о том, что я понял в тот день.

* * *

2 мая 1998 года

Замок дрожал. С потолка осыпалась каменная крошка. Со всех сторон гремели заклинания. Гарри укрылся за колонной, ловя минутную передышку от очередной атаки Пожирателей. Там он и наткнулся на Фреда, державшегося за свежую рану на плече. Но даже несмотря на явную боль, он смеялся. Конечно смеялся - это же Фред. Гарри уже и не представлял его другим.

— Если переживём всё это, — вдруг крикнул он, поправляя рукав мантии, — я наконец-то ей признаюсь.

— Кому?

Он закатил глаза.

— Гарри, до тебя иногда очень туго доходит.

Гарри действительно ничего не понимал. Он внимательно посмотрел на Фреда, ожидая продолжения, уверенный в том, что сейчас последует очередная нелепая шутка.

Фред фыркнул, глядя на растерянное лицо друга, а потом перевёл взгляд куда-то мимо Гарри, туда, где в разбитых окнах вспыхивал зелёный свет заклинаний.

— Я знаю, что она любит Рона. — Он пожал плечами. — Всегда знал.

«Он сейчас что, говорит о Гермионе?» — Гарри всё никак не мог ухватить нить разговора. Он совершенно не понимал, почему Фред вдруг заговорил с ним о Гермионе.

— Но если конец света всё же отменят...

—... я хотя бы один раз позволю ей самой сказать мне нет.

Гарри хотел было ответить, но в последний момент его отвлекло заклятие, брошенное в их сторону Пожирателем. Несколько минут спустя, когда вокруг стало немного тише, Фред окликнул его снова.

— Гарри...

— Да?

— Если мы отсюда не выйдем...

— Выйдем, Фред.

— Подожди, прошу, не перебивай меня.

Фред на мгновение замолчал.

Его привычная беспечность исчезла так внезапно, что Гарри невольно насторожился. Фред покачал головой, словно мысленно спорил сам с собой. Когда заговорил снова, в его голосе уже не осталось прежней лёгкости.

Казалось, ему было важно успеть договорить.

Гарри нахмурился. Что-то было не так.

— Передай Гермионе...

Опять Гермиона.

Гарри всё ещё не понимал, почему посреди битвы Фред говорит только о ней. Не понимал, почему тот вдруг осёкся, стирая ладонью скатившуюся слезу. И почему следом рассмеялся. Слишком громко и нарочито даже для Фреда Уизли.

— Вот до чего война людей доводит. Уже реву, как сопливая первокурсница.

Он хлопнул Гарри по плечу.

— Забудь.

Тогда Гарри решил, что это нервы. Что Фред просто впервые за всю войну позволил себе представить собственную смерть. И что обо всём остальном они ещё успеют поговорить.

Однако поговорить им больше не довелось. Через несколько часов...

Фред погиб.

* * *

2008 год

— После того разговора я снова и снова прокручивал его слова. До конца битвы. И ещё долго после неё, — тихо сказал Гарри. — Всё пытался понять, что упустил. Но никак не мог сложить всё воедино.

— Почему? — прошептала Гермиона. — Почему ты ничего мне не рассказал?

Она сама удивилась тому, как прозвучал её голос. Не сердито, а почти умоляюще.

Гарри невесело усмехнулся, продолжая смотреть мимо Гермионы.

— Может, потому что ты была женой моего лучшего друга. А может... Чёрт, нет, не так. — Он покачал головой. — Дело было совсем не в Роне. Точнее... не только в нём.

Гарри на несколько секунд замолчал, подбирая слова, и устало прикрыл глаза.

— Как я уже сказал, тогда я действительно ничего не понял. Пока не увидел тебя в Большом зале...

* * *

2 мая 1998 года

POV Гарри

— Когда я увидел тебя возле Фреда, мне, как и всем остальным, не показалось в этом ничего странного.

Правда.

Вы выросли вместе, вместе учились, вместе прошли войну, вместе столько раз едва не погибли, что я давно перестал считать. А ещё, Фред был старшим братом Рона и Джинни. Разве было удивительно, что ты плакала?

Нет.

