Я бы никогда не сказала ему «нет» (гет)

— Вот до чего война людей доводит. Уже реву, как сопливая первокурсница.

Он хлопнул Гарри по плечу.

— Забудь.

Гарри тогда был уверен, что это просто нервы.

Что впервые за войну Фред позволил себе представить собственную смерть.

А уже через несколько часов после этого разговора...

Фред погиб.

* * *

2008 год

— Тогда, — тихо сказал Гарри, — я все не мог понять, о чём он говорил.

— Почему? — прошептала Гермиона. — Почему ты не сказал мне?

Она сама удивилась тому, как прозвучал её голос. Не сердито. Почти умоляюще.

Гарри долго молчал. Так долго, что ей стало не по себе. Наконец он поднял на неё глаза.

— Потому что ты жена моего лучшего друга.

Она вздрогнула. Этого ответа она не ожидала. Но, видимо, и Гарри сам был не убежден своим ответом, а потому устало провёл ладонью по лицу.

— Нет... не так, — он покачал головой. — Дело было совсем не в Роне. Точнее, не столько в нем.

Гарри на несколько секунд замолчал, подбирая слова.

— Как я сказал, я тогда действительно ничего не понял. Пока не увидел тебя в Большом зале.

Он устало прикрыл глаза.

Когда он снова посмотрел на Гермиону, она поняла, что мыслями он вновь был далеко не с ней.

Он снова был там.

* * *

2 мая 1998 года

Когда я увидел тебя возле Фреда, мне, как и всем остальным, не показалось в этом ничего странного. Правда. Вы выросли вместе, вместе учились, вместе прошли войну, вместе столько раз едва не погибли, что я давно перестал считать. Разве было удивительно, что ты плакала? Нет. Мне казалось совершенно естественным, что ты сидишь рядом с ним, не решаясь приблизиться. Перед тобой были Джордж и Джинни. Джордж снова и снова пытался поднять Фреда, будто одного раза было недостаточно, чтобы поверить в невозможное. Будто стоило встряхнуть его ещё раз — и брат откроет глаза. Джинни плакала так, что Молли едва удерживала её на ногах. А ты просто сидела рядом. Не вмешивалась. Не говорила ни слова. Тогда я решил, что ты просто ждёшь свой очереди попрощаться.

Когда они наконец отошли, ты медленно поднялась и подошла ближе. Я до сих пор помню, как ты посмотрела на него. Почти сразу отвернулась, словно пыталась убедить себя, что всё это ошибка, дурной сон, который вот-вот закончится. Потом посмотрела снова. Уже дольше. Осторожно коснулась его плеча, словно боялась причинить ему боль даже теперь, а затем вдруг начала трясти его и что-то тихо говорить. Я не смог разобрать ни слова, но мне казалось, что ты просишь его проснуться.

В тот момент, ты сильно походила на Джорджа. Он всего несколько минут назад делал то же самое. Так же пытался поднять Фреда. Так же не хотел верить в то, что это конец.

Я не видел в твоём поведении ничего необычного. Все вокруг видели девушку, потерявшую друга. И я видел то же самое.

Но потом ты подняла на меня взгляд всего на несколько секунд.

И именно он заставил меня замереть. Не слёзы. Не дрожащие руки. Не то, как ты цеплялась за него. Взгляд. Я слишком хорошо его знал. Потому что однажды уже видел его в зеркале, когда погиб Сириус. Видел в отражении окон Большого зала, когда стоял над телом Ремуса. Видел его в отражении твоих глаз, когда впервые оказался перед могилой своих родителей в Годриковой Лощине. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Так не смотрят на человека, которого просто потеряли. Так смотрят тогда, когда вместе с ним заканчивается какая-то часть собственной жизни.

И только тогда слова Фреда впервые обрели для меня смысл. Он ведь ни разу не сказал, что ты любишь его. Он говорил только о своей любви к тебе. Но именно в тот момент я впервые позволил себе усомниться в том, во что мы все так долго верили. Во что верил лично я.

«— Я знаю, что она любит Рона. — Он пожал плечами. — Всегда знал.»

Фред, а что, если ты ошибался?

* * *

2008 год

Гарри вновь ненадолго замолчал, вырываясь из пучины воспоминаний. А когда наконец заговорил, голос его стал тише.

