У мертвецов нет власти (джен)

* * *

Огненная стрела ударила неожиданно.

Лейнор Веларион успел увидеть лишь короткую огненную вспышку, вырвавшуюся из хаоса битвы на Ступенях. Затем пришла боль.

Она была настолько чудовищной, что заслонила собой мир. Крики солдат, рёв драконов, запах крови и моря — всё растворилось в ослепительном пламени.

А потом наступила тьма.

* * *

Первым звуком, который он услышал, стал плач женщины.

Не тихие рыдания рабыни, не беспокойные причитания служанки, не откровенные громкие крики простолюдинки — этот плач принадлежал благородной женщине, которая искренне беспокоилась и не боялась плакать. И только вбитое с рождения воспитание не давал ей залиться безобразным горем.

 

Лаэрион Гэлталис медленно приходил в себя и именно это осознал раньше всего. Возле него плакала какая-то женщина. И кто-то — она? — держал его за немеющую руку.

Что с ним случилось? Он попытался пошевелиться и тело ответило такой болью, что ему показалось, будто его бросили на пики в раскалённую кузницу.

С губ сорвался хрип.

— Лейнор! — вскрикнула женщина. — Семеро милостивые…

Семеро? Он нахмурился — какие еще семеро? Заставил себя открыть глаза — лицо с правой стороны невыносимо жгло, а от попытки движения глаз пронзило чудовищной болью. С левым глазом ситуация была куда лучше.

Сначала всё расплывалось, потом мир начал обретать очертания: каменный потолок, гобелены, горящие свечи. Несколько мужчин в длинных серых одеждах и набором разномастных аляповатых звеньев на шее. Один из них поспешно склонился над ним.

— Милорд, вы меня слышите?

Лаэрион молча уставился на него.

Мейстер. Он не сразу вспомнил это слово. Староместкая насмешка — когда-то в Валирии подобные люди существовали как достойные писцы и лекари при богатых домах, а этот выглядел хуже большинства рабов его рода. Седой, морщинистый, отвратительно пахнущий, обряженный в серое тряпьё и совершенно лысый.

Какое отвратительное зрелище.

Кто его вообще сюда пустил?

— Лейнор? — дрогнувшим голосом повторила плачущая женщина.

Он перевёл взгляд.

Седые волосы, фиолетовые глаза, бледная кожа.

Валирийская кровь. Наконец-то хоть что-то достойное.

Женщина выглядела измождённой, её глаза покраснели от слёз. Она напоминала… Нет. Он её не знал. Да и черты ее лица не были правильными. Не были полностью валирийскими.

И всё же она смотрела на него так, словно была готова умереть за него.

Странно.

Очень странно.

— Сын мой…

Сын?

Лаэрион замер.

Что? Да как она смеет.?

Он хотел ответить. Хотел спросить, кто она такая и почему называет его сыном. Но вместо этого обнаружил, что из горла вырывается лишь слабый хрип.

А еще — он не совсем понял язык. Слова, звучавшие вокруг, были похожи на общий и высокий валирийский, и одновременно не были ими. Словно кто-то взял знакомую речь и искалечил её.

Он сумел разобрать лишь отдельные фразы. Остальное звучало чуждо.

Нелепо.

Испорченно.

Как язык рабов, ставших хозяевами.

Лаэрион почувствовал тревогу.

 

— Он меня не узнаёт, — голос женщины дрожал.

— Это неудивительно, принцесса, — ответил мейстер. — Лихорадка была очень тяжёлой.

— Но он смотрит так, будто видит нас впервые.

— Возможно, память пострадала.

Память?

Лаэрион едва не рассмеялся. Какая память? Он прекрасно помнил всё.

Свой дом. Свою семью. Обсидиановые башни Валирии, пурпурные огни драконьих кузниц, золотые купола храмов.

Небо над полуостровом и сотни драконов в нем.

Помнил запах серы над Четырнадцатью Огнями.

Помнил свой последний полёт.

Помнил…

 

Он замер.

Последний… Он уже очень давно не летал по настоящему. Его старый дракон умер десятилетия назад.

Память внезапно оборвалась. Лаэрион нахмурился. Что произошло потом? Он возвращался домой, его корабль будто летел над морем, всё было спокойно. А затем…

Ничего.

Пустота.

Чёрная бездна, после которой он открыл глаза здесь, в этом странном месте, среди чужаков. Он попытался поднять руку — тело не слушалось. И лишь сейчас он заметил повязки. Много повязок. Уже не белых, пропитанных мазями и кровью.