Мне казалось совершенно естественным, что ты стоишь рядом с ним, молча глотая слёзы и не решаешься подойти ближе. Я думал, ты просто ждёшь, когда семья закончит прощаться.

Джордж снова и снова пытался поднять Фреда, будто одного раза было недостаточно, чтобы поверить в невозможное. Будто стоило встряхнуть его ещё раз — и брат откроет глаза. Джинни плакала так, что Молли едва удерживала её на ногах.

Когда они наконец отошли, ты медленно подошла к Фреду. Бросила на него быстрый взгляд. Почти сразу отвернулась. Но спустя мгновение посмотрела снова — уже дольше. Осторожно коснулась его плеча, словно всё ещё боялась причинить ему боль. А потом вдруг начала трясти его, что-то тихо повторяя. Знаешь... в тот момент ты очень походила на Джорджа. Всего несколько минут назад он точно так же пытался разбудить Фреда. Точно так же отказывался верить, что всё кончено.

Нет, тогда я не увидел в твоём поведении ничего необычного. Для всех вокруг ты была девушкой, потерявшей близкого друга.

Для меня тоже.

Но потом ты подняла на меня взгляд. Всего на несколько секунд. И именно он тогда впервые зародил во мне сомнение.

Не слёзы.

Не твои дрожащие руки.

Не то, как ты цеплялась за него.

Взгляд.

Я хорошо его знал.

Потому что однажды уже видел его в зеркале, когда погиб Сириус. Видел в отражении окон Большого зала, когда стоял над телом Ремуса. Видел его в твоих глазах, Гермиона, когда впервые оказался перед могилой родителей в Годриковой Лощине.

Я слишком хорошо знал этот взгляд.

Я знал и то, что так не смотрят на человека, которого просто потеряли. Так смотрят тогда, когда вместе с ним умирает какая-то часть собственной жизни.

И только тогда слова Фреда впервые обрели для меня настоящий смысл. Они наконец сложились воедино. Это было его признание. Его единственная попытка оставить после себя правду. Хотя бы одному человеку. А следом... Я впервые позволил себе усомниться в том, во что мы оба так долго верили.

"Я знаю, что она любит Рона, — он пожал плечами. — Всегда знал."

Фред...

А что, если ты ошибался?

Что, если мы оба ошибались?

* * *

2008 год

Гарри вновь ненадолго замолчал, вырываясь из пучины воспоминаний. А когда наконец заговорил, голос его стал тише.

— А потом были годы. После того дня в Большом зале я решил просто наблюдать. Наверное, потому что хотел убедиться, что ошибся. По правде говоре, я очень этого хотел, Гермиона. Очень. Как бы сильно я ни любил Фреда, я молился, чтобы мои догадки оказались ложью и ты бы не разделяла его чувств. Это, наверное, звучит ужасно эгоистично, но я не хотел, чтобы тебе пришлось жить с такой болью.

Он невесело усмехнулся.

— Я видел, как ты окончила университет. Видел, как начала работать в Министерстве. Видел, как шаг за шагом складывалась твоя жизнь. Потом вы с Роном начали встречаться. Я тогда ничего не сказал. Затем была свадьба. А вскоре родилась и Роза. Ты словно проживала ту жизнь, которую все хотели видеть у Героини войны. Блестящая карьера. Счастливая семья. Фотографии в газетах. Улыбки на официальных приёмах. Всё было именно таким, каким люди хотели это видеть.

Он ненадолго замолчал.

— Но каждый раз, когда я смотрел на тебя, мне казалось, что для тебя война так и не закончилась. Наверное... как и для меня.

Гермиона не перебивала.

— Знаешь, что пугало меня больше всего? После войны ты словно больше не позволяла себе плакать. Даже когда не смогла вернуть родителям память. Даже после бесконечных похорон. Ты принимала всё с каким-то страшным спокойствием. Иногда только пожимала плечами и говорила: "Ну... значит, такова жизнь". И я больше не мог игнорировать то, что и так давно уже понял.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— В тот день в Большом зале умер не только Фред. Вместе с ним умерла и ты. Всё, что осталось после, просто научилось дышать. И тому было слишком много подтверждений. Каждый год второго мая ты исчезала. Каждый раз, когда кто-то случайно произносил имя Фреда — а мы все старались этого не делать, особенно при Джордже, — ты словно переставала быть здесь. Ты избегала магазина. Никогда без надобности не говорила о войне. А я видел всё это. Потому что слишком хорошо тебя знаю.

