Я, эльфийка (джен)

Музыкальное сопровождение для главы: Aurora — «Runaway»

Дневник Элианны Лунный Свет, старейшины деревни Эльмсхейвен.

10-й день месяца Молодой Листвы

Это звучит как бред. Даже не так. Это звучит как сценарий дешёвого сериала, который я смотрела фоном, пока в десятый раз пересчитывала воронку продаж. Ещё вчера — по моим внутренним часам это было именно «вчера», хотя солнце здесь другое, чужое, медово-зелёное — я сдавала квартальный отчёт. Пальцы помнят холод клавиатуры. Помнят, как я тёрла переносицу, глядя на график, который упрямо не хотел идти вверх. А потом был хлопок. Или вспышка. Или просто момент, когда пространство свернулось, как бракованная микросхема.

А сегодня я сижу в плетёном кресле, пахнущем озёрным илом и какими-то незнакомыми сладкими травами, смотрю на своё отражение в зеркальной глади воды и пытаюсь осознать простой, как удар молотка по пальцам, факт: я — эльфийка. И не просто эльфийка, каких я видела разве что на обложках книг в переходе метро, а старейшина. Целой. Деревни.

Моё отражение, стоит признать, выглядит эффектно. Заострённые, чуть вздёрнутые кверху уши, неестественно большие для человека глаза цвета серебра и волосы — пепельные, почти белые, хотя в своей прошлой жизни я была русоволосой и вечно заливала седину дешёвой краской. Тело лёгкое, звонкое, словно мне скинули лет пятнадцать и заменили суставы на шарниры из титанового сплава. Я откинулась на спинку кресла, прислушиваясь к ощущениям. Позвоночник не скрипит. Это, пожалуй, единственный плюс во всём этом дурдоме.

Меня выбрали. За «образованность».

Если бы вы только знали, милые мои длинноухие подданные, что моя образованность заключается в дипломе инженера-технолога, покрытом пылью, и двух выгоревших дотла стартапах. Первый — доставка фермерских продуктов, где нас сожрала логистика. Второй — «умная» бижутерия, которая должна была вибрировать в такт сердцебиению владельца, но вместо этого просто била током. Ни один из этих проектов не подготовил меня к тому, чтобы править. Хотя, чёрт возьми, умение считать дроби и писать связный, логичный текст в этом мире, кажется, уже считается магией.

Деревня называется Эльмсхейвен. «Небесная гавань вязов». Красивое название для места, которое находится в плачевном, я бы даже сказала, терминальном состоянии.

Когда сегодня утром ко мне пришёл этот, с позволения сказать, «секретарь» — юный эльф с лицом херувима и ресницами длиной в мой указательный палец — и, заламывая руки, сообщил, что «люди барона снова перешли Западный ручей», я сначала не поняла масштаба трагедии. А потом мне показали карту. Вернее, огрызок карты на выделанной телячьей коже.

Люди из соседнего баронства обложили нас данью. Причем не символической, а выжимающей все соки. Они забрали лучшие угодья — те самые, где росли златоцветы для лекарских настоек и где паслись серебряные олени. Теперь наши охотники ютятся на заболоченном клочке леса у Старых Камней, где дичь тощая и больная. А сборщики налогов из баронства смотрят на это сквозь пальцы и нагло, в открытую поощряют браконьеров. Те заходят в наш лес, как в собственную кладовую, ставят силки, режут реликтовые деревья и смотрят на нас, как на досадную помеху. Как на насекомых.

И мой народ... Великая Мать Лесов, мой народ!

Прекрасные, утончённые, тонкокостные, почти бессмертные создания с глазами, полными вселенской мудрости. Они вырезают такие барельефы на дверных косяках, что Микеланджело удавился бы от зависти. Они поют песни, от которых цветы распускаются быстрее. Но стоит на пороге появиться наглому, потному, воняющему лошадью и дешёвым пивом мужику-сборщику с дубиной, как эти потомки великих магов впадают в эстетический ступор. Они бледнеют, прижимают уши к голове (это, кстати, выглядит очень мило, но до чёртиков бесит) и скорее умрут от голода, униженно кивая, чем осмелятся возразить. Малая рождаемость? Высокая смертность? Ещё бы! Каждый ребёнок здесь вынашивается два года. Два! А потом его растят столетие, вкладывая душу, знания и магию. Потеря даже одного младенца от голода или зимней стужи — это не статистическая единица, это демографическая катастрофа, травма на поколения вперёд. Их генетическая память, их культура не предусматривает сопротивления хамству. Они слишком долго жили в гармонии, чтобы знать, как бить в морду.

Я сидела в этом самом кресле, смотрела на своё новое, точеное лицо и чувствовала, как внутри, где раньше была выжженная стартапами пустошь, закипает знакомая, почти забытая злость. Нет, не истерика. Холодная, концентрированная ярость инженера, который видит бракованный узел в отлаженном механизме. Механизм под названием «Эльмсхейвен» работал из рук вон плохо, с чудовищным КПД. Ресурсы утекали, энергия рассеивалась.

Так. Стоп. Выдох. Меня перенесли сюда — кем бы ни были те силы, что провернули этот фокус — не для того, чтобы я рыдала в этот самый плетёный стул или умилялась закату над озером. Я здесь, потому что они, сами того не зная, запросили у Вселенной кризис-менеджера.

У меня есть мозг, который умеет раскладывать сложные системы на простые элементы. У меня есть тело, которое не болит. У меня есть ресурсы: лес, в котором наверняка можно найти не только барельефы, но и полезные ископаемые или сырьё, и маги. Маги, которые, правда, падают в обморок от слова «налог», но это, как говорил мой преподаватель по сопромату, «дело наживное».

Я оторвала взгляд от своего отражения и решительно стукнула ладонью по подлокотнику. Тот жалобно скрипнул. В голове уже закрутились шестерёнки. Дроби и связный текст — это магия. Что ж. Значит, пришло время показать этим баронским крысам настоящую тёмную магию. Магию логистики, бухгалтерского учёта и стратегического планирования.

Надо действовать. И начать, пожалуй, стоит с инвентаризации. Список того, что у нас есть. Список того, что у нас украли. И список тех, кто за это ответит. Пункт первый: найти нормальный письменный прибор, а не это куриное перо, которым меня пытались заставить писать. Пункт второй… Впрочем, до пункта второго мы доживём.

Я встала с кресла и босыми ногами ощутила прохладную, живую землю. Лес вокруг Эльмсхейвена пел свою вечную, тихую песню. Но теперь к ней, кажется, примешивался новый ритм. Жёсткий, дробный, как стук метронома. Или как шаги того, кто больше не намерен отступать.