— А потом были годы. После того дня в Большом зале я решил просто наблюдать. Наверное, потому что хотел убедиться, что ошибся. Я очень этого хотел, Гермиона. Очень. Как бы сильно я ни любил Фреда, я молился, чтобы мои догадки оказались ложью и ты не разделяла его чувства. Это, наверное, звучит ужасно эгоистично... но я не хотел, чтобы тебе пришлось жить с такой болью.

Он невесело усмехнулся.

— Я видел, как ты окончила университет. Видел, как начала работать в Министерстве. Видел, как постепенно стала тем человеком, которым всегда мечтала стать. Потом вы с Роном начали встречаться. Я ничего не сказал. Потом была свадьба. Потом родилась Роза. Со стороны всё выглядело именно так, как должно было выглядеть. Вы были семьёй. У тебя была работа, дом, дочь. Казалось, что жизнь наконец победила войну.

Он покачал головой.

— Но чем дольше я смотрел на тебя, тем сильнее понимал, что ты не живёшь. Ты словно существуешь по какому-то заранее написанному сценарию. Будто у тебя был список того, какой должна быть счастливая жизнь, и ты просто добросовестно выполняла каждый пункт. Хорошая работа. Муж. Ребёнок. Дом. Но... счастья в этом списке так и не появилось.

Гермиона не перебивала.

— Знаешь, что пугало меня больше всего? Я почти не помню, чтобы ты плакала после войны. Даже когда ты не смогла вернуть родителям память. Даже после бесконечных похорон. Ты принимала всё с каким-то страшным спокойствием. Иногда только пожимала плечами и говорила: «Ну... значит, такова жизнь». И именно тогда я понял, что ошибался и еще кое в чем.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— В тот день в Большом зале умер не только Фред. Я понял, что вместе с ним умерла и ты. Всё, что осталось после, просто научилось дышать.

Он глубоко вздохнул.

— И тому было слишком много подтверждений. Каждый год второго мая ты исчезала. Каждый раз, когда кто-то случайно произносил имя Фреда — а мы все старались этого не делать, особенно при Джордже, — ты словно переставала быть здесь. Ты избегала магазина. Никогда не говорила о войне. И я видел всё это. Потому что слишком хорошо тебя знаю.

Он ненадолго замолчал.

— Иногда мне хотелось всё тебе рассказать. Впервые — когда вы объявили, что встречаетесь с Роном. Тогда мне хотелось встряхнуть тебя и закричать: «Гермиона, очнись! Он любил тебя. И ты ведь тоже любишь его». Но ты так робко улыбалась, пока Рон с гордостью рассказывал семье о ваших отношениях... И я подумал: а вдруг? Вдруг именно так выглядит человек, который наконец начинает жить дальше? Я не имел права отнимать у тебя эту надежду.

Гермиона опустила глаза.

Он сказал это.

Без колебаний.

«Ты любишь его».

Не «любила».

Любишь.

И она даже не попыталась возразить.

Слишком поздно было лгать.

— Поэтому я промолчал, когда Рон сделал тебе предложение. Поэтому так скупо поздравил вас на свадьбе. Помнишь, ты тогда даже немного обиделась на меня? Прости. Я просто... не смог радоваться так, как радовались остальные. А потом была Роза. И я снова промолчал. Каждый раз я говорил себе одно и то же: если ты смогла построить жизнь, значит, не имею права разрушать её правдой, которая уже ничего не изменит.

Гермиона долго молчала.

Она сама не понимала, что сейчас чувствует.

Ей хотелось злиться на Гарри.

Накричать на него.

Обвинить.

Но вместо этого она чувствовала только бесконечную нежность.

Потому что впервые за десять лет поняла: всё это время рядом был человек, который видел её насквозь.

Который носил её боль вместе с ней.

Молча.

— А Рон? — наконец спросила она.

Гарри устало прикрыл глаза.

— Думаю, он тоже многое чувствовал. Не про Фреда. Нет. До этого он бы никогда не додумался. Но он всегда чувствовал, что есть часть тебя, до которой никогда не сможет дотянуться. И всё равно любил тебя. Так, как умел. Наверное, надеялся, что однажды его любви хватит вам обоим.