Он ненадолго замолчал.

— Иногда мне хотелось всё тебе рассказать. Впервые — когда вы объявили, что встречаетесь с Роном. Тогда мне хотелось встряхнуть тебя и закричать: "Гермиона, остановись! Если бы ты только знала... Он ведь любил тебя". Но ты так робко улыбалась, пока Рон с гордостью рассказывал семье о ваших отношениях. И я подумал: а вдруг? Вдруг именно так выглядит человек, который наконец начинает жить дальше? Я не имел права отнимать у тебя эту надежду.

Гермиона опустила глаза. Он сказал это. Без колебаний.

Он ведь любил тебя.

Не мог.

Не наверное.

Любил.

Эти слова прозвучали так спокойно, словно были самой очевидной вещью на свете.

— Поэтому я промолчал, когда Рон сделал тебе предложение. Поэтому так скупо поздравил вас на свадьбе. Помнишь, ты тогда даже немного обиделась на меня? Прости. Я просто... не мог радоваться так, как радовались остальные. А потом ты забеременнела. И я снова промолчал. Каждый раз я говорил себе одно и то же: если ты смогла построить жизнь, значит, не имею права разрушать её правдой, которая уже ничего не изменит.

Гермиона долго молчала. Она сама не понимала, что сейчас испытывает. Ей хотелось злиться на Гарри. Накричать на него. Обвинить. Но вместо этого она чувствовала только бесконечную усталость, а еще — сильный прилив нежности.

Потому что впервые за десять лет поняла: всё это время она была в своём горе не одна. Рядом был человек, который молча нёс его вместе с ней.

— А Рон? — наконец спросила она.

— Думаю, он тоже многое чувствовал. Не про Фреда. Нет. До этого он бы никогда не додумался. Но он всегда чувствовал, что есть часть тебя, до которой никогда не сможет дотянуться. И всё равно любил тебя. Так, как умел. Наверное, надеялся, что однажды его любви хватит вам обоим.

Он грустно усмехнулся.

— Но, кажется... не хватило.

Гермиона опустила взгляд. В памяти вспыхнула их последняя ссора. Рон кричал, обвинял её в равнодушии, в том, что ей словно наплевать на него. Она же в ответ лишь молчала, выслушивая все обвинения мужа. Спокойно. Почти безучастно. Тогда он хлопнул дверью.

Потом перестал приходить домой.

Потом появилась Лаванда.

А затем — документы о разводе.

Гарри, словно поняв, о чем она думает, сел перед ней на корточки и крепко зажал ее ладонь между своими.

— Ты ведь понимаешь, — тихо сказал он, — если бы я рассказал тебе всё тогда... десять лет назад... я потерял бы Рона.

Она молча кивнула. Конечно же она понимала. Она бы сама себя не простила, если бы стала тому причиной.

— Но даже, если бы я нашёл в себе силы обо всем рассказать, я знаю, что Рон бы справился. Он бы разозлился. Может быть даже возненавидел меня и никогда не простил. Но смог бы это пережить. А вот ты... Мне казалось, второго такого удара ты уже не переживёшь. Поэтому я промолчал. Не ради него. Ради тебя.

Больше всего я боялся потерять тебя.

После этих слов Гермиона резко поднялась. Это признание вызвало неожиданный прилив ярости.

— Замолчи.

Он не двинулся.

— Замолчи...

Её голос дрожал.

— Почему сейчас?

Она почти сорвалась на крик.

— Почему спустя десять лет?

От прежнего понимания не осталась и следа. В тот момент, она смотрела на Гарри так, будто ненавидела.

— Ты должен был сказать мне раньше!

— Для чего, Гермиона? — тихо спросил Поттер.

Она растерялась. Гарри переспросил уже громче:

— Для чего я должен был сказать тебе раньше?

— Чтобы я знала!

— Что именно, Гермиона? — Он вскочил на ноги. — Чтобы ты знала, что человек, который мертв вот уже 10 лет, любил тебя?

