Бремя (джен)

«В вопросах военных преступлений каждая страна обязана провести расследование действий своих солдат и военачальников всех рангов за последние двадцать лет. Любой солдат или военачальник, признанный виновным в чрезмерной жестокости к гражданам своей или любой другой страны, предстаёт перед судом и несёт наказание в соответствии с обычаями своей страны».

Договор о Западном Храме Воздуха, статья десятая

Минуло два года с тех пор, как отгремела война, с тех пор как Аватар одолел Озая, но даровал ему жизнь. Благородный выбор, твердили мировые лидеры. Акт высшего милосердия, достойный восхищения. Воистину, Аватар Аанг — добрый человек.

Разумеется, те же самые лидеры, составляя мирный договор, навсегда положивший конец столетней распре, без колебаний вписали в него небольшой пункт о наказании военных преступников. Судебный процесс тянулся мучительно долго, сопровождаясь бесконечными спорами, но в конце концов Озай был признан виновным — в военных злодеяниях и государственной измене. В Стране Огня за оба преступления полагалась смерть.

Едва Зуко вернулся в свой кабинет после оглашения приговора, как дверь распахнулась. Аватар ворвался в комнату, пылая праведным гневом.

— Это неправильно, Зуко! Ты не можешь просто приговорить своего отца к смерти!

Со вздохом Зуко опустился в кресло за столом. Он ждал этого спора с самой ратификации договора и знал, что тот неизбежен.

— Суд признал его виновным в государственной измене. Я не мог назначить ему меньшего наказания. Так велит закон.

— Значит, закон несправедлив!

— Уверен, ты можешь предложить немало поправок к уложению о наказаниях. Но я всё ещё пытаюсь смягчить ущерб столетней войны — и при этом не допустить краха страны. Пересмотр судебного порядка пока не входит в число моих первоочередных забот.

Гнев Аанга, казалось, поутих, и Зуко надеялся, что тот начинает видеть картину целиком.

— К тому же, — добавил он, — именно это и предписывает договор: «Суд в соответствии с обычаями его народа». С этими словами мы все согласились.

— Но я не знал… — начал Аанг, — то есть я не думал… что всё будет именно так.

Зуко понимал его. Он и сам слишком хорошо знал, каково это — быть молодым и не готовым к своей роли. Насколько же тяжелее Аангу, который на четыре года моложе?

— Но ведь должен быть какой-то выход, — настаивал Аанг. — Ты можешь сделать исключение? Помиловать его?

— Я мог бы, — признал Зуко, и ему не понравился обнадёживающий свет, вспыхнувший в глазах Аватара.

— Вот и всё! Помилуй Озая, и ему не придётся умирать!

Зуко медленно выдохнул, собираясь с силами.

— Нет.

Отказ Аанг воспринял тяжело. Он снова и снова перечислял знакомые доводы — убийство есть зло, какими бы ни были обстоятельства, — но так и не смог поколебать его решение. Впрочем, теперь слова Аанга звучали неувереннее. Он не вмешался, когда та же участь грозила генералам, и, насколько знал Зуко, не пытался отговорить правителей Царства Земли от их суровых приговоров.

В мысли заменить казнь изгнанием была соблазнительная ирония. Но даже лишённый магии, Озай слишком опасен, чтобы оставлять его без постоянного надзора. И хотя советники говорят, что помилование показало бы его столь же великодушным, как почитаемый Аватар, Зуко уже слышит иное: «Сентиментальность. Слабость. Ему не удержать трон». За два года его правления раскрыто четыре заговора; три из них — во имя отца. Упрямая верность Озаю — недостаток, присущий не только его детям. Терпимость к такой угрозе не придаст людям уверенности в правителе.

А что скажут другие народы? «Страна Огня вновь ставит себя выше закона». Столетие вражды не преодолеть за один день. Король Земли и вожди Племени Воды всё ещё смотрят на него с опаской — их подданные и подавно. И не без причины. Он сам был по ту сторону войны. Как теперь убедить мир, что он — не Озай, если не отвергнуть его решительнее всех?

И всё же... Аанга превозносят за милосердие, но от Зуко требуют пролить кровь.

Твёрдость, явленная перед Аватаром, продержалась недолго. За неделю до назначенной даты Зуко велел писцам составить указ о помиловании. Готовый документ принесли незамедлительно — о причинах такой расторопности Зуко старался не задумываться.

Три дня бумага пролежала, затерянная в бесконечном потоке дел, проходивших через его стол.

Мей сразу поняла, что что-то не так. Она вошла без стука, остановилась и обвела кабинет долгим взглядом:

— Кто устроил здесь погром?

— Что? Да, тут беспорядок. Просто завален работой…

— Зуко, ты никогда не позволяешь себе беспорядка. И ты завален работой уже два года.

Она принялась перебирать свитки, аккуратно складывая их — как делал он сам.

