В бескрайней степи (гет)

Опустив голову на мягкую подушку, Мария вновь погрузилась в свои мрачные, давящие тяжелым, неподъемным грузом мысли. Она больше не рыдала и не оглашала комнату своими громкими стонами. Впрочем, слез уже просто не осталось. Слез не осталось, а остались лишь мысли о прошлом и будущем. Прошлое скрылось за дальним горизонтом бескрайней степи — Дикого поля, по которому ее привезли в Крымское ханство, во дворец хана Гирея. А будущего, казалось, и вовсе не существовало.

Думала ли когда-нибудь дочь знатного польского шляхтича, что с ней может произойти то, что произошло месяц назад? Что татары нападут на ее город, а сама она попадет в плен к грозному крымскому хану Герею, в гарем его Бахчисарайского дворца. Конечно, этого предвидеть она не могла, а если бы могла, то они с отцом, непременно, отправилась бы во Францию, где проживал ее дядюшка Станислав Василевский. Обосновавшись в Париже, он женился на французской дворянке и не собирался возвращаться в Речь Посполитую, памятуя о весьма неспокойной обстановке на границе Волынского воеводства, о частых набегах крымских татар, о периодически бунтующих запорожских казаках и шаткости королевской власти.

В Париже было относительно спокойно и можно было не опасаться внезапного нападения обезумивших врагов. Он ни раз приглашал свою племянницу в гости, а ежели она захочет, то и остаться в Париже навсегда. Дохода дяди и его очаровательной жены с лихвой хватило бы на достойное содержание молодой девушки и на хорошее приданое. А жених для такой златокудрой синеглазой молодой красавицы как Мария нашелся бы без труда.

Вот только Мария даже и не думала покидать родную Волынь, разве она могла оставить больного отца одного? Кроме нее у него никого не было, мать Марии почила очень давно, а других детей Господь чете Василевских не дал. Единственная дочь была отрадой для глаз и смыслом жизни пана Казимира Василевского. Он не желал, чтобы она покидала отчий дом и слишком рано выходила замуж, хотя претендентов на руку юной пани Василевской хватало с лихвой.

Но Мария ни о ком не мечтала, никто не пробуждал в ее юном сердце трепета любовных желаний, никто не заставлял его биться быстрее, а нежно-розовые щеки внезапно вспыхивать стыдливым алым румянцем. Она просто желала быть рядом с отцом, быть ему опорой и утешением на старости лет.

Увы, судьба не часто спрашивает о людских желаниях и беда пришла, когда ее ожидали менее всего. В течение нескольких лет на границе царили мир и спокойствие. Нападения гайдамаков и запорожцев прекратились, татары не совершали набеги, и казалось, что наконец-то можно вздохнуть спокойно, без опасения за свою жизнь и свободу. Но, как это часто бывает, спокойствие оказалось лишь временным штилем — затишьем перед страшной неминуемой бурей, сметающей всё на своем пути.

Татары вновь совершили набег под предводительством хана Крым-Гирея. Они пожгли хутора, дома, разрушили усадьбы, угнали скот, захватили пленников и пленниц. В числе пленников оказалась и Мария. Пан Василевский был убит, усадьба разграблена, а замок сожжен. Отныне, у нее не было ни отца, ни дома. Ее повезли по Дикому полю в Крымское ханство, в Бахчисарай.

Когда-то Мария и сама мечтала гулять по ковру цветущей бескрайней степи, вдыхая дурманящий аромат пряных трав, поражающих своей яркостью цветов, касаться босыми ногами блестящей в свете майского солнца изумрудной травы и белоснежного, мягкого, словно облако ковыля. Но отец никогда не дозволял ей этого делать, ведь степь, какой бы прекрасной она ни казалась, таила в себе множество опасностей: там хозяйничали татары, гайдамаки и казаки. Юной девушке там было делать нечего, да и вообще, место знатных шляхтичей и магнатов в особняках и замках, а гулять в степи — прерогатива простолюдинов.

Нынче же, ее мечта сбылась странным и страшным образом. Мечта превратилась в прах и пыль под ногами, а сама она — в пленницу.

* * *

Увидев невысокого, но стройного темноволосого мужчину с карими раскосыми глазами Мария не испытала ничего, кроме отвращения и брезгливости. Почувствовав подступающую к горлу тошноту, она невольно прикрыла рот рукой. Этим мужчиной оказался крымский хан Гирей и он вовсе не был безобразен, на вид ему было около тридцати лет, у него были правильные черты лица и чуть раскосые темно-карие глаза. Возможно, кому-то он мог показаться красивым, возможно для кого-то он был самым желанным мужчиной на всем белом свете, но сама мысль о том, что этот человек может овладеть ею против ее воли вызывала у Марии чувство омерзения.