Покрывавших лицо.

Шею.

Плечо.

Правую руку.

Грудь.

Но дело было не в этом. Он осторожно смотрел вниз и видел небольшие пятнышки ожогов на отрытой коже левой руки, груди и торсе, которые не были укутаны тканью.

Слишком темной коже.

 

Медленно. Очень медленно в груди поднимался холод.

Это было не его тело, он понял это сразу.

Его руки были длиннее.

Его кожа была светлее.

Его плечи шире.

Его лицо…

Лицо. Лаэрион попытался коснуться щеки и на это раз смог поднять руку. Женщина тут же перехватила его ладонь.

— Не надо, — в её глазах снова появились слёзы. — Не сейчас.

Он застыл. А потом впервые по-настоящему испугался.

 

Дверь распахнулась, в комнату вошёл высокий мужчина.

Седые волосы, тёмная кожа, морщины возле глаз. И взгляд — холодный, тяжёлый, опасный. Лаэрион видел множество подобных взглядов — так смотрели привыкшие повелевать. Полководцы, адмиралы, завоеватели.

Мужчина остановился возле кровати и несколько мгновений молчал. Изучал его.

— Как он?

— Жив, — тихо ответил мейстер, кланяясь. — Пока что.

Лицо мужчины не изменилось, но Лаэрион заметил облегчение. Едва заметное, скрытое. И настоящее.

Значит, этот человек тоже дорожил прежним хозяином тела.

Интересно. Очень интересно.

— Лейнор.

Мужчина произнёс имя так, будто хотел убедиться, что оно всё ещё имеет вес. Лаэрион встретился с ним взглядом и неожиданно ощутил давление. Силу характера, волю и амбиции, которые не мог вообразить себе дорвавшийся до власти раб, простолюдин или мелкий правитель.

Этот человек будто был рождён командовать.

Лаэрион невольно проникся уважением. Совсем немного, но всё же.

— Он тебя слышит, — сказала женщина.

Мужчина долго молчал, потом кивнул.

— Хорошо.

И вышел. Без лишних слов, слёз, истерик и угроз лекарям. Словно был уверен, что его сын либо выживет, либо же умрёт. И оба варианта принял достойно.

Лаэриону это понравилось.

 

Когда комната наконец опустела, он остался один. Только огонь свечей освещал помещение, а шум моря доносился издалека.

Лаэрион смотрел в потолок.

Долго.

Очень долго.

Пытался понять, что происходит. Вариантов было немного и ни один ему не нравился.

Либо это было колдовство, либо божественная кара, либо он умер.

А если умер… То почему оказался здесь?

Почему не в Чертогах Сиракс?

Почему не рядом с предками?

Почему в теле какого-то незнакомца?

Почему среди людей, говорящих на искалеченном языке?

Почему среди дикарей, поклоняющихся Семерым?

Вопросов становилось всё больше, а ответов не было. Лаэрион медленно закрыл глаза. Впервые за свою жизнь он чувствовал себя совершенно беспомощным. И это чувство ему совершенно не нравилось.

 

А за окном шумело море, где-то далеко кричали чайки. И где-то в глубине души наследник одного из Древних домов Валирии впервые допустил мысль, которая казалась ему невозможной.

Возможно, мир вокруг действительно изменился. И если это так…

Ему придётся выяснить насколько.

* * *

Лихорадка не отпускала его долгие недели.

Первые несколько дней Лаэрион почти не говорил.

Он наблюдал. Слушал. Запоминал. И ждал момента, когда маски спадут. Любой заговор имеет предел, любая иллюзия рано или поздно дает трещину, особенно если она создана против человека, воспитанного среди Драконьих Владык.

Поэтому он терпеливо играл роль потерявшего память Лейнора Велариона. Иногда задавал вопросы, иногда путал имена, иногда делал вид, что не понимает происходящего.

Окружающие объясняли. Слишком охотно, будто действительно верили в его беспамятство.

Это раздражало и одновременно настораживало. Слишком много мелочей не сходилось, слишком последовательным был окружающий мир, слишком естественно вели себя люди.

Даже если предположить сложнейший заговор, его организация потребовала бы участия тысяч человек.

Какая бессмыслица.

 

Иногда Лаэриону казалось, что он снова летит над Валирией.

