Бремя (джен)

«В вопросах военных преступлений каждая страна обязана провести расследование действий своих солдат и военачальников всех рангов за последние двадцать лет. Любой солдат или военачальник, признанный виновным в чрезмерной жестокости к гражданам своей или любой другой страны, предстаёт перед судом как военный преступник и несёт наказание в соответствии с обычаями своей страны».

Договор о Западном Храме Воздуха, статья десятая

Минуло два года с тех пор, как отгремела война — с тех пор, как Аватар одолел Озая, но даровал ему жизнь. Это был благородный выбор, твердили мировые лидеры, — акт высшего милосердия, достойный восхищения, прозрение ценности всякого живого существа. Воистину, Аватар Аанг был добрым человеком.

Разумеется, когда те же лидеры составляли мирный договор, навсегда положивший конец столетней распре, они не усмотрели ничего дурного в том, чтобы вписать в него этот небольшой пункт о наказании военных преступников. Судебный процесс тянулся мучительно долго, сопровождаемый бесконечными спорами, но в конце концов Озай был признан виновным в военных преступлениях и государственной измене. В Стране Огня за оба преступления полагалась смерть.

Едва Зуко вернулся в свой кабинет после оглашения приговора, как ворвался Аватар, пылая праведным гневом.

— Это неправильно, Зуко! Ты не можешь просто приговорить своего отца к смерти!

Со вздохом Зуко опустился в кресло за столом. Он предвидел этот спор, ждал его с самой ратификации договора и знал, что он неизбежен с той минуты, как прозвучит вердикт.

— Суд признал его виновным в государственной измене. Я не мог назначить ему меньшего наказания. Так велит закон.

— Значит, закон несправедлив!

— Уверен, у тебя найдётся немало предложений по реформе уголовного кодекса. Но я всё ещё пытаюсь понять, как исправить ущерб, причинённый за столетие, и не допустить краха моей страны. Полная перестройка судебной системы не входит в число первоочередных задач.

Гнев Аанга, казалось, немного поутих, и Зуко надеялся, что тот начинает осознавать всю сложность положения.

— К тому же, — добавил он, — именно это и предписывает договор: «Наказание в соответствии с обычаями его народа». С этими словами мы все согласились.

— Но я не знал… — начал Аанг, — то есть я не думал… что это может означать именно это.

Зуко понимал это чувство. Он слишком хорошо сознавал свою молодость и неопытность, свою неуверенность и полную неподготовленность к этой роли. Насколько же тяжелее должно быть Аангу, который на четыре года моложе?

— Должен быть какой-то выход, — настаивал Аанг. — Ты можешь сделать исключение? Помиловать его?

— Я мог бы, — признал Зуко, и ему не понравился обнадёживающий свет, вспыхнувший в глазах Аватара.

— Вот и всё! Помилуй Озая, и ему не придётся умирать!

Сделав глубокий вдох, Зуко собрался с духом.

— Нет.

Аанг тяжело воспринял его отказ. Он снова и снова перечислял все старые доводы о том, что убийство — это зло, какими бы ни были обстоятельства, но так и не смог поколебать его решение. Впрочем, теперь эти доводы звучали как-то неувереннее. Аанг не вмешался, когда нескольким генералам грозили такие же приговоры, и, насколько знал Зуко, не пытался отговорить правителей Царства Земли от столь же суровых кар для своих военных преступников.

Мысль о замене приговора Озаю изгнанием полна горькой иронии, но Зуко знает: даже лишённый магии, отец слишком опасен, чтобы выпустить его из-под надзора. Советники шепчут, что помилование явит его столь же великодушным, сколь и почитаемый Аватар. Но Зуко уже слышит иное — шёпот собственного народа: «Слабость. Сентиментальность. Он не смеет взять власть. Он не смеет удержать корону». За два года его правления раскрыто четыре заговора; три из них — во имя отца. Упрямая верность Озаю — недостаток, присущий не только его детям. Терпимость к такой угрозе может посеять семя недоверия к собственной власти.

А что скажут другие народы? «Народ Огня вновь ставит себя выше закона». Столетие вражды не преодолеть за один день. Король Земли и вожди Племени Воды всё ещё смотрят на него с опаской — их народы и подавно, и не без причины. Он и сам когда-то воевал против них. Как убедить мир, что он — не Озай, если не отвергнуть Озая решительнее всех?

Мир восхищается Аангом за то, что он пощадил тирана, и в то же время требует от Зуко крови.

Несмотря на твёрдость, явленную перед Аватаром, с приближением дня казни Зуко начал колебаться. За неделю до назначенной даты он приказал писцам составить официальное помилование. Документ был готов. Зуко не хотел думать о том, что это говорит об их преданности. Бумагу доставили в его кабинет для подписи. Три дня она пролежала погребённая в бесконечном потоке дел.

Шаги Мэй прозвучали неожиданно — она вошла без стука, остановилась и обвела кабинет долгим взглядом:

— Кто устроил здесь погром?

— Что? А, да, кажется, тут беспорядок. Просто завален работой…

— Зуко, ты никогда не позволяешь себе беспорядка. И ты завален работой уже два года.