— Здравствуйте, пани. Мир Вам. — Хан знал обращение к польской шляхтянке.

— Мир?! — его слова возмутили Марию до глубины души. — Это Вы-то смеете говорить о мире? После того, что вы устроили? — несмотря на безукоризненное воспитание, ей отчаянно захотелось сказать ему что-нибудь очень грубое, — Идите Вы к дьяволу!

— К дьяволу? — усмехнулся хан. — Быть может, я туда и отправлюсь, когда придет мой час покидать этот бренный мир. Я грешен. А вот Вам предстоит отправиться в более приятное место… ясновельможная пани, — протянув руку, он приподнял ее лицо за подбородок.

— Здесь не может быть приятного места. Уж лучше умереть, чем находиться здесь. — Гневно сверкнув синими глазами, Мария резко отвернулась.

— Это Вы всегда успеете, — холодно отчеканил хан и распорядился отвести ее в гарем.

* * *

В гареме Марии выделили отдельные покои и дали девушку-прислужницу, ей так же было позволено молиться перед иконой Божьей матери — Пресвятой Девы Марии. Вероятно, хан, все же, испытывал некое уважение к происхождению Марии, к ее гордому непокорному нраву. Сначала она почти не спала, а только горько рыдала ночами в подушку, отказывалась от еды, даже швырнула об стену кувшин с каким-то странно пахнущим, дурманящим разум напитком. Она твердо решила, что ни за что не даст над собой надругаться, что лучше умрет, чем позволит этому мерзкому хану к себе прикоснуться, ведь все двадцать лет своей жизни она хранила невинность для единственного, для любимого, для того, кто навеки станет ей супругом. Если бы они только послушались дядюшку Станислава и вовремя уехали во Францию, то ничего бы этого не случилось.

* * *

— Мой повелитель. Отчего ты нынче столь мрачен? — юная девушка со стройным станом, копной длинных, черных, как вороново крыло волос и большими темными глазами с поволокой с тревогой глядела на своего господина.

— Я не грущу, Зарема. — Хан попытался улыбнуться своей любимой наложнице, но улыбка получилась печальной и вымученной. — Все хорошо.

Зарема — первая красавица ханского гарема попала в Бахчисарай еще девочкой, она была захвачена в Грузии и подарена хану Гирею десять лет назад, когда ей было всего восемь лет. Она росла и расцветала среди дурманящих восточных благовоний и расписных стен бахчисарайского дворца, впитывала традиции и обычаи магометан, приняла ислам и будто была рождена, чтобы стать изящным редким украшением садов и покоев ханского двора. О своей Родине она уже почти ничего не помнила, да и не желала помнить.

Когда Зареме исполнилось шестнадцать, хан Гирей признал ее самой прекрасной среди всех своих жен и наложниц. Он сделал ее своей любимой наложницей, жемчужиной своей души, и отныне никакая другая женщина не могла вытеснить ее из сердца сурового повелителя Крыма. Зарема ответила на его чувства со всем сердечным пылом и со всей страстью, какая только возможна в юные шестнадцать лет. Она хотела стать его законной женой, а в своих самых смелых и потаенных мечтах грезила о том, чтобы ее возлюбленный хан распустил свой гарем и оставил при себе лишь ее одну, единственную.

Зарема знала, что у гяуров, проживающих на близлежащих территориях принято иметь лишь одну жену, а гаремы запрещены вовсе. У христиан и иудеев не было гаремов, и порой, она втайне завидовала их женщинам, которым не нужно делить мужей с соперницами. А потом стыдилась своих греховных мыслей, ведь хан выбрал ее и с тех пор, как они впервые соединились друг с другом на ложе любви, он более ни с кем не был близок так, как с ней.

Но после того, как в гарем привезли пленную гяурку из Речи Посполитой, ее обожаемый повелитель начал вести себя странно: на его чело легла печать задумчивости, он больше не призывал ее по ночам так часто, как бывало до этого злополучного дня. Быть может, именно эта полька является причиной его тревоги и грусти?