Он грустно усмехнулся.

— Но, кажется... не хватило.

Гермиона опустила взгляд.

Перед глазами вспыхнула их последняя ссора.

Рон кричал.

Она молчала.

Он обвинял её в равнодушии, в том, что она давно перестала чувствовать хоть что-нибудь.

Она слушала.

Спокойно.

Почти безучастно.

Тогда он хлопнул дверью.

Потом перестал приходить домой.

Потом появилась Лаванда.

А затем — документы о разводе.

И только теперь Гермиона вдруг поняла, почему Гарри пришёл именно сейчас.

— Ты ведь понимаешь, — тихо сказал он, — если бы я рассказал тебе всё тогда... десять лет назад... я потерял бы Рона.

Она молча кивнула.

— Но даже бы, если я нашёл в себе силы обо всем рассказать, я знаю, что Рон бы справился. Он бы разозлился. Может быть даже бы возненавидел меня и никогда не простил. Но смог бы это пережить.

Он замолчал на мгновение.

— А вот ты... Мне казалось, второго такого удара ты уже не переживёшь. Поэтому я промолчал. Не ради него. Ради тебя.

— Больше всего я боялся потерять тебя.

После этих слов Гермиона резко поднялась.

— Замолчи.

Он не двинулся.

— Замолчи...

Её голос дрожал.

— Почему сейчас?

Она почти сорвалась на крик.

— Почему спустя десять лет?

Гарри медленно подошёл ближе.

— Потому что что?

— Ты должен был сказать мне раньше!

— Чтобы что?

Она смотрела на него так, будто ненавидела.

— Чтобы я знала!

— Что именно, Гермиона?

Он остановился совсем рядом.

— Что человек, которого ты любишь...

Он сделал паузу.

— ...любил тебя тоже?

Она закрыла лицо руками. Потом медленно опустила их.

— Да.

— И что бы это изменило?

Она покачала головой.

— Ты перестала бы любить его?

Нет.

— Перестала бы оплакивать?

Нет.

— Смогла бы вернуть?

И снова нет.

Она бессильно опустилась обратно на диван.

— Потому что... — голос сорвался. — Если бы я знала... я хотя бы перестала думать, что всю жизнь любила человека, который никогда не любил меня.

В комнате стало тихо.

Гарри вдруг подумал, что сейчас она встанет и уйдёт.

Но Гермиона лишь медленно поднялась.

Посмотрела на него долгим, усталым взглядом.

И тихо сказала:

— Мне нужно к Джорджу.

* * *

На следующий день Гермиона пришла в магазин.

Гарри был прав. За десять лет после войны она переступала его порог от силы пять или шесть раз.

И почти никогда — по собственной воле.

Обычно это случалось, когда Рон просил занести ему забытые дома документы, обед или какие-нибудь бумаги для магазина. Гермиона быстро передавала всё через прилавок и почти сразу уходила, стараясь не задерживаться ни на минуту дольше необходимого.

Во всех остальных случаях она обходила магазин стороной.

Почти кощунством казалось, что это место продолжало жить. Что дети всё так же выбегали отсюда с карманами, набитыми кровавыми леденцами. Что над дверью по-прежнему висела яркая вывеска. Что один из его создателей уже десять лет лежал под холодным камнем, а магазин каждое утро открывался так, словно мир ничего не потерял.

Поэтому каждый раз, проходя мимо, Гермиона ускоряла шаг. Но дело было вовсе не только в самом магазине. Она боялась человека, который продолжал жить внутри него.

Джорджа.

В первый год после войны она почти ничего о нем не слышала. Лишь обрывки рассказов, которые иногда приносил домой Рон. Например, о том, как Джордж неделями не выходил из комнаты. Как закрывался изнутри, не отвечая ни на чьи просьбы. Или как Рон каждый вечер оставлял тарелку с едой у двери и с облегчением замечал наутро, что тарелка пустая, ведь это означало лишь одно — Джордж всё ещё был жив.

Гермиона часто думала, что должна была прийти. Почему-то она была уверена: если бы он и открыл дверь, то только ей. Эта мысль преследовала её годами.