Она принялась перебирать бумаги, аккуратно складывая их в стопки — как делал он сам.

— Тебе не обязательно…… — начал он, протягивая руку, чтобы остановить её. — Дай-ка я…

Но было поздно. Она наткнулась на увесистый акт о помиловании, который он откладывал последние несколько дней. Молча взяв документ, Мэй быстро пробежала его взглядом, после чего протянула Зуко, ожидая объяснений.

— Да. Это. Просто Аанг предложил…

— И ты согласился?

— Нет! Ну, сначала нет. И сейчас нет. Но я… думал об этом?

Он постарался, чтобы последние слова не прозвучали вопросом — но правда была в том, что он и сам не знал, зачем потребовался этот акт. Он ведь никогда не собирался его подписывать. Или… всё-таки собирался?

— Ты сам этого хотел, — подытожила Мэй.

— Казалось, что да. Может быть. Не знаю.

— Зуко, — сказала она твёрдо. — Я знаю, это трудно. Но нельзя позволять себе снисхождение к отцу. Это сочтут фаворитизмом. Или, хуже, сочувствием.

— Я знаю, Мэй. И знаю, что это по-детски, но… я хотел бы, чтобы был другой выбор.

Она ушла. Зуко остался сидеть. А когда поднял голову, за окнами уже стояла глубокая ночь, и стол был приведён в безупречный порядок — поверхность сияла чистотой. Почти сияла, если не считать единственного акта, тёмным пятном лежащего на полированной столешнице. Лампы горели тускло, лунный свет лился из окна, и пустое место для подписи и печати отсвечивало жемчужно-белым. Казнь — завтра утром. Время ещё было. Если подписать, посыльный ястреб доставит бумагу за минуты. Несколько росчерков — и быстрый путь к птичнику. Так просто.

После ссоры с Аангом к нему приходила Катара. Она не осыпала его упрёками, не читала нотаций — лишь настойчиво просила простить.

— Помнишь Йон Ра? Его смерть не вернула бы мне мать. Убийство Озая не отменит войну.

— Это другое. Не месть. Справедливость.

Слова вышли какими-то чужими. Слишком тихими и неуверенными. Катара, кажется, не поверила — на мгновение в её глазах мелькнуло сочувствие.

— Это не вернёт и твою мать.

Минул год с лишним с тех пор, как его поиски закончились у надгробного камня. Её слова всё ещё саднили незаживающей раной. Если бы это был кто-то другой… но это была Катара.

— Я знаю, — ответил он после долгой паузы. — Но я должен.

Он расхаживает по кабинету — от стены к стене, снова и снова. Он разрывается между двумя половинами своей души. С одной стороны — Аватар, Катара, все, кто взывает к милосердию. Часть его самого — с ними. Когда-то его обвиняли в измене, бесчестии, неподчинении — но обвинение в отцеубийстве тяжелее всего. С другой стороны — договор и его требования, прагматизм Мэй, могила матери и холодный голос: «Страдания станут твоим учителем».

Он не хочет — но должен. Он хочет — но не может.

Зуко останавливается у окна. Смотрит на восток. Луна исчезла, но на горизонте уже брезжит бледно-розовая полоса зари. Он чувствует приближение солнца — как приближение неизбежного.

Казнь состоится через несколько часов. Закрытое действо внутри стен тюрьмы. Зрелище — последнее, что они могут себе позволить. Отцу дадут последнюю трапезу, остригут волосы, облачат в белое. Охранники завяжут ему глаза и поведут к палачу. Заставят опуститься на колени. Холодная сталь меча на миг коснётся его шеи.

Зуко гадает: испугается ли отец? Или предпочтет смерть жизни, полной позора? Проклянёт ли сына последним вздохом — или, наконец, будет гордиться им, ступающим по его стопам?

Ночь прохладна, но в кабинете душно и тесно. Акт всё ещё на столе, ждёт. Он хочет подписать его и немедленно отправить. Он хочет сжечь его и развеять пепел по ветру.

Он покидает кабинет.

В пять лет Зуко начал постигать искусство покорения огня. Через несколько месяцев учителя устроили для родителей показательное выступление.

Ничего впечатляющего: большую часть времени занимали теория и медитация. Он без запинки отвечал на вопросы, а в конце с гордостью зажёг в ладонях крошечный огонёк и протянул его родителям.

— Принц Зуко — прилежный ученик, — молвил директор школы. — Он весьма усерден. Думаю, в нём много амбиций, и мы, несомненно, однажды узрим его великие свершения.

Зуко не сводил глаз с отца всё время демонстрации. Его лицо оставалось непроницаемым — не таким суровым, как обычно, но и не теплее. Однако при последних словах уголок его рта, показалось, чуть дрогнул.

Когда наступило утро, Повелителя Огня не удалось найти. Слуги и советники в панике обыскивали дворец. Около полудня его обнаружили в маленькой приёмной, которая годами не использовалась. Он сидел на полу у входа, глядя в сторону помоста. Под глазами — тени. На лице — едва заметные следы слёз. Верх неприличия, если бы кто заметил.

В его кабинете, на столе, лежал официальный акт помилования. Он не был подписан.