— Все же, ты печален. Но я знаю, что сделать, дабы тебе стало легче, — сбросив с головы голубое полупрозрачное, расшитое золотой нитью покрывало, Зарема расстегнула пояс на шароварах и скинула их, затем сняла парчовый кафтан, обнажив стройное гибкое гладкое тело.

Она провела рукой по его щеке, на ее запястьях блестели золотые, подаренные ханом браслеты, ее глаза, вся ее поза выражали бесконечную любовь, преданность и полную покорность. Хан глядел ласково, но не шевелился, не изъявлял готовности и желания начать их привычную любовную игру. Видя это, Зарема опустилась на колени и горячими сочными губами приникла к его смуглой руке. Раньше он всегда был доволен, когда она так делала.

Но его глаза не зажглись привычной страстью и пылким желанием, он глядел на Зарему ласково, но яркой искры, так долго горящей в его глазах при виде возлюбленной наложницы уже не было, она угасла.

«Идите Вы к дьяволу!»

Глядя на покорную и готовую на все Зарему, хан вспоминал метавшие гневные молнии ярко-синие глаза Мари, ее прямую осанку, ее манеру держаться, ее смелые речи. Ему отчаянно захотелось, чтобы в эту минуту на месте Заремы была она — неверная гяурка, гордая шляхтянка Мария. Он желал обладать ею, покрывать жаркими поцелуями ее лицо и нежное белое тело, слиться с ней воедино, слышать ее стоны в минуты величайшего наслаждения.

Но как возможно осуществить эти желания, если прекрасная пани не желала сдаваться без боя? А любовь и преданность Заремы невольно вызывали стыд и чувство вины, хотя великому хану не пристало испытывать перед женщинами подобные чувства. Он — повелитель и только он сам всегда решает судьбу своих подданных, и уж тем более судьбу женщин, которыми он владеет с соизволения Всевышнего.

— Иди к себе, Зарема, — быстрым движением хан встал с ложа и указал на лежащую у подножия кровати одежду. — Оденься и иди. Я теперь занят.

— Мой повелитель… — в глазах Заремы мелькнуло отчаяние, по щеке скатилась слеза. — Ты прогоняешь меня из-за нее. Из-за гяурки с берегов Днепра? Ведь она даже старше меня!

— Сдается мне, что Всевышний лишил тебя слуха, — мрачно ответил хан. — Что ж, тогда я повторю свой приказ: Оденься и иди.

* * *

Черная ночь постепенно вступала в свои права, за окном дворца одна за другой зажигались серебряные звезды так низко, что до них можно было дотронуться рукой — легонько прикоснуться кончиками пальцев и обжечься об их строгий холодный свет. Мария лежала в постели и ее мысли были такими же черными и беспросветными. Зачем ей жить, если жизнь кажется хуже смерти, если ее собирается обесчестить ненавистный ей человек? Мария была абсолютно уверена, в том, что рано или поздно он это сделает, хан не станет ждать, пока его законная добыча сама соизволит пойти на заклание. Так не лучше ли прекратить это до того, как над ее телом и душой грязно надругаются, у нее уже не было сил оказывать сопротивление. Но как это сделать? Самоубийство есть страшный грех, хотя, можно просто заморить себя голодом, тем более, что и есть ей совершенно не хотелось.

Спустя полчаса Мария все же погрузилась в тревожный сон, как вдруг почувствовала легкое прикосновение к своей руке. Открыв глаза, она увидела перед собой необычайной красоты девушку, которая с мольбой и немым укором смотрела на нее.

Девушку звали Зарема и она была возлюбленной хана. Звездой его очей и красой гарема. Она рассказала Марии о том, как попала во дворец из Грузии, о том, что в детстве тоже исповедовала христианскую веру, что два года была для хана единственной желанной женщиной, пока не появилась она — пленная шляхтянка. Она умоляла вернуть ей любовь хана, отвергнуть его притязания. Слушая ее, Мария лишь усмехалась про себя. Она с первой же встречи дала понять хану, что испытывает к нему лишь отвращение и презрение, она уже отвергла его, чего же еще от нее нужно? Что она может сделать? В ответ на мольбы Заремы она лишь молчала и думала о том, что хочется спать, да и просто умереть, чтобы больше не видеть ничего и никого. Возможно, Зарема неверно истолковала молчание Марии и начала угрожать ей кинжалом.

— Вы угрожаете мне смертью? — печально улыбнулась Мария. — Я буду благодарна Вам, если поможете мне умереть, ибо смерть для меня лучшая участь, нежели позволить хану над собой надругаться. Мне не надобен Ваш господин. Я его презираю и он не вызывает во мне никаких чувств, кроме отвращения.