— Да!

— И что бы ты сделала с этой правдой? — впервые за весь разговор самообладание изменило Гарри. — Что бы это изменило? Тебе бы стало от этого легче?

Нет.

— Перестала бы оплакивать?

Нет.

— Смогла бы вернуть?

И снова нет.

Она бессильно опустилась обратно на диван.

— Потому что... — голос сорвался. — Если бы я знала... я хотя бы перестала верить в то, что всю жизнь любила человека, который никогда не любил меня.

Ее губы дрогнули, будто она хотела добавить что-то ещё, но так и не смогла. Она опустила голову и крепче сжала пальцы. В комнате слышалось только их дыхание.

Гарри вдруг понял, что не помнит её такой. Даже после войны. Даже после похорон. Даже тогда, в Большом зале, она плакала, цепляясь за Фреда, словно ещё могла удержать его здесь.

Вся злость, которой ещё минуту назад звенел его голос, исчезла без следа. Её место занял страх. Страх, что он снова ошибся.

Что, пытаясь уберечь её десять лет назад, он всё-таки потерял её сейчас.

Гермиона медленно поднялась. Несколько секунд она просто смотрела на него.

Гарри не мог заставить себя вдохнуть. В его жизни было слишком много прощаний. Он научился узнавать их ещё до того, как звучали последние слова. И сейчас с пугающей ясностью понял только одно: прощание с ней он пережить не сможет.

Но взгляд Гермионы стал мягче. Она едва заметно покачала головой. Глубоко вдохнула:

— Мне нужно увидеть Джорджа.

* * *

Гарри был прав. За десять лет после войны она переступала порог Волшебных Вредилок от силы пять или шесть раз.

И почти никогда — по собственной воле.

Обычно это случалось, когда Рон просил занести ему забытые дома документы, обед или какие-нибудь бумаги для магазина. Гермиона быстро передавала всё через прилавок и почти сразу уходила, стараясь не задерживаться ни на минуту дольше необходимого.

Во всех остальных случаях она обходила магазин стороной.

Kощунством казалось, что это место продолжало жить. Что дети всё так же выбегали отсюда с карманами, набитыми кровавыми леденцами. Что над дверью по-прежнему висела яркая вывеска.

Что один из его создателей уже десять лет лежал под холодным камнем, а магазин каждое утро открывался так, словно мир ничего не потерял.

Поэтому каждый раз, проходя мимо, Гермиона ускоряла шаг. Но дело было не только в самом магазине. Она боялась человека, который продолжал жить внутри него.

Джорджа.

В первый год после войны она почти ничего о нем не слышала. Лишь обрывки рассказов, которые иногда приносил домой Рон. Например, о том, как Джордж неделями не выходил из комнаты. Как закрывался изнутри, не отвечая ни на чьи просьбы. Или как Рон каждый вечер оставлял тарелку с едой у двери и с облегчением замечал наутро, что тарелка пустая, ведь это означало лишь одно — Джордж всё ещё был жив.

Гермиона часто думала, что должна была прийти. Почему-то она была уверена: если бы он и открыл дверь, то только ей. Эта мысль преследовала её годами.

И все же, несмотря на весь удушающий страх, иногда вечером, соврав Рону, что задержится в Министерстве, она трансгрессировала к магазину. Подолгу стояла перед дверью, то поднимала руку, то устало ее опускала. Снова поднимала, пытаясь заставить себя нажать на ручку. Но никогда не могла.

Она не понимала, почему. Почему ей, женщине, которая после войны без страха разговаривала с родственниками погибших, поддерживала незнакомых людей, помогала им пережить самые страшные дни их жизни, оказалось невыносимо трудно протянуть руку помощи близкому человеку.

В один из таких вечеров, ей вдруг показалось, что она слышит, как он дышит прямо за дверью. Совсем тихо. Она уже собиралась уходить, вновь не найдя в себе силы постучать, как услышала едва различимый шёпот.

— Пожалуйста...

—...зайди.

Она застыла. Сердце вдруг заколотилось так громко, что заглушило всё вокруг. Несколько секунд она не дышала, пытаясь понять, действительно ли услышала эти слова. Или ей просто отчаянно хотелось их услышать. А потом...