И все же, несмотря на весь удушающий страх, иногда вечером, соврав Рону, что задержится в Министерстве, она трансгрессировала к магазину. Подолгу стояла перед дверью, то поднимая руку, то снова устало ее опуская. Снова поднимала, пытаясь заставить себя нажать на ручку. Но никогда не могла.

Она не понимала, почему.

Почему ей, женщине, которая после войны без страха разговаривала с родственниками погибших, поддерживала незнакомых людей, помогала им пережить самые страшные дни их жизни, оказалось невыносимо трудно войти к одному-единственному человеку.

В один из таких вечеров, ей вдруг показалось, что она слышит, как он дышит прямо за дверью. Совсем тихо. Она уже собиралась уходить, вновь не найдя в себе силы постучать, как услышала едва различимый шёпот.

— Пожалуйста...

—...зайди.

Она застыла, решив, что ей послышалось. А потом...

Ушла.

И с тех пор этот шёпот преследовал её во снах.

* * *

Гермиона моргнула несколько раз, избавляясь от внезапного воспоминания.

Сегодня всё было иначе. Она почти влетела в магазин, ведомая злостью, которая за одну ночь успела сменить отчаяние.

На Гарри. На Джорджа.

За то, что молчали.

На Фреда.

За то, что умер.

На себя.

За то, что позволила ему умереть с мыслью, будто она никогда не смогла бы его полюбить.

Однако даже сейчас, в считанные секунды перелетев порог, она вдруг почувствовала, как чувство вины тяжёлым камнем опустилось куда-то под рёбра.

* * *

Джордж молча ставит перед ней кружку чая. Гермионе кажется, будто он совсем не удивился её приходу, будто все это время ждал. Не только сегодня, но и все эти десять лет. Она достает письмо и молча кладет его на прилавок. Джорджу хватает одного взгляда, и он сразу закрывает глаза, выдыхая:

— Всё-таки рассказал...

— Почему? — её голос звучит неожиданно резко.

Она была уверена, что Гарри был не единственный, кто знал. И если Гарри узнал обо всём за несколько часов до битвы, то Джордж... Джордж точно знал и раньше. А если и не знал, то точно догадывался. Он же был его близнецом. И всё же тоже решил промолчать.

Джордж молчит и сейчас, продолжая вертеть чашку в руках. Опять эти паузы. Гермиона вдруг с раздражением поняла, что начинает ненавидеть паузы.

Гарри молчал.

Теперь молчал Джордж.

Словно весь мир решил, что самое страшное всегда должно приходить после долгого ожидания. Она повторяет:

— Почему вы все, черт возьми молчали?

— Потому что он попросил.

— Что?

Джордж подошёл к окну. Солнце ложилось ему на плечи. Она впервые увидела, что за эти годы он возмужал. Стал старше и красивее. Но в данную секунду он вдруг показался ей бесконечно уставшим.

— Перед самой битвой он сказал мне: «если со мной что-нибудь случится... прошу, ничего не говори ей» . Я тогда только усмехнулся, бросив в ответ что-то вроде «нашел о чем просить, Фордж. После победы ты сам побежишь искать свою Всезнайку. Так что помолчи лучше».

Когда же он погиб, я не мог не уважить его последнюю просьбу, хоть и думал, что это чертовски не справедливо по отношению к тебе. Поэтому и решил, что расскажу тебе все, если ты сама попросишь. И вот... Ты здесь.

Гермиона закрыла глаза. Слов больше не осталось и все, что она могла из себя выдавить, это вновь:

— Почему?

Её голос едва слышался.

— Почему?..

Джордж грустно улыбнулся, той самой улыбкой, которая появлялась только тогда, когда человеку было слишком больно.

— Потому что он любил тебя больше, чем хотел быть любимым.

И в этот момент что-то внутри Гермионы окончательно обрывается.

Она молча огибает стойку и медленно подходит к Джорджу. Останавливается совсем близко. Так близко, что со стороны могло показаться, будто сейчас она ударит его. Или наоборот обнимет. Но она лишь поднимает глаза.

На одно короткое мгновение сердце предательски сжимается, пока она рассматривает его лицо. Такие же голубые глаза. Та же улыбка. Те же черты лица. Но перед ней стоял Джордж.

Не Фред.

В следующую секунду, она тихо произносит:

— Прости меня.

Джордж хмурится.