Он видел Четырнадцать Огней, видел сияющие города, слышал голоса давно умерших родственников.

Иногда ему снились драконы.

Сотни драконов. Они кружили над дымящимися вулканами, заслоняя собой солнце.

А потом небо вдруг чернело.

Земля раскалывалась. Башни рушились. Города исчезали в огне.

И драконы падали.

Падали.

Падали, падали, падали, падали, падали, падали…

Тогда он просыпался с криком, весь мокрый от пота. С ощущением, будто только что видел собственную смерть.

Снова.

И снова.

И снова.

 

Боль стала его постоянным спутником.

Каждое движение причиняло страдания. Правая рука будто горела заживо, шея ныла, кожа на лице трескалась под повязками. Даже дыхание иногда отдавалось раскалённым железом в груди.

А что не болело, то ужасно чесалось.

Мейстеры только шептались.

Лаэрион или не понимал или не слышал большей части их слов, но прекрасно видел выражения лиц — они ожидали худшего. Многие считали, что он умрёт. Сам он тоже не был уверен в обратном — тело оказалось слабым. Непривычно слабым. Не таким, как его собственное, словно принадлежало человеку, привыкшему к неге, удовольствиям и праздности.

Подобное открытие не улучшало настроения.

 

Постепенно он начал понимать речь окружающих. Общий язык изменился, но корни оставались прежними. Валирийский словно пережил долгую болезнь и вышел из неё искалеченным.

Лаэрион с трудом привыкал к новым словам. К новым оборотам. К новым названиям.

Зато вместе с пониманием пришла возможность задавать вопросы.

 

Первые дни он ограничивался немногими.

Он не собирался показывать растерянность, не собирался выдавать себя — если это была ловушка, её создатели не должны были узнать, что он заметил подмену. Если же это была правда…

Тем более не должны.

Поэтому он позволил окружающим сделать удобный вывод — потеря памяти. И все охотно в него поверили. Мейстеры, слуги. Женщина, называвшая себя его матерью. Она счасливо плакала, когда он впервые произнёс её имя.

Рейнис.

Красивое имя, валирийское, достойное. Он позволил им думать, что помнит имена — и никто не задумался о вечно болтающих слугах.

Он не испытывал к ней сыновней любви. Не мог испытывать — каждый раз слово muña вызивало горечь у него на языке. Она не была достойна этого слова — да простит его родная мать! — но постепенно начал ценить её заботу. Она не была матерью, но кормилицей? Нянькой? Пусть будет.

И она приходила каждый день, сидела возле кровати, читала книги, рассказывала истории. Старалась помочь и развеять горе.

Странное чувство.

Очень странное.

 

У него также, помимо отца — Корлиса — оказалась одна-единственная сестра — Лейна. Вот только девочка его — такого — откровенно боялась.

 

Настоящий удар обрушился на него спустя луну.

В тот день он уже мог сидеть. Слабость оставалась, но разум наконец работал ясно.

Лаэрион расспрашивал мейстера о правителях мира. Вопрос казался достаточно безобидным для человека с потерей памяти.

— Кто сейчас правит Валирией?

Старик замолчал.

— Милорд?

— Валирией.

Мейнстер долго смотрел на него. А потом осторожно ответил:

— Валирии больше нет.

Лаэрион улыбнулся.

Натянуто.

Недоверчиво.

— Плохая шутка.

— Это не шутка.

Улыбка исчезла.

— Объясни.

И мейстер объяснил.

О Роке.

О гибели полуострова.

О городах, поглощённых огнём.

О драконах, исчезнувших в пламени.

О сотнях тысяч погибших.

О двух столетиях, прошедших с тех пор.

 

Лаэрион слушал молча. Не перебивая. Не задавая вопросов. Лишь смотрел на старика.

Смотрел, пока тот не закончил, а после просто молча сидел, практически не реагируя на перевязку и слова. Не замечая ни боли, ни времени.

Двести лет. Двести оборотов вокруг солнца.

Двести.

 

Слова отказывались укладываться в голове. Той ночью он не спал.

 

Невозможно. Просто невозможно.

Валирия существовала тысячи лет. Она пережила войны. Мятежи. Извержения. Магические катастрофы. Нашествия.

Она была сердцем мира.

Вечным городом.

Несокрушимой империей.

Она не могла исчезнуть.

Не могла.

Не имела права.

— Это ложь, — голос прозвучал хрипло.

Он резко поднялся, боль пронзила тело.