она развернулась и ушла.

Всю дорогу домой ей казалось, что она всё ещё слышит этот шёпот. С тех пор он преследовал её во снах.

* * *

Гермиона моргнула несколько раз, избавляясь от внезапного воспоминания.

Сегодня всё было иначе. Она почти влетела в магазин, ведомая злостью, которая за одну ночь успела сменить отчаяние.

На Гарри. На Джорджа.

За то, что молчали.

На Фреда.

За то, что умер.

На себя.

За то, что позволила ему умереть с мыслью, будто она никогда не смогла бы его полюбить.

Однако даже сейчас, в считанные секунды перелетев порог, она вдруг ясно ощутила, как чувство вины тяжёлым камнем опустилось куда-то под рёбра.

* * *

Джордж молча ставит перед ней кружку чая. Гермионе кажется, будто он совсем не удивился её приходу, будто все это время ждал. Она достает письмо и молча кладет его на прилавок. Джорджу хватает одного взгляда, и он сразу закрывает глаза, выдыхая:

— Всё-таки рассказал...

— Почему? — её голос звучит неожиданно резко.

Она была уверена, что Джорджу не составит труда понять, о чем она спрашивает. Ведь если Гарри узнал обо всём за несколько часов до битвы, то Джордж... Джордж точно знал и раньше. А если и не знал, то точно догадывался. Он же был его близнецом. И всё же тоже решил промолчать.

Джордж молчит и сейчас, продолжая вертеть чашку в руках. Опять это молчание. Гермиона вдруг с раздражением поняла, что начинает ненавидеть тишину.

Фред молчал.

Гарри молчал.

Теперь молчал Джордж.

Словно весь мир решил, что самое страшное всегда должно приходить после долгого ожидания. Она повторяет:

— Почему вы все, черт возьми молчали?

— Потому что он попросил.

Джордж отошёл к окну. Солнечный свет лёг ему на плечи. Гермиона вдруг поймала себя на мысли, что за эти годы он очень изменился. Повзрослел. Стал красивее. Но сейчас она видела только бесконечную усталость, словно он нёс её уже слишком много лет.

— Перед самой битвой он сказал мне: "Если со мной что-нибудь случится... прошу, ничего не говори ей". Я тогда только усмехнулся. Сказал что-то вроде: "Нашёл о чём просить, Фордж. После победы ты сам побежишь искать свою Всезнайку. Так что лучше помолчи".

Он ненадолго замолчал.

— А потом... он погиб.

Джордж опустил взгляд.

— И я не смог нарушить его последнюю просьбу. Хотя много раз думал, что поступаю чудовищно несправедливо по отношению к тебе.

Он провёл ладонью по подоконнику, машинально стирая невидимую пыль.

— Поэтому решил так: если однажды ты сама захочешь узнать правду — я расскажу тебе всё. Если нет... значит, Фред оказался прав, и тебе действительно лучше было этого не знать.

Он поднял на Гермиону глаза.

— И вот... ты здесь.

Гермиона закрыла глаза. Слов больше не осталось и все, что она смогла из себя выдавить, это вновь:

— Почему?

Её голос едва слышался.

— Почему...

Джордж грустно улыбнулся, той самой улыбкой, которая появляется только в те моменты, когда человеку слишком больно.

— Потому что он любил тебя больше, чем хотел быть любимым.

Гермиона на ватных ногах медленно обходит товарную стойку и подходит к Джорджу. Останавливается совсем близко. Так близко, что со стороны могло показаться, будто сейчас она ударит его. Или наоборот обнимет. Но она лишь поднимает глаза.

На одно короткое мгновение сердце предательски сжимается, пока она рассматривает его лицо. Такие же голубые глаза. Та же улыбка. Те же черты лица. Но перед ней стоял Джордж.

Не Фред.

В следующую секунду, она тихо произносит:

— Прости меня.

Джордж хмурится.

— Простить? Простить за что, Гермиона?

— За то, что не пришла, когда он умер. За то, что не пришла после. За то, что оставила тебя одного.

Он долго и внимательно смотрит ей в глаза, словно пытаясь что-то для себя понять. А потом неожиданно качает головой.

