Кокон (гет)

Кап. Кап. Кап.

Вода срывалась с ржавого крана на кухне размеренно, неумолимо, как секундная стрелка, отсчитывающая пору, которую Макс ненавидела больше всего. Ночь.

Четвёртую ночь подряд она лежала с открытыми глазами и слушала, как мир за окном продолжает жить, пока она застряла в этой темноте, из которой нет выхода. Где-то за стеной взревел мотор запоздалой машины, от чего она резко вздрогнула и зажмурила глаза.

Кап.

Макс перевернулась на бок, из-за чего простынь сбилась в гармошку. Жёсткий матрас въелся в кожу грубой тканью, но сил поправить постель не было. Спустя несколько минут она снова перекатилась на спину. Каждое движение отдавалось скрипом в пустой комнате, от чего навязчивые мысли спокойно прорывались сквозь толщу отрицания.

Кап.

Как бы она хотела встать, завернуть кран до упора или замотать его тряпкой, лишь бы он заткнулся… Но сначала для этого нужно было найти в себе силы, чтобы вообще пошевелиться. Поднять своё тело. Спустить ноги к полу. Пересесть на ненавистную коляску и не шлёпнуться, как в прошлый раз. Неосознанно Макс коснулась рукой свежей раны над глазом, полученной утром.

Проще было лежать и ненавидеть этот звук.

Кап.

Проще было говорить себе, что бессонница именно из-за крана. Из-за громких машин с улицы. Из-за соседского трейлера, в котором живёт семья пьянчуг. Из-за чего угодно, только не из-за того, что стоит за закрытыми веками.

Стоило ей закрыть глаза, и тишина начинала давить на перепонки так, что хотелось закричать, лишь бы разорвать эту вязкую пустоту. Иногда Макс вообще не была уверена, что по-настоящему очнулась тогда, из этого мерзкого забытия. Восемнадцать месяцев комы не прошли бесследно — она до сих пор жила как в бреду, подрываясь среди ночи от ощущения мерзких щупалец в ногах.

Кап.

Каждый день теперь походил на день сурка, только без надежды на завтра.

По утрам Макс открывала глаза и титаническим усилием, словно поднимая со дна океана якорь, заставляла себя сесть, чтобы хотя бы попытаться дотащить свою тушу до ванной. На то, чтобы умыться, теперь уходило 30 секунд — главное — не смотреть в зеркало. Потом она брала чипсы (в какой-то момент её запасли ими друзья до следующего года точно), пересаживалась на диван и залипала в телевизор. Глупые шоу, которые не требуют ни внимания, ни мыслей, ни чувств. Если днём удавалось провалиться в сон под очередную бессмысленную передачу, она считала его удачным.

Три месяца она жила в таком состоянии, отказываясь от любой помощи.

Сначала всё казалось нормальным. Когда Мейфилд очнулась, Лукас был рядом. Он был таким заботливым, держал её в своих крепких объятиях и отказывался выпускать. Казалось бы, кошмар закончился и можно выдохнуть. Но тогда они ещё не понимали, сколько на самом деле потеряют в этой битве.

В первые дни после комы ей было не до себя. Мир снова трещал по швам, Векна в бешенстве пытался добраться до них, Оди сражалась за всех, да и остальные друзья были заняты делом... А у Макс была инвалидная коляска и полное отсутствие сил, но это казалось мелочью по сравнению с тем, что творилось вокруг. Она была нужна, пусть даже просто как голос, как присутствие, как та, кто уже однажды выжила.

А потом Оди погибла.

В тот момент звуки исчезли. Просто отключились, будто кто-то крутил звук на минимум. Макс видела, как в ужасе шевелятся губы Майка, но не слышала ни слова. Все вокруг двигались словно в замедленной съёмке, и лишь Макс оставалась на месте в виду своего положения. Только когда в горле что-то надорвалось от собственного вопля, Макс поняла, что звуки вернулись. Но было уже поздно.

Она старалась жить дальше. Честно старалась.

Сначала Лукас приходил каждый день. Вытаскивал её на улицу, заставлял дышать этим дурацким свежим воздухом, пытался делать с ней упражнения. Но без врачей, без программы и денег это было всё равно что черпать воду дуршлагом. А деньги были нужны постоянно — на реабилитацию, на специалистов, на то, чтобы просто иметь шанс когда-нибудь встать на ноги.

Мама... мама же просто ушла.

Пока Макс лежала в коме, она собрала свои вещи и уехала, оставив дверь незапертой. Не оставила ни записки, ни контактов, ни прощания. Ничего. Похоронила своё прошлое и похоронила Макс вместе с ним. Может быть, для неё так было проще — сделать вид, что дочери больше нет.