Он не заметил.

Это ошибка. Подделка. Чей-то бред.

Так не бывает.

 

Ноги дрожали.

Он подошёл к окну. За окном шумело море. Другое, северное море. Небо было усеяно непривычными созвездиями.

Если это правда… Его дом давно исчез.

Его семья исчезла.

Его друзья исчезли.

Его соперники исчезли.

Его враги исчезли.

Все без исключения. Каждый человек, которого он когда-либо знал, превратился в прах.

Они были мертвы уже двести лет.

Двести лет их руины, кости и прах лежали под пеплом или покоились на дне.

Если от них вообще что-то осталось.

 

Последний Гэлталис смотрел на горизонт, который уже начинал загораться розовой дымкой, и впервые за всю свою жизнь чувствовал себя по-настоящему одиноким.

* * *

Следующее открытие оказалось не менее болезненным.

Из Драконьих Владык выжил только один род.

Таргариены.

Жалкая младшая семья, даже не входившая в число великих домов старой Валирии.

 

Когда Лаэрион впервые услышал это, он испытал облегчение.

Хоть кто-то.

Хоть кто-то сохранил наследие. Хоть кто-то должен был продолжить традиции.

А затем он начал узнавать подробности и облегчение быстро умерло.

Таргариены не просто оставили Валирию — они потеряли большую часть знаний, забыли древние обычаи, смешались с местными народами, поклонялись чужим богам, следовали чужим законам.

Правили варварами.

Женились на варварах.

Думали как варвары.

И за двести лет так и не попытались вернуть утраченное.

 

Лаэрион несколько минут просто смотрел в стену после рассказа мейстера.

Потом рассмеялся.

Тихо. Негромко. Почти безумно.

Смех быстро перешёл в кашель, а затем в долгую, тяжёлую тишину.

 

Той ночью он впервые подумал о богах.

О тех, кому молились его предки. О Золотой богине Сиракс — покровительнице любви, плодородия, музыки, танцев, вина. И возрождения.

Лаэрион помнил её храмы, помнил золотые и аметистовые статуи, помнил жертвоприношения. Помнил собственные молитвы.

Особенно одну — он просил детей.

Много лет. Снова и снова.

Просил dārilaros. Сына. Дочь.

Просил хоть кого-нибудь, но оставался бесплодным. Даже целый храм, построенный в честь богини, этого не изменил.

Тогда он считал это несправедливостью. Теперь же…

Лаэрион горько усмехнулся — возможно, Сиракс всё-таки ответила. Просто по-своему.

Очень по-своему.

Теперь он находился в теле молодого мужчины — относительно здорового и наверняка плодовитого. Наследника могущественного — да простят его предки о таких словах, применимых к Веларионам — дома.

И однажды наверняка станет отцом.

Вот только эти дети будут рождены в мире варваров.

От женщин этого мира. С кровью этого мира.

С точки зрения старой Валирии — они неизбежно грязнокровны.

Подарок богини больше напоминал насмешку.

 

Через несколько дней Рейнис застала его возле окна.

— О чём думаешь?

Он посмотрел на неё. На женщину, которая искренне считала его своим сыном и неожиданно понял, что никогда и никому не сможет сказать правду. Слухи о безумии ему были не нужны. Совсем не нужны.

Поэтому он лишь пожал плечами.

— О прошлом.

Рейнис грустно улыбнулась.

— Ты многое забыл.

Забыл? Как можно забыть то, чего не помнил.

— Да, — ложь давалась удивительно легко.

— Очень многое.

Она подошла ближе, коснулась его плеча.

— Главное, что ты жив.

Лаэрион промолчал. Потому что не знал ответа — кто из них жив на самом деле. И жив ли он на самом деле или всё ещё умирает где-то среди пепла погибшей Валирии.

 

Поздно ночью он долго смотрел на своё отражение в серебряном блюде, которое здесь называли зеркалом.

Чужое лицо.

Чужие глаза.

Чужая жизнь.

Он больше не был Лаэрионом Гэлталисом — мир похоронил этот род и этого человека двести лет назад. Теперь существовал только Лейнор Веларион.

Наследник Дрифтмарка, сын Морского Змея и таргариенской принцессы, Всадник дракона.

И единственный живой свидетель величия Валирии. Последний человек на свете, который помнил её такой, какой она была на самом деле.

Эту мысль он решил сохранить при себе.

Навсегда.

* * *