— Не обманывай меня, Грейнджер. Врунья из тебя всегда была никудышная.

Гермиона недоуменно смотрит в ответ.

— Ты ведь приходила.

Сердце пропускает удар.

— Не знаю, почему ты это делала. Но я каждый раз слышал, как ты стояла за дверью.

Он горько усмехается, взъерошивая ярко рыжие волосы.

— Иногда по десять минут. Иногда по полчаса. А я все ждал. Каждый раз думал: "Ну же... ещё немного... тебе нужно лишь нажать на эту чертову ручку."

Он опустил взгляд.

— Наверное, это прозвучит эгоистично, но, зная, как сильно Фред тебя любил, мне очень хотелось, чтобы ты все же смогла переступить порог этого магазина.

Он едва заметно улыбнулся.

— Мне казалось... Фред хотел бы этого.

После короткой паузы он тихо добавил:

— И, наверное, я тоже.

И только теперь Гермиона поняла.

Ей не показалось.

Джордж действительно ждал её. Не потому, что знал. Потому что надеялся.

Но дверь так и не открылась.

Гермиона делает шаг назад. Потом еще один, на следующем, она быстро разворачивается на каблуках, пытаясь убежать от всепоглощающего чувства вины. Но в последний момент, она вдруг останавливается:

— Джордж...

Она сглатывает.

— Я хочу, чтобы ты знал.

Он вопросительно смотрит на неё, в ожидании продолжения. Гермиона закрывает глаза, словно мысленно признавалась не ему, а человеку, который уже никогда этого не услышит.

— Если бы...

Голос все же срывается.

— Если бы он тогда всё-таки спросил, я бы никогда не сказала ему нет.

Джордж замирает, будто перестает дышать. А потом медленно закрывает лицо ладонью. Его плечи дрогнули. Сначала Гермионе показалось, что он плачет. А потом она поняла, что он смеется.

— Фредди...

Он невесело усмехнулся.

— Всю жизнь... Всю жизнь он боялся услышать от тебя нет.

Он ещё несколько секунд не может успокоиться. Смех постепенно стихает. Когда он снова заговаривает, голос ломается вместе с ним.

— А оказалось...

Он закрывает глаза.

—... ты всё это время собиралась сказать да.

* * *

Спустя несколько дней она стояла перед белым камнем. Гермиона впервые за десять лет пришла к его могиле одна. Без министерской делегации. Без цветов от коллег. Без семьи Уизли.

— Знаешь...

Ветер шевельнул траву.

— Какие же мы оба были идиоты.

Она тихо засмеялась сквозь слёзы.

— Ты думал, что я люблю Рона. А я думала, что ты никогда не посмотришь на меня иначе, чем на подружку своего младшего брата.

Она покачала головой.

— Десять лет, Фред.

Она садится напротив надгробия и достает из сумки его письмо, разгладив пальцами пожелтевшую бумагу. Взгляд снова задержался на последних словах.

Но, прошу, хотя бы не забывай меня.

Она улыбнулась сквозь слезы.

— Как ты вообще мог подумать...

Ее пальцы коснулись высеченного имени.

— ...что я хоть на секунду смогла бы тебя забыть?

Она глубоко вдохнула, пытаясь говорить сквозь удушающие слезы.

— Я помню о тебе каждый день. Я вижу тебя в каждой рыжей макушке. В каждом мае. В каждой искре, вылетающей из волшебной палочки. И каждый раз вздрагиваю, услышав чей-то слишком громкий смех.

Она закрыла глаза.

— И мне так невыносимо жаль, что я просто не знала... что ты тоже любил меня.

Она прижалась лбом к холодному камню иприкрыла глаза. Ответом ей была только тишина. Та самая, которая преследовала её вот уже десять лет.

— Какая жестокая шутка, Фред. Мы оба прожили жизнь, боясь разбить друг другу сердце. И в итоге разбили его сами.

Ветер подхватил сухие листья. Где-то совсем рядом раздался смех детей. А Гермиона впервые за десять лет позволила себе оплакать не погибшего друга. Она оплакивала любовь. Любовь, которой хватило всей жизни, но не хватило одного признания.