— Тебе не обязательно… — начал он, протягивая руку, чтобы остановить её. — Давай я…

Но было поздно. Она наткнулась на увесистый акт о помиловании, который он откладывал последние несколько дней. Молча взяв документ, Мэй быстро пробежала его взглядом, после чего протянула Зуко, ожидая объяснений.

— Да. Это. Просто Аанг предложил…

— И ты согласился?

— Нет! Ну, сначала нет. И сейчас нет. Но я… думал об этом?

Он постарался, чтобы последние слова не прозвучали вопросом — но правда была в том, что он и сам не знал, зачем потребовался этот акт. Он ведь никогда не собирался его подписывать. Или… всё-таки собирался?

— Ты сам этого хотел, — подытожила Мэй.

— Казалось, что да. Может быть. Не знаю.

— Зуко, — сказала она твёрдо. — Я знаю, это трудно. Но нельзя позволять себе снисхождение к отцу. Это сочтут фаворитизмом. Или, хуже, сочувствием.

— Я знаю, Мэй. И знаю, что это по-детски, но... я хотел бы, чтобы выбор был другим.

Вечером накануне он заперся в кабинете. Поверхность стола теперь сияла чистотой. Почти сияла. Акт тёмным пятном лежал на полированной столешнице. В тусклом мерцании ламп и льющемся из окна лунном свете жемчужно-белым отсвечивало пустое место для подписи и печати. Утро приближалось, но время ещё было. Если подписать, посыльный ястреб доставит бумагу за минуты. Несколько росчерков — и быстрый путь к птичнику. Так просто.

После ссоры с Аангом к нему приходила Катара. Она не осыпала его упрёками, не читала нотаций — лишь настойчиво просила простить.

— Помнишь Йон Ра? Его смерть не вернула бы мне мать. Убийство Озая не отменит войну.

— Это другое. Не месть. Справедливость.

Слова вышли какими-то чужими. Слишком тихими и неуверенными. Катара, кажется, не поверила — на мгновение в её глазах мелькнуло сочувствие:

— Это не вернёт и твою мать.

Прошло немногим больше года с тех пор, как его поиски закончились у надгробного камня. Её слова всё ещё саднили незаживающей раной. Если бы это был кто-то другой… но это была Катара.

— Я знаю, — ответил он после долгой паузы. — Но я должен.

Он расхаживает по кабинету — от стены к стене, снова и снова. Он разрывается между двумя половинами своей души. С одной стороны — Аватар, Катара, все, кто взывает к милосердию. Часть его самого — с ними. Когда-то его обвиняли в измене, бесчестии, неподчинении — но обвинение в отцеубийстве тяжелее всего. С другой стороны — договор и его требования, прагматизм Мэй, могила матери и холодный голос: «Страдания станут твоим учителем».

Он не хочет — но должен. Он хочет — но не может.

Зуко останавливается у окна. Смотрит на восток. Луна исчезла, но на горизонте уже брезжит бледно-розовая полоса зари. Он чувствует приближение солнца — как приближение неизбежного.

Казнь состоится через несколько часов. Будет проходить внутри стен тюрьмы. Зрелище — последнее, что они могут себе позволить. Отцу дадут прощальную трапезу, остригут волосы и облачат в белое. Охранники завяжут ему глаза и поведут к палачу. Заставят опуститься на колени. Холодная сталь меча на миг коснётся шеи.

Зуко гадает: испугается ли отец? Или предпочтёт смерть жизни, полной позора? Проклянёт ли сына последним вздохом — или, наконец, будет гордиться им, ступающим по его стопам?

Ночь прохладна, но в кабинете душно и тесно. Акт всё ещё на столе, ждёт. Он хочет подписать его и немедленно отправить. Он хочет сжечь его и развеять пепел по ветру.

Он покидает кабинет.

Зуко начал обучаться покорению огня в пять лет. Несколько месяцев спустя учителя устроили показательное выступление. Ничего впечатляющего: большую часть времени занимали теория и медитация. Он без запинки отвечал на вопросы, а в конце протянул родителям, с гордостью зажжённый в ладонях крошечный огонёк.

— Принц Зуко — прилежный ученик, — молвил директор школы. — Он весьма усерден. Думаю, в нём много амбиций, и мы, несомненно, однажды узрим его великие свершения.

Всю демонстрацию Зуко смотрел лишь на отца. Его лицо оставалось непроницаемым — не таким суровым, как обычно, но и не мягче. И всё же на последних словах уголки его губ едва заметно дрогнули.

Когда наступило утро, Повелителя Огня найти не удалось. Слуги и советники в панике обыскивали дворец. Около полудня его обнаружили в маленькой приёмной, которую не использовали годами. Он сидел на полу у входа, глядя в сторону помоста. Под глазами — тени. На лице — едва различимые следы слёз. Верх неприличия, если бы кто заметил.

На столе в его кабинете лежал официальный акт помилования. Он не был подписан.