— Верно ли это? — в глазах Заремы загорелись огоньки надежды. — Вы готовы умереть?

— Я готова, — решительно ответила Мария.

— Тогда, позвольте помочь Вам, Мария. Я принесу яд. От кинжала останутся следы, а мой повелитель не должен меня заподозрить. Вы не будете мучиться, яд подействует мгновенно. Скоро мой повелитель уезжает в Стамбул, на встречу с Великим Османским падишахом. И тогда я приду к тебе.

— Я буду ждать, — спокойно ответила Мария.

Она будет свободна.

* * *

За окном пробивались первые лучи теплого июньского солнца, и как-то по особенному звонко пели птицы. Но, кроме пения птиц, Марии показалось, что она слышит какой-то странный шум — гул, который, будто бы нарастал все больше и больше. Впрочем, не стоило отвлекаться на посторонние звуки, а следовало помолиться, прежде чем встретится с матушкой и отцом на небесах, ежели Господь ее туда допустит. Но Господь милостив, он видел, насколько велики ее страдания.

— Я принесла. — Зарема поставила на стол маленький флакончик с прозрачной, похожей на воду жидкостью.

— Странно выглядит. Как вода… — задумчиво произнесла Мария. — Что там за шум? Что происходит? Кто во дворце, ты слышишь? — она нахмурилась, теперь ей явственно слышался звон мечей и крик, все это очень походило на шум битвы.

На дворец напали? А если напали, то кто? Хотя, это уже не имело никакого значения. Подрагивающими пальцами Мария открыла флакон. Внезапно дверь ее дальней комнаты резко распахнулась и с треском ударилась о стену. От неожиданности, Мария выронила флакон на пол и он разлетелся на тысячи маленьких блестящих осколков, яд тонкой струйкой полился к ногам того, кто распахнул эту дверь.

— Глянь, Микола! Шо це таке? — украинскую речь Мария услышала будто в тумане.

Подняв глаза от черных сапог по направлению к которым текла струйка яда, она увидела и хозяина этих сапог. Перед ней стоял молодой рослый запорожский казак в широких алых шароварах, белой рубахе, кафтане и черной меховой шапке с выпущенным красным тканевым шлыком. Он с интересом, вопросительно смотрел на нее своими темными, красивыми глазами, а Мария точно так же смотрела на него и пыталась осознать произошедшее.

Из оцепенения ее вырвал другой мужской голос. Рядом с молодым казаком стоял еще один — чуть постарше, с длинными пшеничными усами и окровавленной саблей в руке.

— Какие гарны дивчины! — рассмеялся он, глядя на Марию и Зарему.

Мария наконец поняла, что на дворец в отсутствие правителя напали запорожские казаки, что их, должно быть, очень много, коли они перебили ханскую охрану. Вероятно, они совершили рейд для того, чтобы захватить богатую добычу, в том числе и пленников. Но ведь она и сама была здесь пленницей. Яда у нее больше не было, казаки захватили ненавистный дворец, наверняка разграбили его. Да и поделом. Ей нужно было что-то сказать им, объяснить кто она и откуда. От необходимости подбирать слова ее избавил все тот же молодой красивый казак.

— Пани, Вы кто? — он встревоженно вгляделся в белое как снег, лицо Марии. — Вы разумеете шо я говорю?

— Я разумею. Я — Мария Василевская, я здесь пленница, меня привезли сюда больше месяца назад. Я из Волыни. А сегодня я хотела отравиться.

— Та Вы шо, пани Марыся, на кой ляд травиться, — широко улыбнулся казак. — Мы зараз домой поедем. Все добре будет.

— Домой… — Мария слегка пошатнулась. — У меня больше нет дома. Они разрушили мой дом. Они убили моего отца, — из ее глаз потоком хлынули слезы.

— У меня есть, — порывисто обняв Марию, он успокаивающе погладил ее по спине. — Меня Стецко кличут, а це мой побратим — Микола. Все кончилось. Не плачьте, пани, не журитесь. Все добре. А это кто? — обернувшись, он указал пальцем на Зарему.

— Это Зарема — любимая наложница хана, — ответила Мария, вытирая слезы.

— Наложница? — приподнял бровь казак с длинными усами. — Ну нехай тоже с нами едет.

Он попытался взять застывшую от ужаса Зарему за руку, но она отдернула ее и зарыдала.