— Простить? Простить за что, Гермиона?

— За то, что не пришла, когда он умер. За то, что не пришла после. За то, что оставила тебя одного.

Он долго и внимательно смотрит ей в глаза, словно пытаясь что-то для себя понять. А потом неожиданно качает головой.

— Не обманывай меня, Грейнджер. Врунья из тебя всегда была никудышная.

Гермиона недоуменно смотрит в ответ.

— Ты приходила.

Сердце пропускает удар.

— Каждый раз я слышал, как ты стояла за дверью.

Он горько усмехается, взъерошивая ярко рыжие волосы.

— Иногда по десять минут. Иногда по полчаса. А я все ждал. Каждый раз думал: «Ну же... ещё немного... тебе нужно лишь нажать на эту чертову ручку».

Он опустил взгляд.

— Мне тогда казалось, что если ты всё-таки войдёшь... значит, я ошибался. Значит, Фред всё же был любим в ответ. И тогда мне было бы хоть немного легче.

И Гермиона вдруг с болезненной ясностью наконец поняла. Всё это время она была права (и как же именно сейчас ей до боли хотелось обратного). Джордж действительно ждал её. Не потому, что знал. Потому что надеялся.

Но дверь так и не открылась.

Гермиона делает шаг назад. Потом еще один, на следующем, она быстро разворачивается на каблуках, пытаясь убежать от всепоглощающего чувства вины. Но в последний момент, она вдруг останавливается:

— Джордж...

Она сглатывает.

— Я хочу, чтобы ты знал.

Он вопросительно смотрит на неё, в ожидании продолжения. Гермиона закрывает глаза, словно мысленно признавалась не ему, а человеку, который уже никогда этого не услышит.

— Если бы...

Голос все же срывается.

— Если бы он тогда всё-таки спросил, я бы никогда не сказала ему «нет».

Джордж замирает, будто перестает дышать. А потом медленно закрывает лицо ладонью. Его плечи дрогнули. Сначала Гермионе показалось, что он плачет.

А потом она поняла, что он смеется.

— Вот ведь идиот. Всю жизнь... Всю жизнь боялся услышать от тебя "нет"...

Он дает себе секунду отдышаться от приступа смеха, и когда продолжает, то его голос ломается вместе с ним.

— А оказалось...

Он закрывает глаза.

— Ты всё это время собиралась сказать "да".

* * *

Спустя несколько дней она стояла перед белым камнем. Гермиона впервые за десять лет пришла к его могиле одна. Без министерской делегации. Без цветов от коллег. Без семьи Уизли.

— Знаешь...

Ветер шевельнул траву.

— Какие же мы оба были идиоты.

Она тихо засмеялась сквозь слёзы.

— Ты думал, что я люблю Рона.

А я думала...

Что ты никогда не посмотришь на меня иначе, чем на подружку своего младшего брата.

Она покачала головой.

— Десять лет, Фред.

Она садится напротив надгробия и достает из сумки его письмо, разгладив пальцами пожелтевшую бумагу. Взгляд снова задержался на последних словах.

Но, пожалуйста, не забывай меня.

Она улыбнулась сквозь слезы.

— Как ты вообще мог подумать...

Ее пальцы коснулись высеченного имени.

— ...что я хоть на секунду смогла бы тебя забыть?

Она глубоко вдохнула, пытаясь говорить сквозь удушающие слезы.

— Я помню о тебе каждый день. Я слышу тебя в каждом смехе. Вижу в каждой рыжей макушке. В каждом мае. В каждой искре, вылетающей из волшебной палочки. Слышу в каждом человеке, который смеется слишком громко.

Она закрыла глаза.

— И мне так невыносимо жаль, что я просто не знала... что ты тоже любил меня.

Она прижалась лбом к холодному камню и прикрыла глаза. Ответом ей была только тишина. Та самая, которая опоздала на десять лет.

— Какая жестокая шутка, Фред. Мы оба прожили жизнь, боясь разбить друг другу сердце. И в итоге разбили его сами.

Ветер подхватил сухие листья. Где-то совсем рядом раздался смех детей. А Гермиона впервые за десять лет позволила себе оплакать не погибшего друга. Она оплакивала любовь. Любовь, которой хватило всей жизни, но не хватило одного признания.