Если бы не мать Стива, которая оказалась заведующей той самой больницы, Макс не продержалась бы и недели. Именно благодаря миссис Харрингтон аппараты продолжали работать, поддерживая жизнь в израненном теле Мейфилд. В те 18 месяцев было так много неразберихи с погибшими и пострадавшими от разломов, что никто не задавал лишних вопросов. Так что жизнью Макс обязана одной женщине с добрым сердцем, которая поддалась на уговоры сына и решила дать шанс бледной рыжеволосой девчонке.

Когда стало ясно, что всё закончилось — по-настоящему закончилось, — Лукас решил, что теперь можно жить дальше.

Он взялся за дело с таким упрямством, будто от этого зависела его жизнь. Старался изо всех сил, чтобы всё снова стало как прежде, чтобы они как раньше могли смеяться и дурачиться, сидеть в подвале у Майка за игрой в D&D и спорить, кто следующий поведёт персонажа в бой. Чтобы Макс снова улыбалась той своей колючей улыбкой, за которой всегда пряталось что-то тёплое. Он никак не понимал, почему же она не может просто встать.

Лукас оказался единственным, кого война не сломала. Или он просто умел запихать эту боль так глубоко, что казалось, будто её и нет совсем. И всё же внутри него жила непоколебимая вера: если приложить достаточно усилий, всё можно починить. Даже то, что разбито вдребезги. Он отказывался принимать то, что некоторые вещи не склеиваются обратно.

Первые два месяца Макс старалась. Честно старалась. Она улыбалась, когда Лукас рассказывал глупости, кивала, когда он строил планы на будущее, скрепя зубами терпела, когда он пытался заставить её ноги работать одной лишь силой своего оптимизма.

А потом она закрыла двери.

Захлопнула так, что трейлер качнулся на шатких колёсах, и задёрнула каждый засов, нацепила все амбарные замки, что нашла. А в те щели, где замков не было, затолкала старые тряпки, чтобы никакой сквозняк, никакой звук, никакой человек не могли просочиться внутрь. И чтобы не было соблазна впустить кого-то.

Сначала Лукас приходил каждый день. Стучал, звал, уговаривал, даже пытался угрожать, что выломает ей двери. Потом — через день. Потом приводил остальных: Дастина, Майка, даже Эрику однажды притащил, надеясь, что её ядовитый язык пробьёт брешь в этой глухой стене.

Макс слышала их всех. Сидела в коляске по ту сторону двери, прижавшись лбом к холодному дереву, и слушала, как они пытаются до неё достучаться.

— Макс, пожалуйста, открой. Ну хотя бы на минуту, мы просто поговорим! — срывал голос Лукас.

— Мы принесли пиццу, твою любимую. Помнишь, с ананасами, из-за которых ты вечно спорила с Хоппером? — Дастин заходил с козырей, и тем не менее всегда оставлял все вкусняшки около её окна.

— Макс, Оди бы не хотела, чтобы ты... — тихий голос Майка больше всех выводил её из себя. Она всегда отъезжала от двери, не дослушав его до конца.

Казалось, что каждый человек в Хокинсе теперь охотился за ней. Что они все сговорились выковырять её из этого кокона, как улитку из раковины, и заставить жить. Как будто это было так просто — жить.

Однажды пришёл Стив Харрингтон.

Глядя в окно, Макс узнала его издалека — такую причёску сложно с кем-то спутать. Казалось, он стал ещё красивее с этим дурацким шрамом на подбородке и взглядом, потерявшим всякий намёк на несерьёзность.

Он постучал. Не настойчиво, как Лукас, всего пару раз, чтобы обозначить своё присутствие.

— Эй, Мейфилд, — раздалось из-за двери. — Я знаю, что ты там. Слышу, как ты дышишь... А ещё видел твою рыжую копну в окне. Подглядывала? — он ухмыльнулся и вальяжно прислонился рукой к косяку двери. — Я пришёл не уговаривать тебя открывать.

Макс недоверчиво подняла бровь и с подозрением взглянула на дверь, около которой сидела уже пару минут.

— Моя мама просила передать, что в больнице до сих пор лежат твои анализы. Какие-то бумажки, которые надо подписать. Я заеду завтра и положу их в почтовый ящик. Если захочешь — выйдешь и заберёшь.

Она слышала, как он вздохнул и переступил с ноги на ногу.

— Слушай, я не знаю, что там у вас происходит с этим твоим... Лукасом и всей компанией. Но если ты когда-нибудь захочешь просто посидеть в тишине с кем-то, кто не будет тебя трогать и лезть в душу… ты просто знай, что я рядом. У меня есть машина, можем уехать куда-нибудь без цели. И музыка ещё есть, правда не та, что ты любишь, конечно, но... — он хмыкнул. — Могу купить кассету Кейт Буш, если хочешь.

Она не ответила.

Но когда его шаги стихли, Макс вдруг поняла, что всё ещё сидит у двери, а её рука замерла на холодной ручке. Бледные пальцы сжимали металл так, будто он мог дать ответ на вопрос, который она боялась себе задать.

Она хотела открыть?.. Ему?