— Я не поеду с вами, лучше убейте меня! Я дождусь своего повелителя.

— Не нужно его ждать, Зарема. — Подойдя к ней, Мария решительно взяла ее руки в свои. — Ты желала мне смерти, хотела меня отравить, но я тебя не виню. Ты безумно любишь человека, который тебя и твоей любви недостоин. Что ты видела, кроме этого гарема? Ты увидишь иную жизнь, другие места, уютные дома и цветущие степи. Ты найдешь другую любовь — настоящую, подлинную. Ты станешь единственной женой тому, кого полюбишь, тому, кто полюбит тебя.

— Единственной? — всхлипнула Зарема, вспомнив свои потаенные мечты — быть единственной для своего возлюбленного. — И он не оставит меня ради другой наложницы или жены?

— Не оставит, милая. У нас — христиан, это не принято. Мы выходим замуж один раз и навсегда. Вместе в горе и в радости, в болезни и в здравии.

— Я тоже это слышала. А мой повелитель разлюбил меня. У меня больше никого нет на этом свете. Кто утешит меня? Я поеду туда… где нет гаремов.

— Добре, дивчина. — Казак, которого звали Миколой, подошел к Зареме и взял ее под руку.

— У вас такие длинные усы, — заметила она, с интересом разглядывая Миколу.

— А еще у меня длинный… чуб, — вновь рассмеялся он.

— Вы очень веселый, — невольно улыбнулась Зарема.

Доселе она не слышала, чтобы мужчины так громко и весело смеялись. Ее повелитель лишь сдержанно улыбался. Но она больше никогда не увидит его улыбки.

* * *

Степь пестрела яркими летними цветами и дышала всеми ароматами пряных трав. Мария поняла, что ее мечта гулять в бескрайней цветущей степи наконец-то по-настоящему сбылась. Она была счастлива вернуться на Родину и гулять с тем, кого полюбила всем сердцем — того, кто спас ее от смерти и увез из ненавистного гарема. Мария жила на уютном, утопающем в зелени хуторе Стецко и с нетерпением ожидала дня их свадьбы. Его родители приняли Марию благосклонно и благословили их брак при условии, что она примет православие. Она была согласна, ведь даже перекрестившись в православие, она оставалась верна христианской вере.

— Сколько ты хочешь детей, мой казак? — Мария нежно погладила длинный черный чуб Стецко.

— Много, мое серденько. Хочу казаков и маленьких ляшечек. — Приобняв Марию, он крепко поцеловал ее в губы.

— Экий ты вредный, — она легонько дернула его за чуб. — Не называй нас ляхами.

— Это я любя, Марысенька. Я дюже тебя кохаю, голубонько.

— А я тебя. Я думала, что умру там. Господь послал мне тебя. А Зареме — Миколу. Как хорошо, что будет сразу две свадьбы — наша и их.

Спустя несколько дней состоялись свадьбы Марии и Заремы. Зарема приняла православие и крестилась под именем Зоя. Она вышла замуж за Миколу — соседа и друга детства Стецко. Лишь только встретив Миколу, она поняла, что такое настоящая взаимная любовь. Она любила хана — своего повелителя, но так до конца и не могла быть уверенной в ответном чувстве с его стороны и не знала сколько продлится его любовь к ней. С Миколой все было иначе, в его чувствах она была абсолютно уверена, его не отвратило от нее то обстоятельство, что она была наложницей в ханском гареме. Он сказал Зареме, что все прошлые грехи смываются святой водой и отныне для нее начинается новая жизнь.

Мария стала женой Стецко и через год родила очаровательных малышей — мальчика и девочку, близнецов Оксану и Остапа. Наконец-то приехавший из Франции дядя Станислав обещал помочь с восстановлением усадьбы — наследством детей Марии и Стецко.

Крымский хан Гирей вернулся из Стамбула и обнаружил свой дворец разграбленным, а гарем разоренным. Две прекраснейшие жемчужины гарема — Зарема и Мария — исчезли, как и некоторые другие женщины. Старый преданный евнух рассказал повелителю о том, что произошло в его отсутствие, ведь дворец был недостаточно укреплен.

— Эта гяурка могла бы ходить в золоте и шелках, дышать ароматами благовоний, жить в неге и быть обласканной одним из величайших правителей Востока, а вместо этого проведет жизнь на грязном хуторе среди свиней и диких немытых, дурно пахнущих казаков!

— Это слабое утешение, — губы хана чуть дрогнули в горькой усмешке.